Тень прошедших дней
На следующее утро привычный распорядок дня повторился, однако не без изменений. Госпожа Мишель, обычно столь свежая и горделиво-неприступная, в этот раз выглядела болезненно бледной. Её тонкие руки, всегда отличавшиеся изящной грацией, теперь казались ослабленными, а глаза, хоть и сохраняли прежнюю глубину, теряли свой блеск.
Господин Милер заметил это раньше всех. Он с беспокойством наблюдал за сестрой, пока она, сдержанно отвернувшись, пыталась поддерживать беседу. Однако её голос звучал тихо, словно каждое слово отнимало у неё силы. Вскоре Милер принял решение:
— Тебе следует отдохнуть, Мишель, — сказал он твёрдо, но мягко.
Она попыталась возразить, но брат не терпел возражений в вопросах, касающихся её здоровья. По его приказу слуги проводили её в её покои, а сам он поспешил вызвать лекаря.
Я, охваченный беспокойством, не мог остаться в стороне. После нескольких минут колебаний я направился к её комнате. Коридор был наполнен тишиной, нарушаемой лишь редкими шорохами занавесей, колеблющихся от сквозняка. Приближаясь к покоям госпожи, я замедлил шаги, словно опасался, что своим присутствием нарушу хрупкий покой её сна.
Через приоткрытую дверь я увидел, как полашка неподвижно сидит у постели, не сводя внимательного взгляда со спящей Мишель. В её глазах отражалась тревога, которую невозможно было скрыть. Маленькое, изящное создание, обычно полное весёлого задора, теперь выглядело совершенно иначе — она не пыталась сновать по комнате, не отвлекалась, а лишь преданно сторожила сон госпожи.
На кровати, у самых ног Мишель, лежал кот Грэйс. И он был другим. Не таким, каким я привык его видеть. Ни гордости, ни надменности не осталось в его облике. Его уши были прижаты, хвост не вёл своей привычной ленивой игры, а голубые глаза, обычно полные хитрости, сейчас были печальны. Он не спал, он лишь лежал рядом, будто охраняя её в минуты слабости.
Я невольно ощутил, как сердце сжалось от этого зрелища. В воздухе повисла тяжесть, невидимая, но ощутимая. Я чувствовал их боль. Боль молчаливую, невыраженную в словах, но отражённую в их взглядах и жестах.
Где-то вдалеке скрипнула дверь — вероятно, это был лекарь, спешащий к больной. Я остался в тени коридора, наблюдая за сценой, которую, казалось, никто, кроме меня, не должен был видеть.
Я не знал, что именно чувствовал в тот момент, но одно было ясно: впервые мне стало по-настоящему страшно за госпожу Мишель.
Спустя несколько часов, проведённых в размышлениях, я не смог преодолеть беспокойство, терзающее моё сердце. Нечто неуловимо странное скользило в воздухе, словно призрачная тень, таящаяся в уголках этого дома. Госпожа Мишель, хоть и слаба, находилась под надзором слуг и лекаря, но меня не покидало ощущение, что она была оставлена в каком-то неведомом одиночестве.
Особенно удивило меня поведение господина Милера. Он, столь заботливый во всех иных вопросах, почему-то не нашёл нужным заглянуть в покои своей сестры. Он не спрашивал о её самочувствии, не проявлял обычного братского участия. Такое равнодушие казалось мне необъяснимым, и, чем дольше я размышлял, тем сильнее крепла тревога.
В конце концов, решившись, я направился к её покоям.
Дверь отворилась медленно, и я осторожно шагнул внутрь. В комнате царил полумрак. В тяжёлых складках портьер прятался дневной свет, оставляя лишь узкие полосы, что мягко ложились на ковёр и обивку мебели. Воздух был наполнен слабым ароматом лекарственных трав, перемешанных с тонким цветочным запахом её духов.
На постели, опираясь спиной на высокие подушки, лежала госпожа Мишель. Она выглядела ослабленной, но в глазах всё ещё плясал тот самый лукавый огонёк, который всегда сопровождал её взгляды. В её руках покоилась книга, которую она, кажется, лишь изредка перечитывала, большей частью предаваясь раздумьям.
Она заметила меня сразу же и приподняла голову.
— Какой же вы настойчивый, сударь, — произнесла она тихо, с лёгкой насмешкой в голосе. — Должна ли я благодарить вас за беспокойство или же упрекнуть за излишнюю любознательность?
— Скорее принять мою обеспокоенность, мадемуазель, — ответил я, подходя ближе. — Ваше самочувствие вызвало тревогу. Надеюсь, вам стало лучше?
Она усмехнулась, но эта усмешка показалась мне усталой.
— Как видите, я ещё не ушла в мир иной. Хотя, возможно, вам, как художнику, была бы интересна и моя посмертная маска?
Я нахмурился.
— Уж не думайте, что я настолько бесчувственен.
Мишель закрыла глаза на мгновение, затем чуть заметно вздохнула.
— Простите, это была всего лишь шутка, — сказала она примирительным тоном. — Но скажите, сударь, что же вас так беспокоит?
Я помедлил, выбирая слова, но решил не скрывать своих мыслей.
— Господин Милер… он не заходил к вам, не так ли?
На лице её промелькнуло неуловимое выражение — не то грусть, не то усталость, а может, и вовсе нечто иное, что я не сумел разгадать.
— Вы наблюдательны, — произнесла она после короткой паузы.
— Это просто удивительно. Ведь он ваш брат.
Она улыбнулась — но улыбка её была пустой, без искреннего тепла.
— О, я уверена, что брат испытывает ко мне должное родственное расположение, — её голос был лёгким, но я уловил в нём странную ноту. — Однако у каждого из нас есть свои дела и заботы. Иногда даже самые близкие люди могут оказаться дальше, чем кажется.
Я всмотрелся в её лицо, пытаясь понять, что скрывается за этими словами.
— Вы говорите загадками, мадемуазель.
Она чуть приподняла голову, изучая меня с интересом.
— А вам непременно хочется найти во всём разгадку?
Я кивнул.
— Человеческая натура такова. Когда перед тобой тайна, трудно от неё отступить.
Мишель улыбнулась, и на этот раз в её глазах мелькнуло что-то тёплое.
— Тогда будьте осторожны, сударь, — сказала она тихо. — Тайны порой опасны.
Она отвернулась, делая вид, что снова углубилась в чтение. Я понял, что больше вопросов сейчас задавать не стоит.
Оставив её в покое, я покинул комнату, но мысли мои остались там, рядом с загадочной госпожой Мишель, чья улыбка скрывала слишком многое.
Мишель, глядя в окно, задумчиво пробежала пальцами по краю страницы своей книги. Затем, чуть приподняв голову, она тихо, почти шёпотом, произнесла:
Девять кукол в ряд стояли,
Девять судеб в них скрывались.
Первая — прекрасной слыла,
Но гордость её погубила:
Её кожу сорвали без жалости,
Чтоб все увидели её истинное обличье.
Вторая — разумом блистала,
Но ум её был ей в тягость:
Теперь в её голове пустота,
Как в давно заброшенной книге.
Третья — гневом пылала,
Но огонь обратился против неё:
В жарких объятиях пламени
Она нашла свой конец.
Четвёртая — пуглива была,
И страх её сделал добычей:
То, что ей было дороже всего,
Забрали у неё так легко.
Пятая — пренебрегала почтением,
Но манерам её научили:
Теперь безголосая, немая,
Она вежливо молчит.
Шестая — глупа и беспечна,
Но перед концом прозрела:
В миг последнего вздоха
Поняла всё, что было скрыто.
Седьмая — нарядна, изящна,
Но счастья в ней не было вовсе:
Лишь в миг своей гибели
Она вдруг улыбнулась.
Восьмая — скучна и бледна,
И кончина её была так же уныла:
Без драмы, без скорби, без смысла,
Как жизнь её до того.
А девятая…
Мишель внезапно прервалась и хихикнула, прикрыв губы рукой. В её глазах вспыхнул лукавый огонёк, как будто она собиралась поделиться чем-то забавным, но нарочно тянула момент.
Я настороженно всмотрелся в неё.
— Девятая кукла? — спросил я осторожно.
Она чуть склонила голову набок и, подавшись вперёд, произнесла почти шёпотом:
— Мой брат думал, что девятая — мёртвая кукла…
Она сделала небольшую паузу, явно наслаждаясь ожиданием, а затем, улыбнувшись, добавила:
— Но нет. На самом деле девятая кукла жива.
После этих слов комната вдруг показалась мне на несколько градусов холоднее, а сама Мишель — ещё более загадочной, чем прежде.
Я невольно задержал на ней взгляд. В её глазах всё ещё тлел тот же лукавый огонёк, но лицо оставалось спокойным, словно и не было сейчас этой зловещей паузы, словно её слова о девятой кукле не оставили тонкий след холода в воздухе.
— Так вот, — продолжила она с прежней непринуждённостью, аккуратно поправляя складки на своём платье, — о чём мы говорили до этого? Ах, да, вы хотели узнать, отчего я так люблю стихи.
Её голос звучал ровно, спокойно, будто ничего странного только что не произошло. Казалось, это было всего лишь легкомысленное развлечение, невинная игра ума, но невидимая тень её слов всё ещё лежала где-то между нами.
Я сглотнул, но сохранил самообладание.
— Да, именно, — сказал я, стараясь не выдать своих мыслей. — Ваши стихи, госпожа Мишель, исполнены тайны. В них больше загадок, чем ответов.
Она улыбнулась — чуть, едва заметно, уголками губ.
— А разве не в этом их прелесть? Разве искусство не должно будить мысли, а не кормить их готовыми истинами?
Её голос был мягким, почти игривым, но в этой легкости крылось нечто иное.
— Истина важна, — заметил я, изучая её лицо.
— Истина? — переспросила она, лукаво приподняв бровь. — А вы уверены, что истина вообще существует? Или, быть может, она всего лишь очередная кукла среди прочих?
С этими словами она склонила голову набок, глядя на меня с любопытством, но прежде чем я успел ответить, она уже перевела разговор в иную плоскость, как будто и не было всей этой странной беседы.
— Вы ведь обещали мне сегодня показать новый эскиз, не так ли? Или же мне стоит напомнить вам об этом?
И всё. Всё сказанное прежде — стихи, девятая кукла, холодок её голоса — исчезло, будто лёгкий туман, рассеивающийся под первыми лучами солнца. Госпожа Мишель вновь была той самой леди, чьи капризы, загадки и тонкие игры разума стали для меня уже привычны.
Но где-то в глубине души я знал: эта ночь оставит во мне след.
Прошла неделя. Воспоминание о том странном вечере постепенно растворялось в череде дней, оставляя после себя лишь лёгкий, едва ощутимый след в глубине моего разума. Госпожа Мишель шла на поправку — с каждым днём её шаг становился твёрже, а щеки вновь наполнялись румянцем. Я навещал её ежедневно, и наши беседы, хоть всё ещё наполненные её характерными загадками, становились всё более тёплыми, а, быть может, и доверительными.
Однажды, когда я вошёл в её покои, она сидела у окна, лениво проводя пальцами по шерсти Грэйса, который устроился у неё на коленях. Свет вечернего солнца золотил её волосы, и в этом свете она казалась почти неземной.
— Вы знаете, милостивый сударь, — заговорила она, не поднимая на меня взгляда, — иногда мы слишком легко доверяем тем, кого считаем близкими.
Я посмотрел на неё с лёгким удивлением.
— Разве не естественно доверять тем, кого мы знаем?
Она хмыкнула, её пальцы чуть крепче сжались на спине кота, отчего тот недовольно пошевелился.
— Знать и видеть — вещи совершенно разные, — протянула она задумчиво. — Иногда даже самые очевидные истины оказываются маской.
Она подняла на меня взгляд — ясный, спокойный, но в глубине его таилась тень.
— Скажите, что вы думаете о моём брате?
Я нахмурился, не сразу понимая, к чему она клонит.
— Господин Милер — человек чести, внимательный хозяин дома и заботливый родственник. Разве не так?
Мишель снова хмыкнула, на этот раз с лёгкой насмешкой.
— Человек чести… как много скрывается за этими словами. Вы так легко доверяете тому, что видите?
Она посмотрела в окно, задумчиво следя за пролетающими птицами.
— Иногда люди не те, кем кажутся, — наконец сказала она, произнося каждое слово медленно, словно смакуя их. — Будьте осторожны, сударь. Быть может, то, что вам кажется прочной землёй, на деле — лишь тонкий лёд над глубокой тьмой.
Я хотел спросить её, что она имеет в виду, но она лишь загадочно улыбнулась и перевела разговор на другую тему, словно ничего необычного и не говорила.
Но её слова, даже несмотря на их завуалированность, поселили во мне странное беспокойство.
Я начал замечать разительные перемены в госпоже Мишель. Её холодная сдержанность, некогда обрамлявшая её словно невидимый панцирь, постепенно уступала место мягкости, почти теплоте. Она более не встречала меня ледяным взглядом и равнодушием, напротив — при каждом моём приходе в её глазах мелькало нечто похожее на радушие, пусть и прикрытое привычной ей завесой загадочности.
Разумеется, её манера говорить загадками никуда не исчезла. Временами она по-прежнему облекала свои мысли в туманные аллегории, но теперь я чувствовал в этом не столько насмешку, сколько некую игру, в которой она позволяла мне участвовать. Более того, порой она сама поддерживала темы, что прежде её не интересовали, и это ещё сильнее убеждало меня в том, что её отношение ко мне изменилось.
Так мало-помалу между нами устанавливалось едва уловимое, но ощутимое доверие. А вместе с ним в моём сердце зарождалось что-то большее, что я пока не осмеливался осознать.
Кот Грэйс, сей надменный и горделивый страж своих владений, чей взор нередко был исполнен подозрительности и явного превосходства, наконец начал ослаблять свою непреклонную бдительность. Видя, что его хозяйка более не встречает меня холодом, но напротив — проявляет ко мне расположение, он, словно истинный придворный, позволил себе последовать её примеру.
Я замечал, как с каждым днём его взгляд становился менее суровым, как он уже не спешил горделиво отворачивать морду, едва я останавливал на нём свой взор. Он более не стремился выказать мне своё пренебрежение и даже, осмелюсь сказать, стал принимать моё присутствие как нечто допустимое. И когда в один из вечеров он соизволил улечься неподалёку от меня, хотя и с присущим ему величием, я понял — уважение этого своенравного существа было мною завоёвано.
А это, пожалуй, можно было считать истинным триумфом.
Всё шло своим чередом, дни текли ровно и спокойно, и, казалось бы, ничто не предвещало тревог. Однако слова госпожи Мишель, произнесённые ею в той странной, полуигривой, полунасмешливой манере, не давали мне покоя. Они, подобно тени, вкрадчиво и незаметно закрались в мои мысли, отравляя их сомнением.
Я пытался убедить себя, что то была лишь прихоть её загадочной натуры, что она, быть может, лишь желала испытать меня или развлечься моей озадаченностью. Однако чем больше я размышлял над её словами, тем сильнее ощущал, как нечто неясное, неуловимое подтачивает моё доверие к господину Милеру.
Сомнение, как гость незваный, поселилось в душе моей, и всякий раз, когда я оказывался рядом с господином дома, я невольно ловил себя на том, что всматриваюсь в него внимательнее, ищу в его речах, в его взгляде, в движениях малейшие признаки скрытого смысла. Но что именно я надеялся обнаружить — я и сам не знал.
Как и предсказывали все, Мишель вскоре оправилась от недуга, и её здоровье вновь стало крепким. Вновь её шаги наполнили дом привычным звуком, а её голос стал вновь звучать с прежней ясностью, как будто тень болезни никогда не касалась её. Быстро восстанавливаясь, она вернула себе свою привычную манеру поведения — загадочную, хрупкую, но в то же время дерзкую, как всегда.
Всё в её облике вновь казалось неподвластным времени. Даже её взгляд, как прежде, был полон тайны, а улыбка — игривой и немного насмешливой. Я же, несмотря на то, что её восстановление и возвращение к прежнему состоянию радовало меня, не мог избавиться от того странного чувства, которое время от времени наводило на меня её слова. Но, как бы то ни было, наше общение вновь приобрело прежнюю лёгкость, а разговоры с ней стали менее напряжёнными, как будто всё, что происходило до этого, было лишь тенью, забытым призраком.
Господин Милер, по-видимому, тоже не заметил перемен, продолжая вести себя с братом как прежде, сдержанно, но внимательно, что всё же несколько настораживало меня. Я продолжал, как и прежде, наблюдать за каждым их действием, но внутри меня ощущение дискомфорта по отношению к господину Милеру продолжало оставаться, хотя я уже научился не показывать этого на виду.
И вот, когда Мишель вернулась к своей привычной жизни, мы, как и прежде, были снова окружены её загадками, её причудливым миром, который манил и одновременно отпугивал. Всё было как раньше, и, несмотря на восстановление госпожи, невидимая нить недосказанности и тайны продолжала связывать нас в этот зыбкий, но столь заманчивый мир.