Глава 20. Проклятье.

Неделю назад.

Это абсолютно странное ощущение, когда ты что-то делаешь или когда занят делом, любым делом, или взять, например, занятия, хобби, в которые ты намеренно погружаешься так глубоко и никак не можешь выйти из состояния потока, отвлечься; так, что перестаешь замечать мир вокруг себя. Время, кажется, начинает течь с невероятной скоростью, будто бежит куда-то скорей, далеко от нас, где не будет жалких людишек, что тратят его так напрасно. Ты сидишь, ковыряешься в какой-то мелочевке, выводишь аккуратнее буквы или следишь за чьими-нибудь движениями, но ты не имеешь права ни на секунду, чтобы отвлечься. Всё твое внимание отдано этому долгому и томительному делу, которое ты обязан выполнить максимально качественно.

А еще опасно, когда кто-то внезапно оказывается рядом, или что-то издает странные звуки и тем самым пугает тебя. В этот момент мы такие же беззащитные, как кошки перед огурцами. Нас не просто легко напугать, нет. Нас легко ликвидировать, не заставив нас даже понять, что произошло и кто нас оставил наедине с Богом.

В такие минуты мы буквально остаёмся наедине с Богом, доверяя ему наши жизни и внутри молясь, чтобы никто, абсолютно никто не покушался на нас. Мы можем и дальше работать, забыв о важных жизненных потребностях, но, как ни крути, мы ни за что не захотим остаться в гробовой тишине одни, почему будем разбавлять её музыкой или своими словами. Мы не останемся в темноте, почему включим сотни светодиодных лампочек даже там, где нас нет. Мы не останемся одни, запертые в комнате, почему скорее прижмём к себе игрушку или домашнее животное.

Находится одному так же страшно было и Вадиму, который поэтому каждый раз бежал в почти, повторюсь, почти всегда полную людьми комнату активистов. Аня, затыкавшая уши наушниками с игравшей в них классикой. Матвей, который рядом с собой всегда держал самое ценное, что у него оставалось в этой пустоши: книги.

Эту историю можно было опустить и вовсе не рассказывать, но, боюсь, это бы не понравилось Матвею, Ане, Паше и остальным причастным в целом ко всем этим приключениям.

Это были дни, когда вся работа шла невероятно медленно и быстро одновременно. Какие-то детали уже успели найти, чтобы сделать шашку или «компрометирующее доказательство», а какие-то ещё только были в планах поиска в этой большой и страшной школе.

Любая вылазка была опаснейшим мероприятием. Все пытались держаться вместе. И в тот день, когда все были на уроках, а Матвей, держа на коленях все три книги, паял что-то в телефонах, камерах и пластиковом коробе с химикатом для парогенерации, не ожидая гостей и мурлыкая какую-то странную колыбельную мелодию, свернув губы трубочкой, услышал скрип двери.

К нему на склад пришла Аня, сбежавшая с математики Заменской и теперь стоявшая на пороге «базы».

Бывает так часто, что очень сложно сказать, чем красив человек. Нет, в случае с Аней и так видны её волосы, тонкая, королевская фигура и простое, чистое лицо. Но была в ней какая-то такая вещь, что отличала её от одноклассниц. Та, что как бы заставляла вспоминать иногда Матвея об этой прекрасной девушке, смотреть на её лицо, невероятно восхищаться и думать, а что же в ней такое особенное? Чем она так таинственно и заманчиво? Сокровенна?

Может, пахнет она как-то иначе? Нет, Матвей её не нюхал. Может, она харизматична? Навряд ли можно назвать изгоя харизматичным. А может быть, она очень умна и восхищает парня своим изяществом не только внутри, но и снаружи?

Нет. Она была совершенно обыкновенной, на вид, девушкой, не примечательной, ведь другие в ней не находили столь сверхъестественного, как Морозов.

Мысли об особе вновь стали тяготить голову мальчишки и отвлекать от рутины. Невольно он уходил мыслями и сознанием в глубь разума, а ещё, кажется, сердца. И, немного лавируя, парень, будто в подземной реке, тихо задавался романтическими вопросами, на которые никто в горящей пустоте не мог дать ответ.

— Аня, — раздалось в тишине. Девочка обернулась.

— Да? — тихо и ласково она спросила, посмотрела на Матвея, увидев что-то знакомое в его взгляде, опустила голову.

— Ты... — мальчишка очень стеснялся, — ты красивая.

— Спасибо, — робко выдавила из себя Инна, «сглатывая» ком в горле.

Повисло неловкое молчание, которое сопровождалось нервным постукиванием то ли пальцев по столу, то ли пяткой об пол пятиклассником. Оба знали, что нужно сказать, оба имели собственное представление друг о друге и, возможно, даже знали, что именно между ними таилось, но не могли решиться. Для каждого из них это было не совсем правильным или своевременным.

«Давай...», «Прости...» — одновременно сказали Матвей и Аня соответственно.

— В смысле? — переспросил Матвей, не поняв Инну. — За что ты извиняешься?

— А ты что предлагал? — спросила в ответ девушка.

— Я хотел предложить общаться чаще... Ты какая-то молчаливая и незаметная... — ответил мальчик, на что девушка провела ладонью по столу, как бы собирая пыль, и вздохнула.

— Прости... — подождав секунду, продолжила она также тихо и даже виновато. — Мы не можем быть больше чем друзьями.

— Но мы ещё даже не успели как следует подружиться! Меня зовут Матвей... — Морозов протянул руку, чтобы пожать бархатную ладонь леди.

— Прости... — Аня встала из-за стола и подошла к шкафу, стала теребить какую-то коробочку левой рукой, а правой провела тыльной стороной ладони по глазам, — ничего у нас не получится.

— Но мы можем попробовать, — настаивал пятиклассник.

— Матвей, — сказала Инна, а мальчик напрягся: его редко называли по имени, — ты очень хороший мальчик, но, — вновь вздохнув и втянув в себя слёзы, дребезжа взрослым голосом и коленями, совсем тихо она сказала, — я не подхожу тебе.

— Прости, но ты же мне нравишься.

— И ты... Прости... Ты... Я... — девочка растерялась: её глаза метались, пытаясь зацепиться за хоть что-нибудь, руки иногда вздрагивали, барахтаясь в подземной реке эмоций Матвея, зубы постукивали от холода и страха сказать не то, слёзы наворачивались. — Прости, но тебе будет больно...

— Я терплю боль, — слова Матвея стали словно громким ударом колокола в голове девушки.

— Ты... ты хороший... Правда. Но я не смогу... Не смогу, — она подняла голову и посмотрела на Матвея, — я не смогу с тобой дружить, как ты. Ты дружишь по-другому. А я... — задыхаясь от слёз, она еле сказала, — одна.

Аня отошла от шкафа и, сделав пару шагов, она быстро открыла дверь, посмотрела на шокированного мальчишку, сказала едва слышно «прости» и вышла, захлопнув дверь. Матвей со всей силы стукнул ногой об ножку стола, но попал пальцем и, согнувшись от боли, заскрипел и тоже пустил слезу:

— Да что же это такое!

Нагнувшись и качаясь то вверх, то вниз, он ужасно злился на себя, удивлялся и был сильно расстроен произошедшим. Раньше ему не приходилось так долго общаться с девушками, а сейчас, впервые попытавшись признаться в чувствах и выразить хоть что-то, он увидел лишь слёзы и получил «прости».

И вновь Морозов вспомнил о Вадиме, вспомнил о том, как он встретил Аню со слезами, со слезами радости и интереса встретил Соколова и провожал его в слезах ярости и желания мести, а сейчас он смотрел на дверь, выходившую в коридор, думал о словах Инны и иногда приговаривал: «проклятье...»