Эпилог

На песчаном берегу широкого и уходящего в даль озера сидели, перекинув ноги через край земли, Матвей Морозов и его отец. Подняв подбородки, они смотрели в сторону леса, распростертого чуть ближе горизонта и пылающего в алом зареве уходящего на ночь в свою колыбельную малютки Солнца. Смотрели и молчали, вслушиваясь в вечернюю природную тишину, которая лишь изредка разбавлялась криками чаек и лопающимися пузырьками воздуха, выпускаемыми веселыми мальками рыб. Они дышали изредка, но каждый их вздох был глубок и вбирал всю палитру запахов и вкусов сибирской травы.

— Ты знаешь, папа, — тихо, боясь нарушить гармонию природы, сказал Матвей, обратившись к отцу.

— Я тут недавно узнал очень интересный факт...

— Интересно узнать, — промолвил отец, не отрывая взгляд от неба, медленно заполняемого ночными путниками.

— Я слушал аудиокнигу, и там учёные рассказывали, что, представляешь себе, наша вселенная устроена как наш мозг!

— Интересно... И что тебе это дало? — сказал отец и повернул голову в сторону сына.

— Ну как же! Я вот замечал, что, когда мне грустно, небо в облаках, а когда радуюсь — солнце, — сказал искренне Матвей, выбросил из рук камень, который он держал до этого, и повернулся к папе.

— А когда я плачу, идёт дождь...

— Много, видно, ты плачешь, Матвей.

— Ты не понимаешь, папа! Если в нашей вселенной есть такой я, от плачущего которого идёт дождь, то, значит, и в моей голове, моей вселенной фантазий и полётов существует такой же мальчик, как я! Который, когда плачет, вынуждает плакать меня, а я нашу вселенную...

— А ещё, когда я плачу, плачет мама... Это редко бывает, но бывает! Ты только вдумайся! Это же есть такой человечек, который способен заставить плакать меня, маму и всю вселенную!

— Если бы я нашёл этого человечка, я бы посадил его на астероид и отправил скитаться далеко по вселенной, но только чтобы он не был внутри моего сына и не заставлял плакать его, меня, мою жену и... небо... — сказал отец и глубоко выдохнул. Поднял голову и посмотрел в бесконечное синее ночное море. В море, где мог плавать тот самый пленитель чужих слёз.

— Звезда упала! — крикнул Матвей и, тут же опомнившись, замолчал, как бы пытаясь вернуть громкого воробья и пустить медленнее и тише.

— Ты знаешь, папа. Не надо его убирать из моей головы. Он же тоже человек, и ему тоже хочется жить. А что в космосе? Он просто задохнётся, и... где-то будет плакать другой человечек, у которого далеко в космосе задохнулся и навсегда остался любимый сыночек.

— Ты прав, — сказал отец и положил правую руку на своего сына, слегка прижав его к себе и поцеловав в макушку.

— И что же мы будем с ним делать? — спросил папа спустя считанные секунды неловкого молчания великого суда.

— Покажем ему звёзды, падающие с неба и слёзы, летящие с облаков. Может, тогда он перестанет хотеть плакать, ведь ему будет не так одиноко?

— Ты — великий человек, — сказал отец, встал, посмотрел на бесконечно дырявое синее одеяло из звёзд, планет и слёз, подал руку сыну и сказал:

— Ну что же, Матвей! Время смотреть нам самим на звёзды!

— Но сначала ужин? — спросил Матвей.

— Но сначала ужин.

Оба встали и чуть ли не держась за руки и находясь на грани, чтобы самим не заплакать, быстрыми шагами направились к палатке, где за ними наблюдала мать и, сняв очки, спеша вытирала платком уголки глаз.

А в чистом синем небе продолжали падать звёзды, продолжали гореть другие, и казалось, что всех этих звёзд и планет столько же, сколько человеческих душ было на нашей планете и даже больше. И, казалось, все они смотрели на эту крохотную колыбель человечества и горько плакали, чуть-чуть улыбаясь и держась за руки в созвездиях, как бы говоря: «Мы всё видим, всё слышим. Мы с вами!»

Конец истории.