Глава 25. Что? Где? Зачем?

Спустя один месяц.

Они по старой традиции сидели в этом тёмном и старом помещении. Их волновала новая жизнь, потрясённая этимим событиями, случившимися под землёй. Они молча сидели и смотрели друг на друга: боялись напомнить друг другу хотя бы одним словом о том страшном дне.

— Каникулы через месяц... — первым прервал тишину Матвей.

— Даже не верится, скоро экзамены, — выдохнул Паша.

— Как будто вчера был только сентябрь, — сказал Арсен.

— К счастью или к сожалению, его больше не будет, — после того как он сделал глубокий вздох, произнёс Ермаков.

— Ну и ладно! Жизнь-то налаживается! — воскликнула Таня.

— Согласна, — подхватила Аня, — меня перестали избегать одноклассники.

— На меня теперь смотрят по-другому, — тихо прошептала Белла, — теперь с удивлением.

— Липов мне вчера пожал руку, — промолвил Тимофей.

— Что? — удивились все.

— Нет, это правда удивительно и хорошо! — улыбнулся Павел.

— Значит, всё было не напрасно? — обрадовался Морозов.

— Конечно да! — ответил Арсен.

— Как говорил «Доктор Ливси», — облокотился на плечо Матвея стоявший рядом Ермаков, — всё, что ни делается, — всё к лучшему.

— Истину глаголишь! — сказал Матвей, и друзья рассмеялись.

Все переглянулись уже не такими серьёзными взглядами. Может, страх и не отступал от их сердец, но на время притих, уступив место жизнерадостному детскому смеху. И пусть этот смех был чем-то редким в этой школе, пусть взрослые редко издавали что-то столь завораживающее, друзья по-своему, по-детски ликовали. Это была победа детства над старостью, это была победа над самим собой, это была вера в будущее, спрятанное за непроглядной толщей школьных стен.

— Слушайте, — обратилась Белла к весёлым ребятам, — а у нас кружок-то теперь будет?

— Ну, Оркида не уволили, значит, будет, — ответил Паша.

— Да кто же его такого знает? — задумчиво и не желая верить в слова друга, говорил Матвей.

— Время покажет, — успокоил всех Ермаков, — но вот в чём я уверен: никто нам больше не запретит встречаться...

— Если только опять бомбу не будем делать, — иронизировал Тим, но все всё прекрасно поняли и в ответ улыбнулись.

И кто бы мог их теперь остановить. Нет, план «Справедливость» — это прошлое. Кто мог остановить друзей от их встреч, от их общения, от их игр? Теперь никто бы не осмелился к ним подойти и ближе вытянутой руки. Хоть изгои и были по-прежнему похожи на школьную мафию, они стали своего рода джентльменами, уважаемыми в этом предвзятом обществе. Джентльменами, имеющими выпрямленные спины и уверенную походку, и взглядом не «за две тысячи ярдов», а с целью светлого реального будущего.

— Теперь мы можем видеться везде? — удивлялась Таня.

— Да, и общаться везде, где захотим, — сказала Аня.

— Но мы же не перестанем общаться? — спрашивал у всех Морозов, — мы не встречались уже почти месяц... Это лишь начало?

— Успокойся, Матвей, — начал Павел, — всё нормально. Как бы мы встречались, пока шло дело? А сейчас всё в порядке. Жизнь другая.

— Мы ещё одной ногой там, — сказал Тим.

— Эта лужа нам по колено, — подхватил Арсен, — я не чувствую себя изгоем. Я стал другим. Свободным.

— Да! Свобода! — неестественно искренне воскликнула ранее грустная Таня, — я чувствую себя... птицей!? Это необычно...

— Слушайте, — вспомнил Ермаков, — сегодня, как всегда, мы в последний момент. Что? Где? Когда? Пойдёмте? Заодно повеселимся... Там нам некого бояться.

— Заодно на активистов посмотрим, — оценил Арсен, — мне нравится эта идея!

Все встали из-за стола и начали искать в темноте свои портфели.

— Я даже играть-то не умею, — разочарованно сказала Таня.

— Ничего, научим. Думать не надо уметь, — улыбнулся Тимофей.

— Я уступлю место, — сказал Морозов, вспомнив правила игры.

— В этот раз уступать никому не придётся, — в проходе, где сквозняк поднимал его волосы, говорил Паша.

Почти все вышли со склада, но последними оказались Аня, которая почему-то не торопилась, и Матвей, который никак не мог покинуть «старый дом». Юноша разглядывал полки, смотрел на пыльные коробки и словно искал то ли ответ на вопрос, то ли новую загадку, которая увела бы его в другой мир.

— Матвей... — обратилась Инна.

— Да... — отвлечённо сказал Матвей.

— Ты знаешь... Ты какой-то другой, — юноша повернулся на эти слова к девушке, заставив её раскрыть свою тайну, — нет! Я не в том смысле, что ты плохой! Просто... Наверное, сложно было искать... правду?

— Честно говоря... — он выдохнул, — я и не заметил её. Её нет. Её нельзя потрогать. Только если человека, — его схватила дрожь.

— Человека?

— Ну... Искать правду сложно... А ещё сложнее искать правду человека. Сложно искать оправдания, когда они не нужны. Но сложнее что-то или кого-то... терять.

— Наверное, ты очень сильный, Матвей.

— Спасибо... Ты тоже сильная, раз ты...

— Да. Благодарю. Я знаю, — Аня немного помолчала, а потом завершила, — но ты по-другому сильный. Ты смог пойти один к Заменской, не зная, что внизу. Ты смог один заниматься с ней и вообще. Ты смог стерпеть потерю друзей... Друзей, с которыми ты был честен. Я видела...

— Но ты ведь тоже...

— Нет. У меня не было друзей, — она пустила слезу, которая могла бы смыть её тушь, но Инна больше не пользовалась косметикой, — ты повлиял на нас очень сильно. Ты изменил нас. Это твоя сила!

Матвей кивнул и не стал ничего говорить, соблюдая искреннюю тишину. Но Аня, почти собравшись с мыслями, чтобы уйти, повернулась опять к юноше, посмотрела на него:

— Привет, меня зовут Аня. Давай дружить?

Морозов улыбнулся во все двадцать четыре зуба. Выпрямился, поправил пиджак, как настоящий мужчина, протянул руку: — Дружба. Я — Матвей.

Оба вышли весёлыми и слегка плачущими то ли от радости, то ли от жалости друг к другу. Оба шли по коридору, оставив позади себя тёмный склад с выключенным светом и слегка приоткрытой дверью. Матвей и Аня вместе с друзьями навсегда оставили это в меру загадочное и сокровенное помещение прошлому. Оставили школе, её вечным духам, оставили на сохранение или на гниение, как дань земле или богам, вновь духам, как сделал это до них «обречённый активист».

Мимо шедших в актовый зал учеников ветеранами ковыляли тот самый знаток жизни «Доктор Ливси» и психолог. Они шли по тому же узкому коридору, по которому толпа детей и учителей бежали в подвал. Они шли по коридору с сотнями картин. На них были изображены люди разных эпох, но все они смотрели и на учеников, и на учителей как-то укоризненно, с натянутой улыбкой. Их рты были склеены маслом и акрилом, но в глазах, уставших и видевших всю историю школы, виднелось сомнение, неоднозначность, а порою и разочарованность. И даже на двух взрослых людей они всё также горько смотрели и жаждали справедливости и по-настоящему серьёзного урока.

Оба остановились.

— И знаете, — начал Андрей Степанович, — он всё-таки его сын. Мне дети рассказывали слухи и легенды. Аж мурашки по коже! Вон до чего. Понимаете?

— Понимаю, — выдохнула Ольга Владимировна, — я тоже удивилась, прочитав его отчество. Никитич... Но как? Мы же с Никитой проработали тогда травму.

— Если его назвали «обречённым активистом», значит ли это, что он всё-таки проработал травму? — риторически спросил Прохоров.

— С виду да... А что за «обречённый активист»? Это легенды ваши? Н. П.?

— Он самый. Давно ещё говорили про «Наследника проклятья», — «Доктор...» рассмеялся, — вы знаете! Его даже боялись. Это как...

— Неизвестное...

— Что?

— Мы боимся неизвестное же. И ваш...

— Да. Боялись его. Кто-то ждал, и для них он был спасением, как и сам «обречённый активист».

— Например? — интересовалась Кузнецова.

— Галина Ивановна Домникова. Она и по сей день ждёт такого чудотворца...

— Удивительно... — выдохнула женщина, — видимо, Никита сделал ей что-то хорошее.

— Было бы удивительно, если бы сделал плохое. Вы знаете, — обратился Андрей Степанович вновь к психологу, — как бы все мы ни обижались на него, но он нам как сын. Пусть и не первый, но сын. Мы его любим по-своему...

— Не только вам... — тихо шепнула женщина, повертела головой, поманила рукой мужчину, и снова оба взрослых стали идти по галерее прошлого, — и всё-таки у него даже фамилия другая...

— Да. Но пусть это не вводит нас в заблуждение, — сказал «Доктор Ливси».

— Увы, но это решать не нам, — на лестнице стала прощаться психолог, — до свидания, Андрей Степанович!

В то же время в некогда шумном и забитом до отказа активистами, чьи головы были полны идей для пакостей, теперь тихо, в неловкой и режущей слух тишине сидела небольшая компания подростков. Было настолько тихо, что можно было услышать шум машин, крики Оркида в зале и пузырьки воздуха в аквариуме с давно умершими рыбками. Все молчали, не разрушая редкую тишину, и каждый думал о том, с чего бы начал разговор.

— Мда-а-а-а, — первый выдохнул Артём, — ситуация. Что-то даже в школу теперь ходить и не хочется...

— Да ладно, тебе будто бы когда-нибудь хотелось сюда ходить? — удивилась Женя Лисова.

— Бе-бе-бе! — передразнил бывший футболист, — представь себе, хотелось. Был в этой гонке смысл какой-то...

— Ну так беги! — подталкивал в бок старшеклассника слегка улыбнувшийся Вадим.

— Да отстаньте вы от меня, что накинулись? — обиженно отодвинулся Артём.

— Он прав, — сказала одна из девушек, вечно окружавших парня, та, что повыше, — я, может, так и не ненавидела Морозова, как Соколов, но следить за вами было забавно.

— Да-да! — подтвердила девушка пониже.

— В смысле Соколов ненавидел? Я его не ненавидел, мы же с ним даже друзьями были, одноклассниками... — отрицал Вадим.

— Как это были? — удивлялся Артём. — Не ты ли нам во всех красках рассказывал, какой он чокнутый, поехавший на книгах и «...проклятье»? Не ты ли сверг Липова под предлогом справедливости?

Пятиклассник вскочил из-за стола, подбежал к в ответ вставшему юноше и, дыша тяжело и смотря снизу вверх прямо ему в глаза, сказал: — А разве не ты мне это предложил, а?

— Но не я стоял на сцене с микрофоном! — Артём слегка прикоснулся правой рукой к плечу мальчишки и толкнул его назад. Тот отшагнул.

— Придурок! — Вадим постоял, но потом хитро улыбнулся. — Но зато я сверг сопливого мальчишку, притом твоего одноклассника. А ты бы без меня не смог!

— Да он дороже тебя был! Дешёвка... — последние слова бывшего футболиста прервал скрип двери, открытой из коридора директором. Все повернулись, образно поправили галстуки и вновь замолчали.

— Здравствуйте, Анастасия Викторовна, — хором ответили сидевшие.

— Здравствуйте... — она тут же начала спрашивать, подойдя к окну, — вы что тут как стухшие овощи сидите. Идите-ка проветритесь, — Медведева лёгким движением руки подняла жалюзи, открыла окно и вдохнула чистый и влажный воздух, влетевший из серой улицы. Активисты отвернулись от отверстия в стене и начали поочерёдно моргать глазами, — там вон сейчас «Что? Где? Когда?» начинается. Идите, идите, надо умственно поработать.

Дети невольно выползли из тёмного помещения, но слегка приоткрытая дверь распахнулась им вслед, показывая, как солнечные лучи «выжигали» в полу светлые жизненные полосы.

Активисты почти одновременно с изгоями вошли в большой, просторный, полный детей и учителей, невероятно светлый и яркий актовый зал. Почти вслепую от бесконечного света старшеклассники нашли стол, порыскали бумажки, их сопроводил Оркид до посадочного места, усадил, дал ручки и табличку, на которую велено было написать название. Раскидисто и совсем не видя ничего, криво Женя написала название «Актив», после чего уронила лоб на стол и, как и все активисты, постаралась то ли заснуть, то ли спрятаться от чужих взглядов и жгущих глаза ламп.

Бывшие изгои тоже прошли регистрацию, где их встретила Заменская. Её вид говорил обо всех приключениях, которые она пережила, но главное, что она казалась немного чище, нежели раньше. Заметил это только Матвей, который часто видел её. Она была опрятно одета, накрашена, а главное, не были видны её синяки, а глаза часто рыскали не выход и не Павла Ивановича, а детские взгляды, будто для неё в них что-то хранилось по-настоящему сокровенное.

— Садитесь на любое место, скоро начнём, — единственное, чем сопроводила Ксения Вадимовна детей.

Ребята только подошли к столу, как тут же обнаружилось, что мест всего шесть для их дружной семичленной компании. И, несмотря на слова Паши, Матвей встал, уступил место Белле, стоявшей перед столом, и предложил: «Я пойду к активистам».

Эта фраза немного удивила сидевших в радиусе пяти метров, но Ермаков решил уточнить: «Ты уверен? Можешь побыть на крайний случай ласточкой. Или, ты знаешь, я могу пойти к ним или просто посидеть...»

— Не надо, — сказал Морозов, смотря на спящих активистов, которых было как раз пятеро, — с чего-то надо начинать нашу дружбу.

Он быстро отошёл от стола товарищей, но потом, чуть замедлившись, подкрался к столу активистов, стоявшему в конце зала. Он тихо сел и лишь предупредил о своём приходе: «Я подсяду к вам? У вас же лишнее местечко?»

Первым поднял голову Артём: «А? Что?» — подумав, что это Оркид или Липов, лёг спать дальше. Морозов лишь пожал плечами.

В этот раз из вечно пафосно горящих всеми цветами радуги лучей вышла не Ксения Вадимовна, а сама директор. Она редко выходила на сцену, редко начинала мероприятия в школе: только самые важные или организованные под её ответственность.

Медведева не спеша вышла к краю сцены из-за кулис, спустилась по лестнице, попутно оборачиваясь к занавесу, маша руками Заменской. Встала около лестницы, как бы на уровне с детьми, улыбнулась. Она всегда казалась очень дружелюбной и искренней, когда её лицо принимало радостный вид. Стараясь быть по-настоящему человечной, она не давила из себя эту улыбку, а искренне радовалась, видя собравшихся в субботу здесь детей. Анастасия Викторовна поприветствовала учеников и учителей:

— Добрый день, дорогие ребята! Сегодня в этот, пускай немного пасмурный день, мы собрались в нашем уютном зале, чтобы сыграть в традиционную нашу игру «Что? Где? Когда?» — зал зааплодировал, а директор старалась говорить больше и красивее, будто бы всё остальное время она копила слова именно для этого момента, — вы знаете, мы с вами почти закончили этот учебный год. Скоро, совсем скоро у вас начнутся летние каникулы, поэтому, пользуясь случаем, хочу напомнить вам, что школа у нас всегда открыта...

В зале теперь не было Зайцева, Оркид не носился, а смирно сидел за столом с аппаратурой и смотрел не в телефон, а на директора. Заменская не металась из угла в угол, а сидела на первом ряду, придя из-за кулис. В конце зала сидела Домникова и угрюмо смотрела на активистов, только просыпавшихся от звука из динамиков, среди которых сидел Матвей. У самого выхода сидел Воронин и то ли снимал директора на камеру, то ли разговаривал по видеозвонку с кем-то, часто хихикая. Не было ни «Доктора Ливси».

Когда в зале заиграл гимн, через коридор в распахнутую тёплым сквозняком дверь комнаты активистов вошли Зарина и Дима. Девушка упала на диван, стоявший у окна, и расплакалась. Она сомкнула ладони перед лицом, передвинувшись от тусклых лучей солнца к стене. Её тяжёлые вздохи, наполненные муками совести и вины, содрогали воздух и уши Липова. Она небрежно втягивала в себя сопли, стараясь хотя бы здесь быть приличной.

— Меня бросили! — она говорила слёзным голосом. — Понимаешь, бросили! А я ведь, — она громко вдохнула, — я ведь доверяла!

— Ну и ладно, — активист щурился и смотрел на тучи. — Я же не бросил тебя.

— Ну... — Зарина вновь втянула сопли.

— Да и зачем тебе надо это было? — спросил Дима.

— Мне? — сильно удивилась цыганка. — А ты зачем поддался их уговору идти в подвал?

— Ты же сама...

— Я же хотела найти правду, пойми же. А они что? Они хотели порыться в грязном белье школы и выкинуть его напоказ. Так нельзя. Это нехорошо. Маленький что ли, раз объяснять надо? Сам не понимаешь? — Зарина истерила.

— Да всё я понимаю и без тебя! Но с тобой что по итогу? Что тебе эта мозгоправка сказала?

— Да ничего! Она помешанная на этой семейке чокнутых «наследников»... Трындец мне! Вот что! За ложную на меня этот придурок Шмелёв двести седьмую повесил. Штраф или условка. Как назло, даже адвокатов нет...

— Слушай, — решил предложить Липов, — идея, может, и треш, но суть: пошли к Зайцеву? Он, может, и сидел не по той, но дело с законом имел. Он же как-то в школу вернулся...

— Ты совсем конченный, Липов? — Зарина посмотрела красными глазами на активиста, но пойти согласилась.

Оба прошли через несколько коридоров и, быстро подойдя к двери кабинета биологии, тут же открыли её. Войдя во вновь пустое помещение, они услышали звуки из лаборантской, а сама цыганка, слегка подуспокоившись, сказала: «Дежавю...» Двое не услышали и привычного «Кто???» из-за стены, почему аккуратно вошли в маленькую каморку, набитую коробками и всяким прочим хламом, в том числе раскрытыми наборами, валявшимися на полу, рядом с которыми сидел «Доктор Ливси» и что-то искал. Зайцев стоял около компьютера, в этот раз ничего не печатая за ним, а просто собирая вещи в коробки и угрюмо хрюкая носом.

Он поднял голову и посмотрел на пришедших:

— Что случилось? — он говорил зло и отречённо.

— А куда это ты? — пыталась сквозь сопли и слёзы шутить Зарина.

— Куда-куда? — лысый мужчина отвечал пока спокойно. — Домой. На пенсию.

— Не рановато ли? — дополнил Липов и без этого неприятный вопрос.

— Если бы не некоторые, я бы ещё поработал, а теперь увы! — мужчина поднял бумажку, текст которой сложно было прочитать, стоя на проходе, но Дмитрий Васильевич не стал ждать и тут же убрал потрёпанную бумагу в серую сумку, — прокуратура знает о «лишнем» сотруднике года!

Андрей Степанович немного похихикал и продолжил рыскать на полу, в то время как Зайцев продолжил упаковывать множество вещей.

— Как-то это не по-зайцевски, что ли... — обиженно сказала Зарина, — а как же бороться до последнего? Не ты ли хотел убить Морозова?

— О господи!... — удивился от слов ученицы Прохоров.

— Да к чёрту этот семейный бордель! От них одни беды. И вообще, никто не знает, кто этот ваш Матвей Морозов. Уж тем более нет ни одного факта, который бы связывал одного дебила постарше, имя которого мы не называем, с другим малолетним. Вон, Дима тоже Никитич. И что? Он что, проклятый, что ли?

— Да они же как две капли воды!... — высокомерно и обиженно сказал Липов.

— Ну, у меня есть гениальная идея, — Зайцев не скромничал, хваля себя, — у меня тут в наборе была спрятана книга...

Коленки Димы невольно покасились, и он упёрся об дверной косяк. Зубы у него застучали, а сам он ужасно побледнел.

— Что там, Андрей Степанович? Есть книга?

— Знаете, Дмитрий Васильевич, — начал говорить Прохоров, — я всё перерыл, но даже следа...

— Проклятый бордель! — Зайцев стукнул по столу в гневе и, немного переведя дыхание и глотнув немного холодного кофе, посмотрел на учеников и сказал: — Зарина, Дима! Дойдите до архива, поищите там книгу. Мне она очень понадобится, а вам развеяться, а то вы вон один бледный, другая красная... Андрей Степанович даст вам ключ в учительской...

— Там открыто... — сказал «Доктор Ливси».

— Ладно, сходим! — Зарина не медля выдернула из кабинета мальчишку и, приблизившись, сказала ему: — Слушай, а там ведь моё дело может лежать! Сожжём его, а?

— Что? Да это бред какой-то! Я не буду участвовать в вашей затее...

— Иди давай! — цыганка пихнула парня в бок на лестницу. — Ты мужик или сопля? — говорила она, пока из её носа вытекала эта же жидкость.

— Да иду я, иду... — единственное, что мог сказать Липов.

Оба старшеклассника быстро поднялись на третий этаж, добежали до учительской, крысами проскочили в дверную щель вечно не закрывавшегося кабинета, схватили ключ и прибежали к запертому директором складу. Липов уже давно не видел собственного ключа, забранного бывшими изгоями. Дима дрожащими руками вставил ключ в замочную скважину и стал, трясясь, вращать то влево, то вправо его, иногда выпрямляя спину, чувствуя взгляд сзади.

В этот момент в коридор из актового зала вышел Воронин. Илья Степанович, всё также держа перед собой смартфон, увидев двоих старшеклассников, которые в выходной день что-то крутят в двери в архив, вместо того чтобы идти на игру в полный зал, повернулся к ним и, начав снимать, сказал:

— Вы что тут ошиваетесь! А ну марш на игру! — физрук был лаконичен.

Зарина не стала терпеть вмешательство и, повернувшись к старому мужчине, подошла и, отодвинув телефон, произнесла зло и ненавидя: — Тебе какое дело? Я сейчас родственникам позвоню, что там? Твой бизнес? Сразу прикроют! Вали отсюда по-хорошему, Илья Степанович.

Мужчина, вытаращив глаза, попятился назад. Он не ожидал такого отпора от малолетней цыганки.

— Да что ты такое!? — воскликнул учитель и, поспешив к лестнице, стал говорить собеседнику на другом конце трубки: — Слышишь, Шмель? Вот такая борзая теперь в школе учится. Ты это, пробей по базам-то. Зарина... — дверь хлопнула.

— Чёрт! — крикнула девчонка. — Да что ты там возишься, девственник что ль? — она дёрнула со всей дури за ручку дверь, выдрав её наконец, и тут же ввалилась на склад бывших изгоев. Дима включил свет.

Оба бросились искать каждый свою вещь. Дима искал красную книгу с золотыми буквами Н. П., а Зарина искала среди кучи папок её личное уголовное дело. И пока один холодным трясущимися руками перебирал и бросал наборы на пол, как было это раньше осенью, другая невиданной женской силой роняла стеллажи с книгами и папками, ища в них сокровенные цифры.

В соседнем им актовом зале в это время происходили невиданные мозговые бои. Можно было, чисто теоретически написать список вопросов, задаваемых неподкупным жюри, бесконечные споры учеников и авторов, томительные минуты подсчёта, но есть в этом мире игры посерьёзней чем обычные или не совсем школьные вопросы.

Активисты знатно удивились, увидев рядом с собой их бывшего врага. Словно раскат грома он поразил их просыпающиеся умы. Вновь первым удивился Артём, после отряхнулся и пожав руку Матвею сказал: — добро пожаловать.

Команды играли. Активисты может не так резво отвечали на вопросы и носили листочки, нежели другие команды, хотя они были в старшей категории. Во многом им, беспорно, помогал Морозов, благодаря своей, редкой в те времена, начитанности и любознательности.

Игра была не долгой. Время летело незаметно, что не сказали бы активисты. Полтора часа включая перерыв — как одна студенческая пара. Скучная и интересная одновременно. Для каждого — по разному.

После подсчёта правильных ответов, их число по традиции озвучили. Волнение было страшным. Все команды шушукались между собой, в то время как абсолютные победители уже ликовали во всю. Компания под командованием Ермакова в составе команды "Дружба" не была исключением: обсуждение с вокруг сидевшими командами, тайное подглядывание в смартфон — всё это сопровождало игру и делало её последним ярким аккордом в девятимесячной жизни школы.

— Так, ребята! — обратилась ко всем директор, стоя у столиков жюри, — наши судья подсчитали ваши ответы и готовы теперь озвучить вам результаты.

Все дети повернулись вновь к сцене, в томительном ожидании оглашения результатов. И пока Матвей с одной стороны начинал радоваться от ощущения возможной победы, а адреналин выделялся в его кровь от радостной мысли, пока с другой стороны он начинал ждать ещё больше результатов, пока что-то легко побаливало у него на конце рёбер, что нет: они проиграли, пока дышал он реже, не нарушая собственную тишину ожидания; Вадима, не смотревшего на одноклассника от стыда, чья-та рука стянула со скамьи назад.

— Да? — спросил тревожно Соколов.

— Что да? — угукнула Галина Ивановна. — Вы когда с Матвеем помиритесь уже?

— Мы?

— Ты! — сова навострила брови.

— Да я... Подой... — оправдывался Вадим.

— Пойдёте награждаться, протяни ему руку! Ну же! Будь мужчиной! — наставляла учительница. Парень сел на своё место.

На сцену уже выходила на первая команда. Им дружно аплодировал зал. Вот что действительно умело то поколение, так это хлопать в ладоши и по плечам. Вадим смотрел теперь на Матвея, сидевшего напротив его по диагонали. Он разглядывал движения его глаз и лёгкое покусывание губ, он считывал с него каждую эмоцию, пытаясь прежде всего разобраться в себе. Как он тут оказался? Чего ему надо сделать? Как не ошибиться?

Его лицо было взволнованно-грустным, задумчивым, вдумчивым и глупым, как лицо трёхлетнего мальчишки, не умеющего читать, взявшего впервые книгу, с закрашенными чёрной краской страницами.

— И... команда «Актив». Сборная. Третье место! — объявила Медведева.

Вадим встал и, как на выборах, медленно, с растворённым сознанием пошёл к сцене. Ему жал руку радостный Артём, хлопавший по плечу Морозову. Девочки нервно хихикали и задорно поглядывали на мимо проплываемыми ими соперников. Активисты в этот раз не были наполнены злобой или желанием посмеяться над проигравшими. Матвей, шедший посреди них, наводил некоторый страх на своих сокомандников. Страх начать искать не то, что нужно. Страх сказать лишнее. Страх навсегда остаться сосудом, наполняемым чужими идеями, а не своими собственными. Он был для них, хоть и не душой компании, но ценной моралью, кнутом и пряником.

И только Соколов шёл и трясся. Шёл, и весь мир в его глазах дрожал и становился расплывчатым в какой-то солёной жидкости. Он шёл сгорбленный и почти бледный не к триумфальной арке, а к могиле, которую он выкопал собственными же руками. К гробу, сколоченному его ложью и цинизмом. К гробу, который привязали к его спине и заставили самого нести на место его казни.

— Зарина! — кричал на весь склад Липов, — хватит искать свои бумаги! Их тут нет!

Девушка, не переставая рыдать, остановила поиск. Потупив взгляд, она смотрела на высыпанный старшеклассниками хлам. Удивительно было видеть человека, который искал правду и был готов на зло и месть ради высшей справедливости, но сам же сорвал этот план. А теперь, плача в темноте, он готов был закопать ненавистную правду заживо. И этим человеком была Зарина. Её двигала уже не желание найти истину, а обыкновенный животный страх.

— Он убьёт! — тихо говорил бледный президент.

— А нахрена ты её украл? — спрашивала горящая от злости и обиды цыганка.

— Я? — удивлялся и боялся признать Липов. — Меня вынудили! Эти цы... — не стал продолжать и трусливо замолчал.

— Ну возьми любую книгу! Покрась её... Делов-то! — девушка швырнула Диме толстую книгу и велела ему идти за красной, жёлтой и чёрной красками к Павлу Ивановичу.

Бывший президент вышел со склада, осмотрелся по сторонам, прошёл с десяток метров и через заднюю дверь вошёл в яркий актовый зал, в то время как на сцену поднимались активисты. Он посмотрел на них с некоторой тоской, но, увидев за пультом Оркида, быстро пошёл в его сторону.

— Да, Дима! — как всегда высокомерно сказал худрук.

— Павел Иванович, а у вас нет красок? Мне красную, жёлтую и чёрную... — тянул гласные старшеклассник.

— Есть. Я как раз брал у Домниковой. Ой! То есть у Галины Ивановны. Сходи в наш кабинет.

Липов поспешил покинуть белое место. Он быстро дошёл до кабинета, начал рыться в шкафах и стеллажах так же небрежно, как рылись изгои в одежде школы. Он искал краски, которые могли бы закрасить его вину, его совесть, нарисовать кровавую улыбку на лице летописи школы, сделать грим всей системе, породившей этот беспорядок. Дима боялся. Боялся не Зайцева и не цыганку. Боялся остаться наедине со своими мыслями. Парень напевал старую колыбельную, которой когда-то его убаюкивала мать. Он боялся потерять контроль, боялся перестать быть ведущим звеном, боялся, что любой его день может оказаться последним выходом на сцену, сопровождаемым каждый раз цирковым представлением, взмахами рук, с надетой маской счастливого человека, а главное — сопровождаемым самовнушением собственного величия и значимости.

К школе подъехал синий седан. Из него вышли двое.

«Пожать... Какой рукой? Зачем? Что же делать...» — эхом раздавалось в голове Соколова, пока их команде раздавали подарки за призёрство. Время будто абсолютно замедлилось. Он рыскал по залу глазами, но от каждого их движения лишь больше ужасался: все смотрели на него и рядом стоявшего Матвея. Весь мир смотрел на эту шестёрку. Как будто судьба всего человечества была в правой руке пятиклассника. Бесконечный потолок сцены над Вадимом будто замер в ожидании свиста падающей гильотины. Уменьшился шум хлопков. И дети, и взрослые затаили дыхание в ожидании последних слов Соколова.

Он сглотнул. Кровь сильно пульсировала в его висках. Резкое осознание.

«Кто же победил?» — лавиной обрушилась мысль в его чертогах. — «Неужели я, президент, проиграл какому-то наследнику?» — зубы его стучали друг о друга. — «Это я с ним в команде? Но это он победил?»

Директор что-то махала рукой стоявшим на сцене, как бы прогоняя их. Взгляд пал на стоявшую Домникову. Пятиклассник почувствовал горечь слюны и злой взгляд властной женщины. Слева что-то засвистело. Что-то холодное прикоснулось к шее. «Нет!» — последнее, что он крикнул, и, спасаясь от смерти, протянул руку перед животом Матвея. Чуть не упав, он удержал равновесие и подал свою потную и жёсткую ладонь однокласснику.

— Матвей... — он тихо произнёс, но юноша услышал и также медленно сжал своей ладонью кисть президента. — Мы... ты... молодец. Спасибо за... победу? — Вадим снова посмотрел в конец зала, сглотнул и наконец умирающим голосом сказал: — Прости меня.

Мир снова вернул краски жизни. Снова ускорился. Зал зааплодировал. Домникова села, держа у уха смартфон, а Матвей, отпустив руку и пойдя за сокомандниками, повернулся на момент к бледному и пустившему слёзы Соколову и сказал:

— Тут не за что извиняться. Спускайся к нам!

— Вот такие трогательные победы бывают только у нас на игре! — задорно сказала директор и продолжила награждение.

— Матвей, — садившегося за стол парнишку за руку схватила подошедшая сзади классная руководительница, — мне тут позвонили. Твои родители приехали...

— Что? — удивился юноша и обернулся к старой женщине. — Где? Зачем?

— Пойди сам спроси у них...

— Сейчас... Награждение закончится... — сказал всё также удивлённо Морозов и, повернувшись к сокомандникам, стал высматривать за их спинами друзей со склада, которых он ожидал увидеть на сцене.

— Принёс, — кинул на стол краски обиженный Липов.

— Ну крась! — ответила Зарина, продолжавшая рыться в куче бумаг.

Липов взял кисти с одной из коробок, открыл красные краски и начал закрашивать обложку книги, делая её ярко-алой, под цвет лица подружки. Он небрежно водил кистью, оставляя неровные линии с двух сторон бедного произведения.

— Что дальше? — спросил парень цыганку, завершив первоначальную покраску.

— Как что? Страницы крась! — удивлялась девушка.

— Зачем?

— За шкафом! Придурок... — нервничала Зарина, — чёрной краской возьми и покрась эти грёбанные страницы. Слушай, Липов, это кому надо?

— Дружба! — крикнула директор, вызывая в то время на сцену команду бывших изгоев, занявших первое место в турнире, — ребята впервые участвуют, но это невероятно дерзкая и сильная победа! Поздравляем! — под гул аплодисментов медленно и неуверенно шли не побеждённые, а победившие друзья. На фоне хлопающих детей и взрослых Матвей один встал из-за стола, отодвинув случайно скамью, и застучал ладонями громче всех. Не боясь взглядов, врагов и мыслей, радостный от победы, казалось бы, временных ему конкурентов, он стоял уверенно, задрав голову и гордо смотря на друзей.

Это были минуты славы не «Дружбы» как команды, а дружбы — силы пятиклассника.

Он пошёл им навстречу, когда те спускались со сцены с не очень ценными призами, пока шли они по мнимой другими красной дорожке. Морозов пожал руку товарищам, а Паша, резко сменив цель своего пути, обошёл их стол и направился к команде «Актив».

Когда к активистам стала подходить эта огромная по росту и значимости группа, Артём, а за ним и остальные встали из-за стола, немного начав пятиться назад. И пока директор думала, что пожелать ученикам, Ермаков думал, кому первому пожать руку. Выбор пал на бывшего футболиста. Соколов сидел с опущенной головой и, немного улыбаясь, пускал капли слёз. Он даже и не заметил, как его пропустили, как пошли изгои не по иерархии. Для него это было уже не важно. Но сразу же после пожатия рук Артёма и Паши, глава бывших изгоев пожал руку и скрученному президенту, лишь произнеся: «Спасибо за честную игру!»

— Я побежала, — попрощалась с Медведевой Заменская и бледной пулей вылетела из зала. На парковке школы завелся белый автомобиль.

— А дальше что... — истерил Липов, — что писать ещё?

— «Н. П.», — сказала Зарина и, выхватив кисть у сообщника, стала рисовать загогулины на едва высохшей красной обложке. Как только она нарисовала, Дима выхватил книгу и величаво подошёл к двери, дрожа от нескончаемого страха. — Куда? — заорала цыганка, — дай хоть высохнуть. А сам пока другую нарисуй.

— Зачем? — никак не хотел понимать старшеклассник.

— Да, блин, надо! — возмущалась девушка, — эту отдашь. А что останется?

— И что? Опять красным?

— Нет, блин, жёлтым! — Зарина сказала это с сарказмом, но Дима понял это однозначно и, найдя старую ненужную книгу, стал красить её в горчичный цвет.

По лестнице медленно спускался Матвей, предчувствуя что-то странное и необычное. Он недолго шёл, пройдя пару коридоров, лестниц, оказался в фойе, а потом и на улице, где стояла знакомая синяя машина и быстро отъезжала тонированная белая. Юноша стал идти по территории школы к калитке, как навстречу ему вышли из-за автомобиля двое взрослых людей. Сложно было спутать их с кем-либо: Морозов сразу понял — это его папа и мама.

Он рванул с места, пробежал почти сто метров и, вытянув руки, упал в объятия родителей, обняв их обоих.

— Я уже почти перестал ждать... — шутя сказал пятиклассник и захихикал вместе с родителями.

— Понесли Зайцеву? — спросил Дима.

— Сначала в подвал, — сказала Зарина.

Оба вышли со склада и быстрым шагом из-за желания цыганки скорее заняться своим делом побежали к тёмному подвалу. Открыв металлическую дверь, которая отделяла сырость, плесень и прошлое, они вошли в помещение, полное тайн. Девушка включила вспышку на смартфоне. Двое быстро добежали до какого-то из углов подземелья, кинули несчастную, даже не высохшую жёлтую книгу, Зарина что-то зло тихо сказала, и оба побежали на второй этаж. Школа была уже пуста. Оказавшись на развилке коридоров, девушка скомандовала:

— Ты иди к Зайцеву, а я тут дальше займусь поисками.

— Да нет тут твоего дела! — пафосно, но трясущимся голосом говорил Липов, — какой дебил оставит дело в школе, да ещё в архиве...

— Да какое тебе дело! Вали уже! — крича, цыганка захлопнула дверь на склад.

— Мы рады тебя видеть, Матвей, — сказала мама Морозова.

— Я тоже, очень скучал... — радовался юноша.

— Как тебе тут? Всё в порядке? — спрашивал отец пятиклассника. Матвей обернулся на его слова в сторону школы и посмотрел в коридор Зайцева.

— В порядке?.. — переспросил сам себя мальчишка.

Липов быстрыми шагами вошёл в коридор биолога, как тут же увидел его в чёрном костюме и с серой спортивной сумкой. Его лысина отражала тучи и лампы с улицы, из-за чего казалась сильно мокрой.

— Дмитрий Васильевич! — начал говорить старшеклассник.

— Замолчи! — шикнул парнишке мужчина. — Принёс, что ли?

— Да...

— Давай сюда! — Зайцев выхватил книгу из рук активиста, полистал её, нервно покачал головой и после кивнул ею в сторону стоявших на лестнице у школы среди деревьев и парковки Морозова и его родителей. — Видишь их? Не дадут выйти...

— Мда...

— Слушай, скажи-ка охраннику, чтобы задержал их... Ну, а я пока поли... — Дмитрий Васильевич запнулся, — адвоката вызову...

В сторону незаклеенных теперь окон повернул голову и отец Матвея.

— Да... — начал Морозов, — в порядке.

— Хорошо, — продолжил отец, пристально вглядываясь за сыном в окна, — будешь тут ещё учиться? Если нравится...

— Иди! — издал последний свой «учительский» приказ Зайцев бледному Липову. Тот медленно вышел из коридора, смотря себе под ноги. Шёл и шоркал, не думал. В его голове бушевали мысли, крики, скорее похожие на адские звуки, доносящиеся из Кольской сверхглубокой. Он шёл и с каждым шагом понимал, что уходящий из школы биолог теперь не приказ ему. Что, несмотря ни на что, Дима — абсолютно не привязанный ни к кому человек. В его руках почти бесконечная свобода выбора. И кому же он мог отдать выбор на этих дебатах?

— Буду, — повернулся наконец Матвей к отцу, — тут, может, и сложно учиться, но интересно. Меня тут понимают, ждут и дружат со мной. Не в этом ли счастье?

— Счастье... — улыбнулся отец и поманил его и мать скорее в машину.

— Стойте, — крикнул выбежавший из школы Липов, — подождите!..

«Предатель», — подумал про себя Дмитрий Васильевич и, отойдя от окон, закрыл наконец дверь в его бывший кабинет.

— Давайте подождём его... — сказал пятиклассник родителям, севшим вслед за ним в машину.

— Кто это? — спрашивала мама.

— Это? Это мой друг... — Морозов вышел из автомобиля, за ним вышли и родители, встав по обеим сторонам синего седана. Юноша медленно направился к бывшему активисту.

— Езжайте! — кричал Дима и, прибежав, делал частые вдохи и повторял: — Уезжайте! За вами идёт Зайцев!

— Зайцев? — удивилась мать Матвея.

— Он всё ещё тут? — удивились отец и сын.

— Да! — тяжело дышал бледный старшеклассник, — он хочет мстить!

— Спасибо, Дима, — Морозов пожал руку активисту, — я думаю, он больше не причинит нам зла. Пока! — парень сел в машину и уехал с родителями, а бывший президент посмотрел на школу и, немного почесав голову, пошёл в сторону дома.

Заменская остановилась в, казалось бы, глухом лесу, около высокого забора.

Цыганка открыла письмо: «Привет, читающий это!...»

Ксения Вадимовна поднималась по лестнице в большом бетонном бастионе.

«Если ты это читаешь, наверняка ты прошёл через все возможные трудности...» — продолжалось письмо.

Бледная от страха шла учительница по коридорам среди комнат в сопровождении двух мужчин в белых халатах.

«Я был таким же молодым и энергичным, как ты. Во мне тоже горели бури из вопросов и загадок, мне также хотелось помочь этому миру определиться с его дорогой...»

Она остановилась около одной комнаты. Открыли двери. Там показалась сухая, как спичка, с венозными ногами и большими морщинами старая женщина.

«И, кажется, я навсегда оставил в нём свой след руки. / Возможно, ты — тот, кто споткнулся о слепок того следа».

— Здравствуй, — робко произнесла Ксения Вадимовна.

— Здравствуй, внученька... — встала женщина и стала подходить к учительнице Лебедева.

«Возможно, ты тот, кто тоже хочет изменить мир. / Но я хочу лишь извиниться...»

— Как ты? — тихо сказала Заменская.

— Ты знаешь, мне гораздо лучше, но... — отвечала Наталья Петровна.

«Я старался делать всё, но, будучи человеком, мог ошибиться. Прими мою ошибку и оставь её».

— Я чувствую, — старушка прикоснулась к груди учительницы, — как я пуста. Пуста внутри. Понимаешь?

«Не неси её как герб через поколения. Преклонись и оставь её».

— Но вот что заполняет меня, как кровь... — Лебедева зловеще рассмеялась.

К школе подъехал черный гелик. По лестнице в здании быстро сбегала Зарина.

«И сам, творя собственный мир, всегда будь трепетным с ним, люби его, охраняй и помни...»

— Это факт, — Наталья Петровна вела пальцем по шее внучки, — что...

«Любой, кто рискнёт его чуть-чуть поменять...»

— Что у меня осталась внучка... — Лебедева разревелась на месте. Её тут же схватили санитары и положили на кровать. Закрыли дверь перед Заменской, а двое других мужчин предложили бледной как смерть женщине отправиться поскорее домой.

Зарина выбежала под моросящий дождь на улицу и целеустремлённо побежала к чёрной машине.

«...навсегда останется с ним, в его истории, возможно, в чьих-то слезах и чьей-то ненависти».

Ксения Вадимовна услышала, как Лебедева сначала засмеялась, а потом жалостно крикнула и тут же замолчала. Учительница, не сдерживая слёзы, быстро бежала под чёрным ночным майским небом в белую заведённую машину.

— Павел Иванович, поехали! — крикнула она водителю, захлопывая дверь. Машина тронулась.

Зарина села в чёрный гелик, и тот, осветив мощными фарами, провёл по зданию тенями крон деревьев.

— Куда? — спросил грубый голос с акцентом цыганку на заднем сидении.

— Куда угодно! Лишь бы только не в это проклятое место.

А письмо тем временем осталось лежать на тёмном дубовом столе. Лежало и смотрело в потолок, но оно всё ещё было тёплым в местах, где его держала девушка, и даже чуть-чуть потёкшим чернилами то ли от её слёз, то ли от леденящего душу пота. Последняя строка гласила:

«Прощай, творец!

Да сбудутся же твои правильные мечты!

Н. П.».