Глава 24. Человек по имени «Матвей».
«Мифам, которым верят, свойственно сбываться,
ибо они создают тип, „личность",
в попытках походить на которые
средний человек не пожалеет сил»
— Джордж Оруэлл.
Несколько дней спустя. Середина марта.
Кажется, это была приёмная или кабинет, соседний с директорским? Неважно. Важно, что это было не в подвале и не во тьме. Не в наручниках и не с дулом у головы. Не при тусклых лампах накаливания, а при ярком солнце, сменяемом резкими ливнями за окном. Это было не на голом бетоне, а на каком-никаком кресле.
Матвей был чист, здоров и, главное, жив. Кто бы сомневался? Ну что же. Думаю, теперь все былые сомнения развеяны, как и развязаны руки, да, впрочем, и языки. Пришло новое время. Время говорить откровенно. Время, когда можно пролить кофе, а ещё пустить луч света на дела, оставшиеся на десятки лет в архиве. Время, когда можно достать лупу, вглядеться в протокол и с уверенностью сказать: пришло время.
Каждый день жизнь меняется и становится совсем не такой, какой мы представляли её раньше. Она куётся, да-да, куётся нами изо дня в день. Нашими шагами, нашими поступками... Наслышаны?
Жизнь — подвижная штука. А мы в ней лодки. Ловко лавирующие лодки, с моторами, парусами. Пришёл час. Пришло время, чтобы расправить паруса. Да простят меня экозащитники: влить бензина побольше!
Пришло время идти вперёд уверенными километровыми шагами, а не крысами бежать с тонущего корабля. Да и что, собственно говоря, нас остановит? Что может остановить бесконечное время, а с ним бесконечный поток жизни?
Не мы. И не наши руки.
К Матвею, который сидел полусонным и лежал головой на сложенных «по-школьному» руках, зашли в этот самый кабинет двое взрослых. Опять? Нет. Новых взрослых. Женщина ласково разбудила мальчишку, садясь напротив него. Мужчина поставил то ли планшет, то ли ноутбук — все они тогда были слишком компактные. Посмотрел на просыпающегося и предложил:
— Чай?
Русская традиция. Да и чая тут, кстати, не было.
— Нет, спасибо, — спросонок ответил мальчишка. Хотя правильнее было бы его назвать хотя бы юношей. Впрочем, так и будем. Ответил юноша.
Седая, почти старая женщина грела руки о горячий прозрачный пластиковый стаканчик с чаем. И где же она его нашла? Она смотрела по сторонам, будто оглядывалась и вспоминала старые места, потом стала смотреть на мальчишку и на мужчину в форме. Её коллега был в тёмно-синем кителе со светлой рубашкой. Он что-то долго искал и открывал в своём гаджете. Наконец офицер заговорил с юношей:
— Так, Матвей, здравствуй ещё раз. Я — майор юстиции Шмелёв Александр Евгеньевич, а это Ольга Владимировна Кузнецова — психолог. Мы ведём допрос по делу №125 Морозова Матвея Никитича. Матвей, весь наш диалог будет записан. Ольга Владимировна будет следить за твоим состоянием и поможет мне задавать только нужные и конкретные вопросы. Давай начнём с того, где твои родители?
— Мои? — пытался опомниться Морозов. — Ну... Они в Москве, наверное. Правда, папа приезжал один раз, зимой. Он предложил мне уехать...
— Ты не согласился, почему? — уточнил следователь.
— Не знаю... Я понимал, что здесь я... Я нужен? — ответил сонный юноша.
— Матвей, — обратилась психолог, — скажи, пожалуйста, ты здесь как давно находишься? Тебя устраивает атмосфера? Одноклассники? Если твои родители так далеко, а ты ещё так мал, тебе комфортно тут одному?
— Я здесь... — Морозов стал загибать пальцы. — Седьмой месяц. Меня отвезли сюда... В сентябре. А так... Ну школа. В Подмосковье я учился в похожей. Одноклассники как одноклассники...
— Но тем не менее между тобой и Соколовым возник конфликт, — перебил мужчина. — Почему ты стал общаться с Павлом, Беллой, Татьяной, Арсеном, Тимофеем и Анной?
— Саша? — удивилась психолог, на что Шмелёв ответил: «Молчу, молчу...». — Послушай, Матвей, ты говоришь, что одноклассники для тебя были обычными ребятами, так?
— Так, — кивнул Матвей.
— Но всё же ты стал общаться с другими ребятами, как сказал Александр Евгеньевич. Расскажи нам, пожалуйста.
— Эм... Всё дело в том, что... это было недавно... А, я разгадывал шифры в книгах. Мне нужен был набор биологии — там был ещё загадка. Так я наткнулся на Пашу.
— Хорошо, а общение с Вадимом как-то повлияло на твои поиски? — спросила Ольга Владимировна.
— А что за книги? — тут же уточнил Александр Евгеньевич.
— Книги, — Матвей выдохнул, — школьные, а Вадим — да, он мне предложил искать «Наследника проклятья».
Оба взрослых с недоумением посмотрели на парня.
— Кто такой «Наследник проклятья»? И чем увенчались поиски? — спросил следователь.
— «Наследник...» — Морозов стал дёргать коленкой, закатил глаза и неохотно стал отвечать: — Я, а закончились подвалом.
— А... — начал мужчина, но его грозным взглядом остановила психолог, сказав вместо него:
— Матвей. Но разве «Наследник проклятья» — это не миф? Как ты пришёл к тому, что он — это ты?
— Сначала это сказал Соколов, а потом, когда... — юноша задумался. А ведь не было ни одного намёка на то, что он и есть «Наследник...». Морозов как-то сильно погрустнел: — Я не знаю... Мне казалось, что Зайцев и Заменская подозревают меня в чём-то. Особенно после приезда отца. И другие ребята... Но я — это он, понимаете? Меня даже Лебедева убить хотела, а потом сны...
— Я верю тебе, Матвей, — сказала Кузнецова, пока офицер слегка улыбнулся от детского наивного «хотела убить», — ты сделал многое и прошёл тоже через многое под этим клеймом. Расскажи нам, как вы решили пойти в подвал?
— Нам другие участники рассказали, что вы делали бомбу. По итогу это оказалось муляжом, но вы тем самым спровоцировали панику и попали в подвал. Что вы хотели там увидеть? — спокойно сказал Шмелёв.
— Мы просто... Да, муляж, но мы никого не хотели пугать, — Матвей слегка волновался, а ладони у него сразу стали сырыми, — мы... собрали, чтобы в одном месте... Ну как... В подвале, короче, свести этих троих: Лебедеву, Заменскую и Зайцева... Камеры надели, микрофоны. Они на нас кричали, понимаете? Они... считайте, ненавидели нас...
Мужчина повернул своё устройство и включил запись. На экране появилась запись в зелёных тонах, на которой были видны знакомые лица, в том числе Лебедевой, Заменской, Оркида. На другом видео — Александр Евгеньевич перелистнул — был Липов и Зайцев, говоривший об «обречённом активисте». В этот момент психолог отвела с неприязнью глаза от экрана на самого юношу, посмотрела на него и, кажется, узнала в нём кого-то.
— Эти люди действительно причиняли вам боль, — сказал мужчина, — возможно, то, что они вас обзывали, — это лишь мелочь. Но у меня закономерный вопрос: как вы поняли, что именно подвал, что там Лебедева и, да, с какой целью ты уронил Липова и Соколова?
— Я... не ронял... Они были с ножами... Там валялись... Я защищался, — отвечал дрожа юноша.
— Это естественно, — сказала слегка бледная психолог, — судя по кадрам и их позам, они могли действительно причинить тебе вред, к тому же, Саш, они нам уже признались. Твои действия — не атака и не убийство, а защита себя и других. Это геройский поступок, как и то, что ты один пошёл против многих взрослых.
Все замолчали на пару секунд, но отсчёт закончила Ольга Владимировна:
— Матвей, а у тебя папа — Никита — он же в этой школе учился? Он не говорил, зачем отдал тебя сюда?
— Да, здесь, вроде... — лаконично отвечал юноша, — не говорил.
— Хорошо. Ты сейчас себя хорошо чувствуешь? Мы можем прерваться, дать тебе отдохнуть? Нам, наверное, немного осталось. Да, кстати, насколько я знаю, твои родители выехали повидаться с тобой, и, если ты захочешь, они заберут тебя домой, как только приедут.
— Не надо перерыва, всё нормально, — ответил сухо Морозов.
— Хорошо, Матвей, скажи, Оркид Павел Иванович как-то тебе угрожал? Почему ты его ударил? — спросил Шмелёв.
— Я оттолкнул его... Он хотел скинуть меня в яму... — ответил парень. — Я не хотел их бить... Это защита... Я — не они.
— Понятно, а скажи, Зайцев Дмитрий Васильевич и сам Оркид лично приставали к тебе? Уводили наедине? Предлагали тебе общаться на «ты»? Может, прикасались к тебе?
— Нет. К счастью, нет. Я с ними не виделся... С ними чаще был Вадим.
— Ага, а тебя лично Вадим как-то обзывал? Он, возможно, распространял про тебя слухи или, возможно, бил? — спросил мужчина.
— Нет... Говорил, что я — «Наследник»... Он никогда меня не бил... А мне пришлось, но я не сильно. Только сбить нож...
— Матвей, — обратилась Кузнецова, видя, как мальчишка становился всё грустней и печальней, — ты не виноват. Ты же не сделал ничего плохого: все они живы и не получили серьёзных травм. Они сказали, что не держат на тебя зла, особенно Павел Иванович. Но кто такие они, по-твоему? Расскажешь нам?
— Они... Это... Ну, учителя, взрослые... Которые считали меня за «Наследника»... Я старался быть... Добрым, говорил правду, понимаете? А они обманывали... Только они и хотели, чтобы я был в подвале, на дне... Я не такой, как они.
— И это правда! — подтвердила Ольга Владимировна. — Они другие люди. Они были злые, у них свои проблемы, а ты смог выдержать их злость и гнев. Это было трудно! Я верю тебе и понимаю всё теперь. Поверь, они обязательно поменяются. Мы сейчас работаем над этим, чтобы всё в школе стало нормальным и у тебя тоже.
— У меня всё нормально, — сказал Матвей и, подумав, спросил: — А с другими что будет? Их посадят? А Вадима? А Диму?
— Мы пока не можем ответить на эти вопросы, но знаем, что они хотят перед тобой извиниться, — сказал Александр Евгеньевич. — Я думаю, на этом сегодня всё. Если что, Ольга Владимировна будет часто в школе. Так что, если захочешь поделиться с ней чувствами или проблемами, спроси её у директора.
— Да, спасибо, Матвей, что помог нам. Тебе нужно обязательно отдохнуть. Мы попросили тебе недельку до каникул не учиться, займись пока собой, почитай. Я классного руководителя предупредила. У тебя есть что ещё сказать нам или мне? — заканчивала Кузнецова.
— Нет, спасибо, — встал из-за стола юноша. — До свидания.
— До свидания, Матвей, — сказали оба взрослых и вслед за Морозовым вышли из кабинета. Их встретила директор. Юноша не собирался далеко уходить. Пока директор поговорила с психологом и попрощалась со следователем, Матвей успел посидеть на диванчике и поразглядывать картины в канцелярии.
Он несколько раз бывал в этом загадочно-властном месте, но никогда не останавливался и не осматривался по сторонам. Вся его жизнь «до» была совсем другой: быстрой, полётной и, увы, разбитой. А сейчас, когда время всё ещё вроде шло, но в то же время делало длинные паузы, чтобы отдышаться, Матвей останавливался вместе с ним, смотрел на почти живые пейзажи в деревянных рамках и слушал редкую рабочую тишину.
Какой необычной школа ему казалась. Другой: не мстящей, не бежавшей за ним и даже не местом, где только учат. Школа стала уютным тихим местечком со спокойной, размеренной жизнью. Школа, наконец, стала в какой-то степени родной и привычной, а не пафосной и властной, как раньше.
Наконец взрослые ушли по делам, а директор, заходя в кабинет, спросила Матвея, почему он остался, но юноша в ответ лишь попросился зайти к ней.
Он зашёл в эту почти каморку, увешанную картинами: пейзажами и натюрмортами. Это единственное открытое всегда окно с парящими занавесками. Этот тусклый свет и большое кресло. Затянутое тучами небо. Всё было как во сне.
Зачем ей нужны были эти картины? Может, потому что рождённая ползать Медведева мечтала летать в горах? Может, глубоко внутри она не была злым медведем, как казалась, а великим вдохновителем с широкой русской душой? Что сделало русского человека скупым иностранцем в собственном доме? И только в картинах могли разливаться чистые и светлые речи. Только в них воображением мог летать нынешний человек, такой же побеждённый, как Анастасия Викторовна.
Её грустный и усталый вид подтверждал тяжесть ноши, болезнь души и тела. Она нерасторопно села за кресло, поманив Матвея на место Домниковой. Юноша провёл ладонью по стулу, проверяя его на следы старой «классной», которая могла неосторожно оставить «кусочки» памяти.
— Кажется, как будто я во сне, — начал говорить Морозов директору, — вот-вот руки станут прозрачными. А здесь всё так же, как тогда. Когда снилось...
— Ущипни себя. А то вдруг ты спишь? — улыбнулась Медведева.
— Но я же вижу себя, — с недоумением сказал Матвей.
— Говорят, люди с хорошей фантазией или сильной психикой могут видеть сон внутри сна. Тем более у тебя и то, и другое.
Юноша ущипнул себя за руку, но, почувствовав боль, отдёрнул руку, нервно повращал головой и, окончательно сев за длинный стол, продолжил:
— Что теперь с вами будет? Мы вас подставили...
— Со мной ничего, — спокойно сказала директор, — вызов прокуратуры был ложный, теракта не было, а вот лечение и Натальи Петровны, и Дмитрия Васильевича — более интересная тема для власти. Им не до того, чтобы судится с детьми из-за шашки, сделанной ими. — Она усмехнулась.
— То есть нас не посадят? — под «нами» юноша имел в виду и изгоев, и активистов.
— Не должны. Драки ваши переберут, обсудят, не больше. Им вы не нужны. Им интересно, как Дмитрий Васильевич «купил» характеристику и как Наталья Петровна в закрытом подвале десять лет, вроде, копала яму.
— И как она?
— Захотела. — Анастасия Викторовна выдохнула. — Сказала, что не уйдёт отсюда. Меня попросила помочь. За это меня по спинке не погладят.
— И что с ней будет?
— Лечиться отправят. Ей давно пора.
— Ясно, — сказал Матвей, пошуршал ногами по полу, посмотрел ещё раз в окно и сказал: — И всё-таки я ничего не понимаю. Всё вроде закончилось, но как будто бы ничего и не было.
— Тут нечего понимать. Просто забудь, — сказала Медведева.
— А как же вот легенда про «обречённого активиста»? А как же книги? Я до сих пор не знаю, зачем меня сюда отдали. А я? Я повёлся на это? Да и почему они на меня накинулись... Если я только приехал...
— Матвей! — остановила директор поток слов ребёнка. — Подумай. Может, это так карты сложились. Может это случайность или специально...
Юноша замолчал, задумался, поскрёб ногтями по столу, а потом поднял голову, посмотрел своими горящими и догадавшимися глазами на женщину и задал вопросы:
— А что вы делали у охраны тогда? Почему они были в бронежилетах? Почему вас ввели в подвал? Почему вы вместе с другими забрали ракету? Вы же не могли нас уб...
— Я всё-таки директор. Я приглядывала за вами. Да, я не вмешивалась в вашу тайную вечерю, но всё, что я могла сделать для вас, я сделала. Вы не изгои. Вы — дети. И, конечно, нехорошо было вас сталкивать с Вадимом, но пойми, Матвей, только в ваших силах было найти, как вы говорите, правду. Это было тяжёлое решение, поверь, но ты мне сразу напомнил его...
— Отца? Он хоть учился здесь? — отречённо говорил Морозов, опустив голову.
— Твой отец всегда оказывался в куче всех событий, но переставал ли он быть от этого человеком? Хорошим человеком! И ты хороший человек. И я старалась поддерживать твои хорошие идеи. Хотя бы наборы? Не могли же наборы просто так появиться? Ксения Вадимовна не очень-то и была готова работать с одним пятиклассником. Камеры в подвале? Школа действительно ждала. Не наследника. Тебя.
— Не знаю.
— Послушай, Матвей, а то мне уже идти надо: ты — человек. Ты ошибался, мучился, но ты прошёл не просто через подвал — ты пережил приключения. Ты всё время был в компании. Это удивительно для подростка, приехавшего из другого города без родителей! Ты строил ракету, разгадывал загадки, искал правду. Ты дружил. Ты был счастлив. Это ли не главное?
— Не... — хотел сказать юноша, но его вновь перебила директор.
— Прости, но у нас у обоих дела. Иди отдыхай. Всё будет нормально.
Шёл весенний дождь. Однако уже не было в школе Матвея и его рюкзака с книгами. Не было тут и его товарищей: изгоев и активистов. Не было и учителей. Школа медленно закрывалась на каникулы.
Шёл весенний дождь. И всё те же хрустальные слёзы стекали теперь не только по водостокам учебного заведения, но и по разбитым на небольшие косички волосам Морозова.
Шёл весенний дождь. И стучал он дальше по крышам пятиэтажек и коттеджей. И падали хрусталинки с неба на голый асфальт и землю. Скатывались они и с лица юноши, бежавшего из интерната со спичками, украденными в столовой.
Всё медленнее шёл весенний дождь. Однако не было здесь больше прежних нас. Остались там навсегда слухи и мифы. Ведь человек сложнее мифов, которые можно легко придумать и поверить. Но нельзя написать человека. Нельзя нарисовать живых мальчика или девочку так, чтобы они по-настоящему, по-человечески бегали по голой траве и собирали на себя божьи росинки.
И не шёл больше весенний дождь. Из-за бледных и серых туч выходило яркое жёлтое солнце. И светило оно во все стороны, не искало оно верных и неверных. Оно светило на всех. Раздвигало грозные облака, просовывая свои тёплые, греющие изнутри, а не снаружи лучи.
Своими золотыми руками солнце тянуло за концы человеческие улыбки. Как настоящее чудо оно слепило в глаза, тянуло к себе горячие сердца и раскрашивало мёртвое и дырявое небо в ту самую четырёхцветную радугу, под которой на вновь взятом в аренду велосипеде ехал Матвей.
И пускай оставались следы грязи на его брюках, пускай уже потом лились реки по его лбу, а ветер, всё также играясь, обтекал юношу, вихрями дул под рюкзаком и «крыльями» железного его коня, он ехал вперёд к освещённому солнцем будущему. Он нашёл на карте озеро, находящееся недалеко.
Матвей ехал быстро. Километры дороги убегали далеко назад, а он, пронзая воздух и само время, стремился всё дальше к этому водоёму. Немного оставалось до места прибытия. Он остановился на пляже, если его можно было так назвать, слез с велосипеда. По обеим сторонам простирался густой сибирский лес. Дойдя до него, он собрал пару сухих палок — как его учил отец. Выложил костёр-колодцем и, потратив пару спичек, наконец разжёг его, раскрыл рюкзак, достал три книги. И когда огонь разгорелся достаточно, он, не задумываясь и не сдерживая слёзы, кинул их в огонь.
Книги не хотели гореть, сопротивлялись, словно живые, брошенные в пламя. Но, будучи сухими из-за школьной такой же атмосферы, вскоре поддались природной силе. Одна за другой раскрывались они, пролистывая свои страницы, словно перелистывая дни своей жизни. И ведь в действительности горела не просто бумага, а чья-то жизнь, от которой уже устал юноша. Горела чужая жизнь, выбрасывая литры серого и белого дыма, становясь факелом, маяком новой жизни.
Книги исчезли. Превратились в пепел. В серый и безжизненный пепел.
Дав остыть, Матвей собрал порошок, высыпал его прямиком в портфель и, вновь сев на велосипед, под красный свет солнца, уходящего навсегда в закат, он недалеко отъехал. Заехал на мост, где озеро переходило в речку, остановился, слез с велосипеда, поставив его на подножку, обошел его и, подойдя к бетонному краю этого массивного человеческого сооружения, оказавшись на границе между человеком и природой, достал рюкзак и, вывернув его, высыпал всю пыль старой жизни в озеро, которую так охотно подхватил ветер и опустил маленькой тучкой в воду.
— Забери, вода, это. Оно теперь не моё, — сказал Матвей.
Он облокотился на ограждения, смотрел на летевшую и оседавшую пыль, смотрел на яркое алое солнце, уходившее за деревья. Стоял, горько плакал, но улыбался. Ребёнком он совершил поступок, на который не осмелился бы ни один взрослый: он не отринул прошлое — он его отпустил. Не стал держать его в своём сердце, не стал и отказываться: он отдал его природе, а сам, смотря на это грустное прошлое и, возможно, яркое будущее, стоял, горько плакал, но улыбался.