Глава 23. Горячая Точка.

«Что есть ад? — Страдание о том, что нельзя уже более любить».
— «Братья Карамазовы», Фёдор Достоевский.

Директор, придерживая пиджак, шла быстрыми шагами от охраны и фойе по первому этажу. Она явно волновалась, размахивая телефоном при ходьбе. Её глаза невольно щурились, желая и вовсе закрыться, а сама Анастасия Викторовна шла прямиком к подвалу. Подойдя к лестничной клетке, она подёргала за ручку запертой двери, увидев за ней учеников:

— Дети, откройте! Это директор!

Дверь отворилась.

— Что вы тут? Прячетесь?

— Да и лечимся... — спокойно отвечал Артём, пока Вадим прятал руку.

— Мда... — задумалась директор, но, посмотрев на полное собрание активистов, спросила, — а Липов где?

— Он не ходит больше на собрания, — ответила за всех Лисова.

— Понятно, — отрезала Медведева, — а Павел Иванович? Удивительно, что он вас бросил.

— Он нас всегда бросает! — почти закричал Соколов, но ему тут же заткнул рот ладонью Артём, а сам ответил:

— Он в подвале... — и резко перестал говорить, опомнившись.

— Так идите за ним, там аптечки на втором этаже, — сказала обыкновенно Анастасия Викторовна.

— Второй этаж? — удивились активисты.

— Да, а вы думаете, зачем Павел Иванович пошёл? Я его за аптечками и сухпайками послала. Идите, помогите ему.

Сопроводив директора странным взглядом и фразой «ну ладно...», активисты вошли в подвальные помещения, включили фонарики и только ушли вглубь, как директор, слегка напрягнувшись, тихо закрыла дверь на замок, оставшись снаружи, видимо, сторожа то ли злодеев, то ли победителей.

На дне подземелья в это время происходили абсолютно бесцеремонные вещи. Лебедева скомандовала Оркиду вынуть всё из ямы: лестницу и лопату, а Заменской велела приготовиться к чему-то очень важному. Подземелье напоминало теперь адский танцпол, под вальс дьявола на котором танцевали взрослые, как воришки жизней окружали подростков и готовились к невероятно зрелищной казни.

Пока все лежали, Матвей, находясь почти в бессознательном состоянии, кивал носом, а Паша внимательно вглядывался в лицо Лебедевой и других взрослых, прислушивался к каждому их слову, зная, что за притворством и маской скрывается истинность их намерений.

Но маски старушки вросли ей прямо в кожу, и каждое слово было наделено достаточной искренностью, чтобы считать её просто безумной: продолбить бетон? Это же нереально! Вот и изгоям казалось это всё сном, особенно Морозову, но не Ермакову.

Наталья Петровна и до этого часто подходила к Оркиду, к Заменской и что-то кричала по типу «ты так похож(-а) на Вадимушку, я много сделала для вас и для него», называла их «доченька, сыночек», но чуть что, как, например, Павел Иванович не смог выбраться из ямы, а упал обратно, она тут же меняла лицо с доброго и даже жалкого на неистово злое и ненавидящее, начинала орать:

— Да как ты смеешь! Ты мужчина или кто! — Её реплики были немногословны.

В конце, когда уже грязный худрук выбрался, она подошла к детям и начала читать обвинение:

— Среди вас есть человек, чьи родственники сломали мне жизнь, — она говорила с бесконечным равнодушием и пустотой в голосе, — этот, даже не знаю, как назвать, неважно, побудил вас, судя по всему, помочь ему избавиться от меня. Вздор! — заорала она, держа в руках выпавшую одну из камер, найденных ею на полу, — избавиться за что? За то, что я тут жила и никого не трогала? Нет! Но вот именно он своим поганым именем, своим жалким папашкой тронул меня и всех нас! Он загнал нас в ловушку, из которой может выбраться только кто-то один...

Паша внимательно слушал её.

— Какие-то жалкие книжки... Ложь! Они раскрыли странности мужчины из кабинета биологии, а заодно подкосили и меня. Я стала не просто второй в списках «некомпетентных», но и первой у Зайцева, видевшего мою «поддержку» этому вашему «... активисту», — она подошла вплотную к Матвею и тихо сказала, — но только запомни, я никогда бы не помогла таким, как ты, Морозов! — Она отошла. — От меня отвернулись родственники. Мой Вадюшка! Директора уволила, но это место не могло просто так остаться без моей поддержки! Да?

«Вадюшка и Вадимовна», — подумал про себя Паша.

Оркид и Заменская нервно закивали.

— Все эти годы мне помогали мои дорогие коллеги. Вот скажи, Пашенька, — она почти потрепала его за щёку, — тебе стало лучше?

— Д-д-д-а, — дрожал голосом, — мне д-д-д-али квартиру...

— Прекрасно, а тебе, доченька! Ты у меня особо хорошо вела себя, — Лебедева яростно посмотрела на Морозова.

Но Ксения Вадимовна была в ступоре от слов старой женщины.

— Отвечай! — крикнула «некомпетентная», заставив опомниться учительницу.

— Да, меня папа всегда хотел отдать сюда... Он говорил, под крыло... — ответила Заменская и опустила голову.

«Отдать... Под крыло?» — удивлялся Ермаков и нагнулся сзади к изгоям.

— Твой папа был очень умным человеком, наверное! — обрадовалась женщина, но, посмотрев на несчастную кучку сыщиков справедливости, вновь опустила взгляд и перешла к главному, — настал час расплаты. Вы будете замурованы заживо! Последние десять, а то и больше лет я копала, долбила бетон, выковыривала гравий, чтобы в один день наступил час суда. И это свершилось! Ты, — она обратилась к Оркиду, — начни с больших, а сверху будет чьё-то ужасное и бездыханное тело!

Павел Иванович, дрожа руками, подошёл к детям, к самому высокому Паше, и сказал ему встать и идти в яму. Тот неохотно встал, посмотрел жалким взглядом на товарищей, которые находились в таком же положении, и, под лёгкие направляющие удары ногой Оркида, спрыгнул на дно трёхметровой ямы. За ним шла очередь Беллы.

Девочки плакали. Они боялись издать лишний звук, но в тёплой детской кучке можно было всё же расслышать тяжёлое дыхание мальчишек и нервное дрожание зубов девушек. Лица их были сырые, глаза красные и полные желания вернуться домой. Но в гробовой тишине, как в морге, они уже были почти трупами. Молчаливыми, холодными трупами.

Матвей почти не двигался.

Вдруг сзади него кто-то начал чем-то ковыряться возле связанных рук. А слева от него кто-то приблизился к уху и начал шептать нежным, ангельским голосом:

— Ты снял это. Теперь план «Б», — говорила ему почти не боявшаяся ничего Аня, — Паша тут нам сказал, чтобы мы тебя развязали, а ты побежал за помощью...

— Молчать! — орала Лебедева.

— Но у меня другая идея, — тихо продолжала Инна.

— Готово, — тихо шепнул Тимофей, и руки Морозова стали свободны.

— Притворись упавшим в обморок, ну, как я, когда мне плохо. А дальше сориентируешься.

— Что? — удивился Матвей, но у него сбоку оказалась Заменская и стала забирать заслезившуюся вновь Инну. Времени больше не было. «Бежать или притворяться?» — раздавался крик внутри головы парнишки. Не было времени принимать решение.

Послышался удар. Все повернулись. Матвей упал спиной об пол. Он лежал не двигаясь. К нему подошла Лебедева:

— Слабак! — она плюнула в него, но промахнулась.

Оркид продолжил скидывать слабых и беспомощных изгоев.

Молодыми партизанами кто спрыгивал, а кто падал на самое социальное дно школы без возможности выбраться или спастись. Дети молились Богу про себя, дабы хоть как-то избежать жестокой, не соответствующей их возрасту участи. Одна надежда оставалась на Матвея. Один он мог спасти себя и своих друзей. Только по его колено было море ужаса, через которое нужно было перейти. Только он мог нанести последний удар, сил на который у него не было. Как это? Нужно поднять руку или ногу? А может быть, Лебедева права? Может быть, на самом деле, на самом деле Матвей виноват? Может, Соколов не враг Морозова, а знак свыше, что Матвей идёт не той дорогой? Может, Наталья Петровна — союзник, а последним она его спасёт? Может, изгои — это враги, заведшие парня в ловушку? А как мог оказаться в Ноябрьске отец? А может, Никита был другим, а не его папой? А может, это всё сон?

«Я... одна...» — раздался громом в голове пятиклассника голос Ани, и её образ показался под закрытыми веками парня, — «показывать свою картину...»

Мужчина подошёл к последнему почти бездыханному телу. Морозов с детства умел притворяться спящим, когда играл с отцом на лугах на Родине. Кто бы мог подумать, что через столько лет и в таком кошмарном месте именно глупый детский трюк спасёт...

Учитель нагнулся, расставил ноги по бокам парня, подложил руки под хрупкие ещё плечи пятиклассника, посмотрел своим небритым старым лицом на Матвея и сказал тихо:

— Что же ты такой тяжёлый?

Матвей тихо ответил:

— Любовь не бывает лёгкой...

— Что?! — удивился Оркид, но было уже поздно. Мальчишка открыл широко изумрудные глаза, ослепив мужчину яростью и разозлив запахом адреналина. Матвей со всей силы, что мог, ускорил свою правую ногу вверх к тазу мужчины.

— А-а-а-а-а-а-а!!! — закричал Павел Иванович, отпустил руки и упал от боли вперёд, на место, где лежал Морозов. Мальчик выскочил и сразу обошёл яму и стену к дальнему коридору, который должен был быть пуст и вёл к ещё одному запасному выходу. Дети заорали, болея за Матвея: «Давай, Матвей, ты сможешь, беги, спаси нас!». Все, кроме Паши, который с грустным и отчаянным видом мотал головой и смотрел вниз, на сырое дно ямы.

Заменская попятилась назад. Она, видимо, тоже что-то начала понимать. Чувствовать что-то неладное. Её начал одолевать страх — то, чего она боялась больше всего. Стать слабачкой. Стать «овцой». Опуститься на дно, на которое она самостоятельно оказывается и спустилась, держа Матвея как пойманного преступника, хотя пойманной оказалась она.

Ксения Вадимовна тряслась и медленно пятилась назад под вопли и стоны валявшегося болезненного худрука, осознавая свою дальнейшую участь. Ей в этом хорошо помогла Лебедева, ударив её ладонью со всей силой, отбросив в сторону:

— Трусиха! Бездарное и никчёмное животное!

На крики детей и Оркида, рыдавшей Заменской в подвал кубарем ввалились активисты. Кровь в их венах застыла, они немедленно остановились, увидев живую легенду — старую, ненавидящую и морщинистую Лебедеву, скорчившегося от боли Оркида и плачущую Заменскую. На что Лисова и ещё одна активистка, та, что повыше, заорали как не в себя детским душераздирающим криком от невероятного ужаса случившегося.

— Есть две, остался третий, — как-то немного воодушевился Паша, подняв голову и посмотрев на далёкий потолок, с которого начинала всё чаще капать на его голову ледяная вода.

Почти в то же время по первому этажу Подземелья «ползли» Зайцев и Липов, светившие фонариками и искавшие сами не зная чего. За ними тихо и медленно полз Арсен, ругаясь, что камеры ничего не снимут, из-за чего мальчишка пытался быть ещё тише, чтобы записали хотя бы микрофоны. Он дрожал от холода и страха. Здесь был как никто другой отдалён он от «тыла» и, разумеется, не знал, что «тыла» больше не было. Арсен шёл с надеждой, что, дойдя любой ценой до финальной точки, его встретят и в случае чего спасут изгои. Но теперь они сами нуждались в помощи не меньшей, а то и непосильной маленькому цыганёнку.

Липов дрожал не меньше, что было иногда заметно в тени его и даже иногда слышно, отчего Дмитрий Васильевич, почти не стесняясь, шёл вблизи старого президента. Шёл, сам боялся встречи, но держал спину ровно, лицо злым, а язык за зубами. Но не руки.

В некоторый момент мужчина почти обнимал подростка под бок, хотя тот был чуть ли не в полтора раза выше. Он хотел согреть активиста? Темнота — подруга подростков, говорили они. Темнота — пособник педофила, говорили во второй школе. Липов не сопротивлялся, хотя нельзя сказать, что он сильно радовался. Они бы и дальше шли по помещениям в тишине, но наконец заговорил Зайцев:

— И как же они тебя заставили пойти на такую авантюру? — его голос был спокоен и максимально приторным.

— Ну как заставили? Они целую войну развернули! — в какой-то степени радостно говорил Липов, но в то же время придерживая язык за зубами. — Всё началось с того, что этот конченный Морозов стал искать какие-то наборы. Он, представьте себе, обратился ко мне...

— Ты не хочешь обращаться ко мне на «ты»? — остановился мужчина.

— Нет, слушайте...

— Ну как хочешь... — обиделся слегка Дмитрий Васильевич, но продолжил идти. Арсен перебегал за ними между стенами.

— И в общем, я его послал к вашим бывшим, к Ермакову, короче. Ну, они там что-то замутили, а в это время самозванец, — Липов сделал на последнем слове особый акцент, — из класса Морозова, Соколов, привязался к этим предателям и начал у них тусить постоянно. Я сам много раз это видел. А в конце внезапно объявляют выборы, а мне типа надо к экзаменам готовиться, все дела. А мне вот оно надо вообще всё это? Я, может, только ради «собрания» нашего в школу и хожу. Да, там дуры и дебилы всякие, но там всякие странные ситуации, рассказы — интересно, пока тебя не тронет.

— А Морозов что?

— А этот-то? Да он что-то с Ермаковым там затусил, ну и, как я понял, они захотели подлянку против Вадима, наверное, не знаю, устроить. Бомбу скрафтили, из-за ракет подрались. А! Ещё это, Морозов книги собирал всякие... — тут Дима немного запнулся, но быстро продолжил, — говорят, все нашёл. Не знаю, зачем они ему нужны были. Но чёрт их знает, шизофреников да сумасшедших!

— Поэтому ты им помог? — обидчиво говорил Зайцев.

— Да нет же... Они попросили помочь, ну, типа, лицом посветить, на обмен, что помогут чем-то. Ну я думал, что они Соколова-то свергнут и... Слушайте, — вспомнил активист, — они меня же на склад приглашали и тогда план рассказывали свой, я его ещё Зарине скидывал.

— Зарине?

— Ага, она была в таком шоке! — он тянул намеренно гласные. — Кажется, они собирались вас, Заменскую и даже Лебедеву завлечь в одно место! Я же говорю — дебилы!

— И снять на камеру? Но камер же теперь нет? — постарался выдохнуть с облегчением Зайцев.

— Ну... У Морозова ещё камеры.

— Неудивительно. Я у них тут главный злодей, бордель, — обижался Зайцев.

— Да вы не понимаете, — остановился Липов, — они собрались найти Лебедеву-легенду, её же не существует! А вас? Они верят, что вы изнасиловали «обречённого активиста»! Это же крайняя степень шизофрении!

— Тихо-тихо! Ты что орёшь такое? Стены уши имеют... — слегка запаниковал мужчина и тут же убрал руку с плеч парня, как это делал раньше Оркид. Он обернулся: лампы качались в порывах сквозняка, вокруг была гробовая тишина. Арсен был совсем близко и замер, притворившись мертвецом, лишь бы записать и не оказаться пойманным. Сердце его колотилось всё сильнее, а сам он чуть ли не держался за стены, чтобы не упасть.

— Да что вы трусите? Это же неправда! — сказал Дима, и его почти за шиворот схватил мужчина, приблизив к себе, сказал сквозь зубы достаточно тихо но так, что смогли записать микрофоны и даже камеры, в десяти метрах находившихся от обоих, под пиджаком Арсена:

— Ты же знаешь. Правда-искателей у нас слишком много. Особенно много тех, кто хочет её запечатлеть на камеры, микрофоны, книги, — он сглотнул из-за дикого першения в горле, — и однажды может настать день, когда вновь скажут: «Зайцев изнасиловал подростка!»

Мужчина оттолкнул парня и отошёл едва назад, став ближе к Арсену.

— Но если это не правда, то чего вам бояться? Если Лебедева — миф, почему её боится вся школа? Почему вы боитесь чьи-то сказки?

— Да потому что это... — Дмитрий Васильевич замешкался, — это... это... не сказки. Точнее как: чушь! Преувеличенный пустяк. Просто понимаешь, мы, взрослые, всегда хотим помочь вам, детям, а вы не всегда это правильно воспринимаете.

— Или вы это неправильно подаёте? — в душе Димы стало что-то резко бить во все колокола и заставлять глазами искать не силуэт биолога, а выход.

— Дима! Неужели ты меня подозреваешь в педофилии?

— Я... — слова Липова прервались далёким многоголосым криком, раздавшимся сначала из труб, потом из вентиляций, а потом послышался снизу. Крик повернул головы всех находившихся в этом тёмном месте, заставил прислушаться, — кажется, мы близко.

— Стой! — останавливал Зайцев подростка, — ты уверен, что нам следует туда направляться?

— Но вы же хотите посмотреть на мучения вашего предателя? Или Лебедева для вас всё ещё миф? — сказал активист и рванул с места в сторону голоса. Зайцев сначала слегка замешкался, но пути обратного не было. И спустя пару секунд, громыхая фонариком, неловко поскакал в бездну. Арсен всё также медленно пробирался за ними. Путь он знал. Ключ, что найден был в книге, он уже давно испытал, место это изучил, а сам теперь ждал, когда оба обезопасят путь Арсена до друзей. Но душераздирающий крик продолжался, как бы намекая о чём-то не совсем хорошем и идущем не по плану.

Сзади у входа в подвал, вовсе не закрытого, давно стояла Зарина. Она, опёршись об дверной косяк и металлическую дверь, стояла в ожидании помощи, которая уже прибывала на место. Службы, окружившие школу, которые она слышала и даже встретила, нарочно отключили сирены. Весь пафос мира и школы сводился к гробовой, смертельно тишине, в которой раздавался топот спецслужб. На парковке школы стояли скорая, пожарные, газовые службы, группа быстрого реагирования, полиция. Директор, тоже стоявшая у другой двери, знала об приехавших службах от охранника и злого и в то же время шокированного начальника образования, который с ужасом позвонил Медведевой и спросил, что она знает о случившемся. Оба выхода были окружены. Зарина гордо ожидала штурма, а директор, не зная, как реагировать, дожидалась участи своей, учителей и детей. «Пришло время к тому, чтобы закрыть навсегда многолетнюю летопись школы», — думала она. Пришло время расставить все горячие точки над «и». Время пришло...

Тем временем Липов и Зайцев, соединившись в побеге, спустились по плохо освещённой лестнице ещё ниже. Оба, задыхаясь, теперь аккуратно шли в кромешной тьме, слыша вопли и чьи-то шаги. Они вышли в прямой коридор, в конце которого виднелась чья-то маленькая спина, а за ней свет, потухший слева костёр, справа стену. Слева на полу лежала Заменская, чуть ближе была настоящая Лебедева.

У Димы перехватило дыхание, и он еле мог дышать. Это была она — несуществующая легенда, страх и прошлое школы в реальном, страшном теле, стоявшее теперь около матраса и смотревшее то ли на самих Липова и Зайцева, то ли на парня перед ними.

— Это Морозов! — понял активист.

— Да не ори ты, — сказал Зайцев, слегка пригнулся и велел парню, — иди, схвати его!

— Что? Зачем? — удивлялся трусливо бывший президент.

— Ну а кто тебе жизнь испортил? Я что ли? — нервничал мужчина, — возьми его, потом разберёмся.

Парень, не желая рисковать жизнью, немного порычал, повертел головой, но после, сделав глоток плесневого, влажного воздуха, стал тихо красться к мальчишке. Диму разделяло немного шагов, когда он спрятался за стоявшей спиной. Липов посчитал, чтобы собраться с силами: «Раз... Два... Пли!»

Он выпрыгнул из-за стены, «обняв» маленького пятиклассника, нервно ёрзающего в сильных, по меркам Матвея, руках активиста. Морозов бился изо всех сил, пытаясь вынуть руки или хотя бы ударить предателя ногой, но был крепко схвачен удивлённо и шокированно смотревшим на старую немощную учительницу, резко сменившую злость на улыбку и захотевшую что-то сказать и даже начавшую подходить к мальчику, как в помещение вошёл Зайцев и отодвинул за проход Липова с пойманным изгоем.

— Ах, это ты! Решил дальше пойти, да? Думаешь, тебя ничто не остановит? — сказала Лебедева и с болью нагнулась к своей трапезной, найдя маленький перочинный ножик и открывашку для консервов. Она поднялась и посмотрела зло на двоих.

Заменская наконец смогла открыть глаза, и в трясущихся образах она смогла разглядеть лишних для этого места активистов. Она замахала руками и закричала им:

— Убирайтесь отсюда! — она кашляла почти кровью, — здесь вам не место!

Трясущиеся активисты мало что понимали, Вадим смотрел на взятого в плен Матвея и не мог ни двинуться, ни сказать что-либо. Как и все активисты, он не понимал, что здесь происходит. Соколов был в небывалом шоке. Он не должен был здесь оказаться, а психика его не готова была видеть это, да что уж там, собственную кровь! Тем более чужую смерть.

— Да ну нахрен это всё! — писклявым голосом отозвался наконец Артём. — Что вы как статуи стоите, выньте их, — парень навёл палец на яму, в которой лежали дети. Сам с активистами побежал к бездне вынимать заложников правосудия. Все старшеклассники ринулись спасать беспомощных изгоев, позабыв о их недавней вражде, видя, как один их вождь лежит побитым, а другой — Вадим — с бледным лицом опустился к поверженному «наставнику».

— Мальчик! — ласково обратилась Лебедева к пятящемувся назад Липову. — Отпусти мою жертву! — она тут же заорала, из-за чего Дима испугался и отпустил мальчишку, сам отпрыгнул назад и сильно ударился о пол.

Морозов, освободившийся из рук предателя, отбежал от нападавшей ножом старухи. Она замахнулась, но не попала по убегающему пятикласснику, а лишь со всей её слабой силой ударила ножом о стену. Нож в ударе отрикошетил и повернул руку женщины, проведя ей по ребристому бетону, поранив слабую кожу.

— Куда! — заорала она. — Не смей бежать! Трус!

Матвей отбежал к яме, схватил первую попавшуюся лопату, встал перед вытащенными изгоями спиной и, переложив лопату по диагонали, приготовился к защите от безумной старухи. Артём помогал вылезти последнему Паше из ямы, который что-то бубнил себе под нос. Заменская встала и еле отползла за спину Лебедевой, взяла лопату и стала следить за дрожавшими Зайцевым и Липовым, которые рыскали глазами по полу в надежде найти средства нападения на Наталью Петровну.

— Она же... внучка... — тихо сказал Паша. — Заменская, — он начинал говорить громче, — внучка. Заменская — внучка Лебедевой! — крикнул на всё помещение Ермаков.

— Что??? — почти хором закричали все. Заменская обернулась, но тут же Липов отобрал у ней лопату. Лебедева разозлилась так, что глаза у неё загорели ядовито-оранжевым пламенем ламп. Лицо у неё стало невидово красное, будто горело. Она замахнулась открывашкой на Матвея и побежала на него, как могли её дряхлые ноги, но тут Матвей, повернув лопату обратной стороной, ударил женщину со всей силы прямо по слабым ногам.

Она рухнула вниз, окончательно выронив всё своё оружие. Ножик прилетел прямо к ногам Вадима.

Заменская перебежала к Оркиду, немного встававшему, и вместе с Соколовым оттянула его к выходу. Мужчина казался совсем больным. Матвей обошёл стену и стал к активистам и изгоям, которые тут же начали его хлопать по спине и успокаивать: Морозов неистово дрожал и рыдал. Ему никогда в жизни не приходилось драться, тем более со взрослыми. А теперь что? Он фактически чуть не убил двоих. Его ноги не могли держать тело и ужасную, взятую им ношу, что уж там руки, из которых выпадала лопата.

— Вадим... — прохрипел наставник президенту. — Вадим...

— Я здесь, Павел Иванович, — ответил Соколов.

Лебедева рыдала не меньше Морозова, она била кровавой рукой об пол, оставляя чёрные пятна на бетоне, ругаясь и не в силах встать. Она боялась смотреть вверх. Но пыталась из последних сил повернуться и рукой нащупать хоть что-то, чтобы довести дело до конца. Зайцев, увидев возможность, велел Липову уронить и пятиклассника.

— Убей Матвея, — сказал хрипло Оркид так, что это услышал только активист.

— Что??? — не хотел понимать и выполнять приказ забинтованный Соколов, но услышал только молчание, посмотрел на нож и засунул его себе в штаны, пока Заменская бегала за аптечкой и вновь продолжала оттаскивать Оркида на выход. Он не хотел думать. Он не хотел делать. Он тоже не хотел брать такую ношу. А ещё больше Вадим боялся. За себя, за родителей, которых будут допрашивать. И даже за Матвея, которого раньше он называл другом.

Липов с лопатой сзади Морозова прямо через всё помещение шёл медленными боязливыми шагами, Лебедева ползла справа от парня, ища открывашку, а прямо на него смотрел Соколов.

— Матвей, посмотри на них! — крикнул Тимофей. Матвей поднял голову и увидел обстановку. Никто не подозревал Вадима в чём-то столь грешном, как выполнение последнего данного ему приказа, поэтому толпа окружила пораженную дряхлую Лебедеву, отобрала у неё открывашку и потащила её к яме. Морозов шёл один на один к Липову, крепко держа лопату и вытирая тёкшие без остановки слёзы. Вдруг сзади бывшего активиста показалось знакомое лицо: Арсен медленно переходил из-за одной стены к другой.

«Убить, не убить? Или сам справится? А камеры? А если они разобьются? А если Зайцев меня увидит? Может, его надо первым?» — думал про себя Арсен, но медленно шёл к Диме за лопатой.

За Морозовым медленно шёл Соколов, дрожа рукой, шерша что-то в кармане. Все были заняты стаскиванием грешной в яму, Заменская лечила Оркида, прикладывая химический лёд, а Матвей один на один вновь оставался со всеми ненавидящими его врагами. Сердце его колотилось. Он не боялся. Он ненавидел. Единственное, о чём он мог в этот момент думать, — это куда бить Липова.

— Ну что, доигрался в президенты, предатель? — обратился побеждённо пятиклассник к бывшему прездинету и почти готов был нанести удар, как и Дима, но вдруг сзади раздался крик Заменской, медленно всё делавшей до этого и обдумывавшей фразу Ермакова: — Морозов, берегись!

Матвей обернулся и увидел Соколова, доставшего и оголившего перочинный нож, направленный прямиком на одноклассника. Изгой тут же, как только успел, ускорил лопату по туловищу бывшего друга, стремясь попасть по руке, двигавшейся прямо к его собственному животу. Морозов издал нереальный крик, заорав со всей силы, как так же он сильно рванул лопатой по Соколову. За его спиной заорал Липов, на шею которого накинулся Арсен.

Вадим свалился на пол, уронил нож, и его тут же перехватил Артём, прибежавший на крики. Все выбежали и увидели красного Матвея, стоявшего на коленях и опиравшегося на лопату справа. Он смотрел на окружённых вокруг него людей. Смотрел, трясся, боялся, рыдал и снова боялся.

Артём с Пашей оттащили красных со слезами от боли и обиды Соколова и Липова к Оркиду, Ермаков следил за ними, держа лопату в руках, девочки успокаивали друг друга и принимали Арсена, а Тимофей, взяв открывашку, с Артёмом встали по обе стороны Матвея, смотря разъярённо-злыми глазами на Зайцева. Встали они не искавшими правду или желавшими мести, а борцами за справедливость. Матвей, как и изгои с активистами, был теперь в мнимой безопасности и независимости от взрослой подоплёки.

Пятиклассник встал. Посмотрел на жалкого, злого, но трусливого Дмитрия Васильевича, отошёл от парней и бросил лопату назад, в центр Подземелья. Он не захотел бить лысого мужчину или наказывать его также: старого и лысого мужчину уже наказала жизнь.

— Каждый из вас, взрослых, — начал говорить Матвей, хрипя и задыхаясь от соплей, смотря своими бриллиантовыми глазами прямо на измученного Зайцева, — искал меня. Зачем? Чего вы во мне искали? Месть? Справедливость? Правду? — он повернулся к Заменской, — вы искали во мне победителя? — повернулся к Оркиду, а к самому Морозову повернулись все остальные дети, — вы хотели, чтобы я стал президентом? — повернулся к яме с Лебедевой, — хотели отомстить через меня отцу? Ложь! — крикнул он, — вы мстили ни мне, не отцу и даже не детям — вы мстили себе! За что? — спросил он воздух, — может, за то, что вам некого любить, а всё это время рядом с вами была ваша внучка, — он вновь повернулся к Заменской и Оркиду, — вы не пытались любить свою работу и нас, детей. Мы ведь для вас как там? Опека, да? Груз, ноша? — повернулся к Зайцеву, — а вы? Неужели для того, чтобы любить, надо быть одним телом с человеком? — мужчина на эти слова фыркнул, — и неужели надо быть одного мнения, одной мечты, чтобы дружить друг с другом? — он посмотрел на молчавших активистов и изгоев, — неужели нужны войны только для того, чтобы понять, что всё заканчивается любовью? Что все мы разные и можем друг друга не понимать хотя бы по языку, но... Разве мы не люди? Разве не люди способны любить себя, других и этот мир? А вы? — Матвей обратился ко всем, — кого вы любите? Свою корону? Или своё тело? Или вы любите одного человека? Мало! Вы кормите одних словами, ласками, а других скидываете в яму и готовы убить, забыв, что вы всё также люди и, хуже, одноклассники? — Морозов разглядел в толпе Аню, — и разве надо понимать другого, чтобы любить? И разве нужно согласие, чтобы дружить? И разве дружба и любовь — это всегда вместе?

Парень замолчал. Остановился. Посмотрел вновь на окружавшую его толпу. Подумал и сказал:

— Простите, если я был плохим для вас или обидел кого-то. Это всё было не специально. И просто... поймите. Что то, через что мы прошли, — это ад. Но в аду сложно без друзей и любви. Поэтому... Давайте забудем про зло, ненависть и проклятье... Проклятье, которого даже не существует! — Он рассмеялся. — Это же выдумка, оправдание мести и лжи... Я обещаю быть честным и держать своё слово, не обманывать вас и быть настоящим другом.

— И мы, — хором ответили ни активисты и ни изгои, а друзья.

И только Матвей сказал и повернулся к Дмитрию Васильевичу, как увидел, что он медленно шагает назад в тёмную даль коридора, освещаемую какими-то маленькими белыми и частыми фонариками. Только Морозов вгляделся в маленькие точки, а Артём и Тимофей повернулись, как фонарики погасли на секунду. Вдруг Зайцев исчез в темноте. Послышался глухой звук, и со всех сторон включились фонари, ослепив всех в подвале.

— Всем лежать! Работает спецназ! — послышалось на весь подвал. Все упали. Из белого света в тёмном коридоре Богами выбежали чёрные люди, окружили всех, подошли к каждому и закрепили наручники на каждом. С первого входа в помещение с людьми в чёрном вошла связанная директор, а со второго вытолкнули связанного Зайцева и вошла абсолютно несвязанная свободная Зарина. Цыганку пригласили подойти к Медведевой и опознать директора.

— Да, это они, — сказала Зарина.

— Все по очереди встаём и на выход! — сказал один из чёрных Богов.

Потихоньку начали вставать дети и взрослые, их стали забирать в белый свет, и лишь в конце, когда забирали Матвея и он только на секунду оказался рядом с Аней на выходе, она чудом нашла его руку за спиной и сжала её, ничего больше не сказав.