Глава VIII
Я не шевелился и молча смотрел в окно. Моника спала, а я, как верный страж, оберегал ее покой и сон. Она даже не вертелась, спокойно лежа под легким одеялом светло-голубого цвета. Казалось, что само небо укрыло ее своей воздушной любовью, но это была всего лишь бездушная ткань. Когда-то и я чувствовал себя таким же бездушным внутри, привлекательным снаружи. Теперь же все кардинально поменялось. Ответственность опустилась на мои плечи и навязчиво шептала: «Защищай Монику, будь рядом с ней, ты один можешь ей помочь». И я буду защищать, буду рядом. Я был готов оградить ее от всех жизненных уколов, от любой трудности, которая может задеть ее, но понимал, что если буду слишком навязчивым, рискую отпугнуть ее от себя. Придется действовать осторожно, плавно, давая понять, что меня не стоит шугаться.
Не знаю, сколько я просидел, но моя спина начала болеть. Я попытался принять более удобную позу и зашевелился на полу, но неожиданно рука Моники потянулась ко мне, и я тут же сел обратно, прикоснувшись пальцами к ее ладошке.
— Как себя чувствуешь? — я смотрел на ее измученное, уставшее лицо, поглаживая ее тонкие пальчики.
— Спасибо, Тэхен... — прохрипела она, даже не в силах открыть глаза. Я видел, как подрагивают ее ресницы, слышал ее сопение и осознавал, что попадаю под влияние сильнейших женских чар. — Что там мама?
Боже мой, даже в таком состоянии, после всего, что произошло, она вспоминает о своей матери! Об этой шалавистой, немолодой кошке! Я поразился. Женщина, которая ударила свою дочь, лишь бы та не мешала ей трахаться с кобелем... Гадко. Я поморщился, цокнув языком, но все же ответил.
— Не знаю, они не заходили к тебе. Наверное, ушли, — мое лицо, выражающее злость и отторжение, даже покраснело. Я хотел было накричать на Монику за ее чрезмерную доброту, за ее неуместное спокойствие, но смолчал. Я бы лучше ударил сам себя, чем накричал бы на этого ангела. — Ты лучше о себе думай. Может, хочешь чего? Только скажи, я все сделаю.
Мон, как всегда, продемонстрировала свою скромность и попыталась сама слезть с кровати. Я подвинулся, освобождая ей место. Девушка медленно села, свесив ноги к полу, но едва она поднялась, как ее занесло в сторону. Я успел подскочить и схватил ее в охапку.
— Дура, — зашипел я без какой-либо злости, укладывая ее обратно. — Не выпендривайся и лежи, а я пока сделаю тебе чай.
Она что-то пробормотала мне вслед, но я уже не слушал. Закрыв за собой дверь, я спустился по лестнице на первый этаж и огляделся по сторонам: ни Саманты, ни Джеймса уже не было. И правда, зачем оставаться вместе с больной дочерью? Куда лучше пойти в кафе/бар развлечься, а потом приползти на рогах ближе к ночи и завалиться в койку. Охуенная маман!
Я шарился на кухне в поисках чая, чашек, сахара и всего прочего. Для начала включил чайник, чтобы вскипятить воду, затем отрыл где-то на полках белую с красными цветами чашку и принялся хозяйничать прямо как полноправный владелец сего дома. Ну или как служанка с членом между ног.
— Ты извини, что увидел мою маму в таком состоянии, — внезапный голос Моники, раздавшийся у меня за спиной, напугал меня. Вздрогнув, я обернулся и увидел ее, закутанную в одеяло. Она была такая нежная, такая тихая, что мне до одури захотелось прижать ее к себе и поцеловать, но я лишь вздохнул. — Она не плохая, ты не думай, просто...
— Просто забивает на тебя и идет тусоваться с мужиками, — хмыкнув, я стал размешивать сахар в чае. — Не парься, все нормально. Самое главное, что она больше не посмеет тебя обидеть, потому что появился я.
— Тэхен... — Моника остановилась сзади меня, как бы намекая, чтобы я повернулся к ней, и я это сделал. Впервые она улыбнулась мне. Искренне, ласково, словно была благодарна мне. Если бы я был куском льда, то вмиг растаял бы, превратившись в лужицу, но я не стал показывать своих чувств и остался таким же серьезным. — Спасибо, что заступился за меня, что помог мне во время приступа, но, пожалуйста, не кричи на мою маму. Какой бы она ни была, она подарила мне жизнь.
— Ага, которую сама же тебе портит, — я обошел девушку с чашкой чая, чтобы поставить ее на стол. — Ты слишком добра, Мон, это только навредит тебе. Будь жестче, не позволяй ей делать из дома бордель.
Моника ничего не ответила. Она села за стол, кутаясь плотнее в одеяло, поблагодарила меня за чай и начала пить его маленькими глотками. Я же стоял возле нее и думал лишь об одном: спросить у нее про приступы или нет? Черт, как же мне было интересно... Я должен был знать, что служит причиной появления конвульсий, что вообще происходит с Моникой, но боялся напугать ее своим любопытством. Сама она вряд ли рассказала бы, поэтому я все же рискнул...
— Мон, — кашлянув, я опустился рядом с ней на корточки, положив ладони на ее колени. Девушка обратила на меня внимание и слегка смутилась — ее лицо порозовело, — ты прости, если мой вопрос окажется бестактным, но мне хотелось бы знать. Почему у тебя случаются такие приступы? Это нервы?
Моника вдруг стала не то чтобы злой, но резко изменилась в лице. Я сто раз пожалел, что задал дурацкий вопрос, и мысленно проклял себя. Она молчала, опустив глаза, пальцами сжимала горячую чашку, будто не замечая высокой температуры, и взволнованно кусала губы. Ей явно не хотелось говорить об этом, но я выжидал, не смея нарушить тишину. Пусть свыкнется с моим вопросом, подумает, отвечать или нет, а я посижу подле нее, ибо вдруг скажет.
Но она молчала. Не знаю, сколько минут прошло, но мои ноги стали затекать, а сам я уже едва балансировал, чтобы не свалиться назад. Либо Моника таким образом намекает, что не хочет отвечать, либо думает, думает, думает...
— Ладно, прости, — тяжко вздохнув, я с усердием встал на ноги, ощутив себя на все восемьдесят лет, но тут Мон схватила меня за запястье. Я бросил на нее вопросительный взгляд. — Все-таки скажешь? Не бойся, ты можешь мне доверять.
— У меня нарушена нервная система. Порой организм не может контролировать себя, когда я начинаю нервничать, поэтому случаются приступы. Никто не знает, как с этим бороться. Остается только глушить симптомы таблетками...
Я сел на стул рядом с девушкой, не прерывая между нами зрительный контакт. Я даже не смел подумать о том, чтобы издеваться над ней, смеяться или отнестись к ее болезни пренебрежительно. Мне стало жалко ее чисто по-человечески, ведь она такая молодая, красивая и терпит ужасные конвульсии. Врагу не пожелаешь. Хотя нет, Джону я бы с радостью пожелал подобную заразу. Меньше выебываться будет.
— Это из-за сломанного детства, — продолжила Мон. — Когда я была маленькой, мы жили еще в Лондоне. Отец работал адвокатом и неплохо зарабатывал. Мы жили в достатке, ни в чем не нуждались, но наступили тяжелые времена. Клиентов становилось все меньше, денег едва хватало на еду, и папа решил взять крупную сумму денег в кредит. Мама ругала его, ведь отдавать обратно было нечего, но он настаивал на своем и твердил, что все будет хорошо, клиенты снова приплывут, захватив с собой денежки. Я смутно помню все подробности, ведь я была совсем ребенком, но однажды вечером к нам пришли люди. Они были одеты в дорогие костюмы, огромные кожаные куртки и выглядели как бандиты... Папа велел нам с мамой запереться в ванной и ждать, пока они закончат разговор. Как позже я узнала, это были коллекторы. Отец не мог погасить кредит, долг рос, и банк не выдержал. Мы слышали громкую брань, крики, а потом... Потом началась драка. Мама обнимала меня, мы обе плакали, но не смели высовываться и шуметь, ведь на кону стояла наша жизнь. Потом все стихло. Поначалу мы боялись выходить, но время шло, и мама решила открыть дверь. Это была ее ошибка. Эти люди знали, что мы в доме, и ждали нас. Их было трое. Один схватил маму за волосы и бросил на пол, я кинулась к ней, захлебываясь в слезах, но другой мужчина отпихнул меня назад и не рассчитал силу. Я отлетела к ванне и сильно ударилась головой, даже потеряла сознание, а когда пришла в себя, то уже никого из коллекторов не было, но в доме находилось много других людей: врачи, полицейские, наши соседи. Надо мной кружили санитары, плачущая мама, какие-то еще женщины... Соседи услышали шум и вызвали полицию, как позже мне рассказала мама, и если бы не они, то нас бы тоже убили. Почему тоже? Потому что папу избили до смерти. Его тело нашли в страшном состоянии возле дивана. Это был переломный момент, изменивший все вокруг и внутри меня. С тех пор все покатилось в яму: жизнь в Лондоне стала недоступна для нас, и мы с мамой были вынуждены переехать в Ливерпуль. У нее нет высшего образования, поэтому ей пришлось идти работать официанткой. После смерти папы она сильно поменялась. Стала пить, встречаться с мужчинами, забросила и себя, и меня, и дом. Я понимаю, что так она пытается заглушить всю свою боль, и не виню ее. Она потеряла все, как и я, но она еще потеряла и любимого мужчину. Ей тяжелее.
Я слушал Монику будто в оцепенении. Мне казалось, что я забыл, как дышать, а мое сердце пропустило пару ударов. Не думал я, что у нее такая сложная судьба, не думал... А я еще, идиот, винил ее в необщительности, свалил ночью из дома и трахался с теми шлюхами. Какой же я мудак! Бедняжке и так тяжело в жизни, так еще и я свалился на ее голову со своими тараканами. Стало безумно стыдно за себя и свое поведение, многое захотелось переосмыслить, включая свой образ жизни.
Я не знал, что сказать и как комментировать ее рассказ. Тупыми фразами типа «мне очень жаль» или «сочувствую...» я разбрасываться не хотел, поэтому нашел решение получше: я с пониманием заглянул в ее голубые, грустные глаза и молча взял ее за руку. Никогда прежде я так не вел себя с девушками, но Моника была особенной. Пусть звучит и банально, но это была чистая правда.
— Спасибо... — прошептала она, сжимая пальцами мою ладонь. — Я не жалею, что рассказала тебе.
Все еще не зная, что ответить, я кивнул головой, но в следующую секунду заговорил. Все-таки надо было хоть что-то сказать ради приличия.
— Я в детстве тоже потерял родителя. Моя мать умерла от рака. Ужасная болезнь... У нее была какая-то опухоль, с которой она не смогла справиться. Отец запил, совсем забыл обо мне, и я стал жить с тетей, но долго это не протянулось. Она отправила меня из Сеула в Лондон, чтобы я там и обучался, и жил. Собственно, именно поэтому я здесь.
Я заметил, что при упоминании моих семейных обстоятельств Моника слишком сильно напряглась. Она смотрела на меня глазами, полными ужаса, и выглядела такой напуганной, что я побоялся, а не случится ли у нее снова приступ. Тогда я решил умолкнуть и больше не касаться больной для нас обоих темы.
Мы пили чай молча. Создавалось впечатление, будто в этом мире не существует больше никого и ничего, кроме нас и этой крохотной кухоньки. У нас была общая боль, связанная с потерей родителей, мы понимали друг друга, и не нужно было громких слов, чтобы доказать это. Иногда встречаясь с глазами Моники, я слабо улыбался уголком губ и отводил взгляд. В те мгновения я чувствовал себя тупым школьником-девственником, который не знает, как общаться с девушками. В любой другой день и с любой другой девушкой я бы уже давно включил все свое мастерство и стал бы обладателем очередного девичьего сердца, но не сегодня... Не сегодня.
Со мной творилось что-то весьма странное. Я перестал ощущать себя бесчувственным самцом, красавчиком и вообще крутым парнем. Рядом с Моникой отчего-то не хотелось выебываться, доказывать ей, что она обязана стать моей, а хотелось просто вот так тихо сидеть, пить чай и создавать мысленное единение. Мне это совсем не нравилось. Превращался ли я в размазню, в романтика? Всегда казалось, что я никогда таким не стану, что это может случиться с любым, но не со мной. Видимо, жизнь решила начать отыгрываться на мне за все мои грехи и сделать из меня скромного парня. Нет, я не мог допустить такого! Пусть я попру против природы, против себя, но я обязан был сохранить свой любимый, так привязавшийся ко мне образ. Иначе какой из меня Ким Тэхен? Ким Тэхен клеит девчонок, срывает уроки и курит на трубе вместе с лучшим другом, а не держит на кухне девушку за руку и мило ей улыбается.
— Мне нужно идти, — Моника взглянула на часы и начала собираться: поднявшись из-за стола, она убрала кружки в раковину и включила воду, чтобы помыть их. — Ты можешь остаться здесь, если хочешь, а можешь пойти гулять.
— А куда тебе нужно? Я мог бы сходить с тобой, — покачиваясь вперед-назад, я сложил руки между колен и с любопытством смотрел на хрупкую спину девушки.
— Неважно.
Мон стрясла с посуды воду, поставила ее в сушилку и, наспех вытерев руки полотенцем, помчалась к себе в комнату. Я так и остался сидеть на кухне, утопая в неизвестности и любопытстве. Куда она так поскакала? И почему ничего не захотела мне рассказывать? Ее поведение было слишком подозрительным, чтобы оставлять его без внимания, но я не стал устраивать допрос и навязываться, а лишь молча согласился с ней. Впереди целый день, и я не знал, чем заняться...
***
Когда Моника покинула дом, я принялся шататься по нему без дела. В который раз разглядывая теперь уже знакомые полки, мебель и прочее убранство, я неприлично широко зевал и почесывал живот. И как только люди проводят вот так всю свою жизнь? Постоянно торчать в четырех стенах, слоняться из угла в угол и находить в этом определенный кайф... Мне не понять. Мне, заводному и энергичному парню, который сейчас готов был повеситься от скуки. Но тут я наткнулся на книжную полку возле чулана. Она вся была заставлена старыми, потрепанными книгами. Среди них мелькали и новые обложки, но меня более привлекал антиквар, если можно так выразиться.
Водя указательным пальцем по твердым и мягким коркам, я блуждал глазами по названиям, фамилиям авторов и все пытался отыскать то, что будет мне интересно. На третьей полке сверху я нашел книгу Гёте под знакомым названием «Фауст». Когда-то, на уроках литературы, нам рассказывали про этот роман. Я даже знал немного о его содержании... Доктор или ученый, этого я точно не помнил, занимался наукой. В один момент ему все наскучило, осточертело, и он решил прикоснуться к чему-то новому... В итоге, мужик продал душу дьяволу, лишь бы познать все тайны мироздания. Ну не кретин ли? Будь у меня такая возможность, я бы попросил кучу денег, славу, мировой успех. Хуево, конечно, что я такой тщеславный, но зато все были бы у моих ног. Ким Тэхен стал бы самым счастливым парнем на свете.
Зажав книгу между пальцами, я двинулся к дивану, чтобы бухнуться на него своей тушкой и почитать. Литературой я почти не увлекался, ну разве что когда-то любил Эммануэль из-за эротического содержания, но чтобы окунаться с головой в произведение и забыть обо всем — такого еще со мной не случалось.
Первые страницы я читал так, словно мне приказали это делать: с неохотой, вечной зевотой и видом полнейшего придурка, которому наскучило все в этом бренном мире. Но я понимал, что надо чем-то себя занять, чтобы не сгнить от вязкой тоски, и не забрасывал книгу.
Минуты шли, а я все читал. Даже уже успел привыкнуть к листам и содержанию. Книга, что находилась в моих руках, стала уже чем-то привычным, и с каждым часом читать становилось все легче и интереснее. Я перестал поглядывать на часы, отлучаться на кухню за лишним перекусом, и реально погрузился в воображаемый мир, который преподносил мне автор в своем романе. Но тут раздался звонок в дверь.
Со скоростью гепарда я дочитал строки, захлопнул книгу и подскочил с дивана. Я был уверен, что вернулась Моника, и даже обрадовался, но на пороге оказалась совсем другая девушка, которую я прежде не видел. Густые пшеничные волосы, почти как у Моники, едва доходили до плеч, большие светло-карие глаза смотрели на меня с огромным интересом. Незнакомка была достаточно красива, чтобы завлечь одним своим видом. Я тут же забыл про Мон и уже улыбался своей фирменной улыбочкой, которая покорила не одно дамское сердце.
— Я могу чем-то помочь такой красавице? — подмигнув девушке, я сложил руки на груди и прислонился плечом к дверному косяку.
— Допустим, можешь... — девчонка принялась накручивать локон волос на пальчик и открыто флиртовать со мной. — Красавица заскучала, и парень вроде тебя мог бы составить ей приятную компанию, но... вообще-то, я пришла за сахаром. Не одолжишь?
— Мои поцелуи слаще любого сахара, — скользнув взглядом по идеальной фигуре, которую скрывали джинсы на высокой талии и блузка, я томно вздохнул, но не стал больше себе ничего позволять и впустил девушку в дом. — Заходи, сейчас поищем сахар для сладкой девочки.
Незнакомка захихикала и с радостью прошла в гостиную. Закрыв за ней дверь, я удалился на кухню, чтобы найти то, зачем она пришла. Хер знает, где у Моники лежал сахар, так что я облазал по всем шкафчикам, полкам и лишь через минут десять нашел красную банку. Все это время девушка сидела на диване, сложив руки на груди, и разглядывала меня. Будь моя воля, я сейчас же схватил бы ее за руку и отправился с ней шляться по городу, чтобы ближе к ночи затащить в свои сети. Привычный план, но чертова совесть душила меня своими до омерзения чистыми лапками и не позволяла покинуть пределы чужого дома в компании этой очаровашки.
— Вы с Моникой живете вместе? Я и не знала, что у нее появился парень... — когда я подошел к девице, чтобы дать ей банку, она медленно поднялась с дивана и как бы случайно соприкоснулась с моими пальцами. — Меня зовут Барбара, я соседка Мон.
— Вообще-то, я не ее парень, — почесывая затылок, я мягко улыбнулся, — но нам приходится жить вместе. Долгая история. Барбара? Какое красивое имя. Я Тэхен.
Услышав, что никакой я не парень ее соседки, девушка тут же оживилась. Ее глаза загорелись, кончик языка скользнул по нижней губе, а на лице засияла улыбка. Сейчас Барбара ничем не отличалась от мартовской кошки, которая приметила аппетитную добычу в виде свободного самца. Но была одна загвоздка: я не мог послать на хер свою совесть и не планировал проводить время с Барбарой.
— Откуда ты приехал, Тэхен? — девушка как бы невзначай выпятила свою грудь вперед и специально вздохнула так глубоко, чтобы я засмотрелся на два соблазнительных бугорка.
— Сюда из Лондона, в Лондон из Сеула.
— Так ты китаец?
Тупой вопрос заставил меня закатить глаза и совсем не по-доброму хмыкнуть. Такая красивая и такая глупая. Типичная ситуация: привлекательная упаковка хранит в себе либо гниль, либо пустоту. Я не знал Барбару, как и не знал, что у нее в душе, но после «Ты китаец?» создалось впечатление о ее глупости.
— Нет, пташка, я не китаец. Сеул находится в Южной Корее. Я кореец, — стараясь говорить как можно мягче, чтобы не обидеть девчонку, я все еще поглядывал на ее грудь, но старался все же акцентировать внимание на глазах. Они тоже были большими и красивыми.
— Ах... Извини, я не хороша в подобных познаниях.
— А в чем ты хороша?
Я притянул к себе Барбару за талию и внимательно разглядел ее личико. Чисто привычка при общении с симпатичными девчонками, от которой я не мог избавиться. Хоть убейте, но я продолжу флиртовать с особями женского пола, если они мне нравятся.
Барбара улыбалась и смотрела то на мои глаза, то на губы. Я готов был ее поцеловать, но боялся, что не смогу удержаться от дальнейших действий, которые обычно случаются после борьбы языками. Ничего нового — еще одна красотка нырнула в мои умело расставленные сети.
Был уже вечер, начало темнеть. За чтением я и не заметил, как пролетело время, а Моники все не было, но в те минуты рядом с Барбарой я об этом не задумывался. Я смотрел на ее пухлые губы, на которых была нежно-розовая помада, и уже воображал, как они не просто целуют меня, а возбуждающе скользят по моему дружку. Да, я фантазировал как типичный озабоченный мужик, но меня это вообще не парило, и если бы не ключи, поворачивающиеся в замочной скважине, хрен знает, чем бы все кончилось.
Я тут же отошел от Барбары и посмотрел на пришедших: Моника вместе с матерью вернулась домой с пакетами в руках. Как джентльмен, я подбежал к ним и забрал тяжелые сумки, в которых находились продукты из магазина. Бедные женщины... Таскают такие тяжести. Порой мне кажется, что сильный пол не мы, парни, а они.
— Барбара? Ты что тут делаешь? — Моника удивленно смотрела на свою знакомую, вешая куртку в прихожей.
— Я... зашла за сахаром, — девушка глупо засмеялась и, глянув в мою сторону, подошла к Мон. Она перешла на шепот, но я мог услышать, о чем она говорила. — Кто этот симпатичный парень? Он мне приглянулся... Я бы не отказалась погулять с ним.
— Ким Тэхен, мой одноклассник.
— А почему вы не в школе? И почему живете вместе? Ты вроде уехала в Лондон, а теперь снова здесь да не одна. Расскажешь?!
По лицу Моники было видно, как ее заколебало чрезмерное любопытство Барбары. Эта куколка верещала подобно утренней пташке и совсем забыла о чувстве меры. Я едва сдерживался от колких комментариев и улыбки, которая так и щекотала мои губы.
— Давай потом, хорошо? Я была у... — Мон резко замолчала, кашлянув. — Я устала, Барбара, и хотела бы отдохнуть.
— Я зайду завтра, мы попьем чайку, поболтаем. Или прогуляемся на пирс. Эй, Тэхен, пойдешь завтра с нами гулять? — крикнула Барбара, на что я утвердительно кивнул, помогая Саманте разбирать сумки: женщина подавала мне продукты, которые я швырял в холодильник. — Вот и прекрасно! Тогда до завтра!
Барбара чмокнула Монику в щеку и выпорхнула из дома. Рядом с болтливой, энергичной Барбарой Моника смотрелась еще тише. Она аж посерела от вида своей соседки и явно мечтала, чтобы та поскорее свалила восвояси. Меня забавляла эта картина, и я все-таки улыбнулся.
На мое удивление, Саманта сегодня была живым примером идеала заботливой мамаши: приветливо улыбалась, заводила и поддерживала разговоры, готовила ужин и выглядела весьма счастливой. То, что она была без Джеймса, уже радовало и успокаивало. Они переговаривались с Моникой, вовлекая и меня в свой диалог.
— У нас скоро открывается ярмарка. Миссис Ферт сегодня в магазине рассказывала, что будут огромные скидки и распродажи. Мы обязаны сходить! — ворковала Саманта, помешивая гороховый суп, который умело готовила.
— Хорошо, мам, — Мон кивнула и глянула в мою сторону. — Ты пойдешь с нами? Может быть, тебе что-то нужно?
— Разве что сумки вам помочь донести. Я не люблю шариться по магазинам...
— Мужчины... — Саманта весело захохотала.
Создавалась самая настоящая домашняя атмосфера тепла и уюта. Почему бы Саманте всегда не быть такой доброй и солнечной? У нее хорошо получался образ миленькой мамочки, которая стряпает на кухне ради своих детишек, окружает их любовью, заботой и поддержкой. Даже я поверил в эту сказку и ощущал на себе эффект комфорта.
— Барбара твоя соседка? — спросил я у Моники, когда мы дружно накинулись на свежий, вкусный суп. — Она заходила за сахаром.
— Да, мы уже давно знакомы. Она местная звезда, — девушка многозначительно хмыкнула. — Вечно устраивает вечеринки, сама на них ходит. Ее знает каждая собака.
— Мне не нравятся ее родители, — добавила Саманта, пододвигая к себе корзинку с хлебом. — Совсем дочерью не занимаются, все по курортам разъезжают.
На реплику Саманты я усмехнулся, опустив голову, чтобы этого никто не заметил. Кто бы говорил... Она, конечно, не разъезжала по курортам, но точно так же не уделяла должного внимания своей дочери, и явно не ей судить родителей Барбары.
После ужина мамаша свинтила на свиданку к Джеймсу, а мы с Моникой остались вдвоем. Я помог ей убрать со стола, прямо как верный муженек. Стало противно от самого себя... Я действительно начинал скучать по своей прошлой жизни, где я шлялся с Гуком, соблазнял девчонок и вел себя развязно. Хотелось вернуться обратно в школу, но впереди было еще достаточное количество дней.
— Я постелю тебе в комнате для гостей. Она маленькая, но кровать есть, — Моника, поднимаясь на второй этаж, убрала волосы в высокий хвостик и обернулась ко мне, будто проверяя, следую ли я за ней.
— Кровать – это самое главное, — я подмигнул ей и не удержался, чтобы бросить взгляд на ее задницу. Мон закатила глаза и чуть ускорила шаг. — Ладно, я пошутил, ты же не жвачка, чтобы дуться.
Комната для гостей оказалась и правда крошкой — даже меньше, чем кухня. Кровать, тумба с ночником, маленький комод и какой-то обветшалый куст в углу на полу. Больше здесь ничего не было, но мне и этого было достаточно. Есть, где прилечь, а остальное уже не столь важно.
Пока Моника стелила постельное белье, я сбегал на первый этаж за Фаустом, чтобы почитать перед сном. Книга смогла заинтересовать меня, да и сна не было, так что я уже знал, чем займусь в постели. Обычно я развлекался с девчонками, но единственная девчонка в этом доме и на пушечный выстрел не подпускала меня к себе. Буду веселиться с бумажной подругой в твердой обложке.
— Нашел пищу для ума? — Мон покосилась на книгу в моих руках, взбивая подушку.
— Э... Ну да. Неплохая такая книженция, — я пожал плечами. — Ты сама-то читала ее?
— Да, я перечитала всю нашу домашнюю библиотеку, — девушка завершила свои женские хозяйственные дела и подошла ко мне. — Ну все, отдыхай, я пошла к себе. Спокойной ночи.
Моника не успела отойти от меня, как я обнял ее за талию и быстро поцеловал в уголок губ. Это был порыв, мне так захотелось. Без пошлостей, без развязности. Я смотрел на нее снизу вверх и выжидал реакции. Девушка опешила на секунду — она растерялась и взволнованно смотрела мне прямо в глаза, — а после, когда пришла в себя, оттолкнула меня назад. Теперь ее взгляд был осуждающим, а не удивленным.
— Не делай так больше, — серьезным тоном пробурчала Моника, покинув мою комнату. Я проводил ее с улыбкой на лице и, довольный до жопы, нырнул в старенькую, но мягкую кровать. Ей точно понравилось.
***
Я не привык видеть сны. Если мне что и снилось, то это была черно-белая белиберда, и я ее совсем не запоминал. Да и ложился я уставший и под утро — сны просто не успевали обосноваться в моей чокнутой голове. Но в эту ночь я увидел своего отца. Мне приснилось, будто мы встретились в Сеуле: я вернулся домой, уже взрослый и серьезный, и сообщил ему, что хочу стать врачом. Никогда я об этом не думал, да и вообще еще не знал, кем стану в этой жизни. Но уж точно не врачом... В моем сне мы с отцом разговаривали осознанно, я твердо настаивал на своем убеждении стать верным помощником всем больным, помогать людям и изобрести какое-то лекарство — уже не помню, правда, какое. Отец одобрил мой выбор и посоветовал медицинскую академию, из которой выпускаются лучшие врачи. Затем к нашей беседе присоединилась моя тетя и сказала, что очень мною гордится. В этом сне я не узнавал себя: такой взрослый мужчина, с глубокими мыслями, но холодным сердцем. Хоть что-то осталось неизменным.
Сон оборвался так же неожиданно, как и начался. Картина постепенно расплылась, превращаясь в тусклое пятно, и я окончательно проснулся. Причиной моего пробуждения стали крики и невъебенно громкий шум. Я с раздражением зажмурился и хорошенько потянулся. Что там опять случилось? По звукам — словно землетрясение. Кто-то швырялся вещами, кричал и ржал как умалишенный.
Ругнувшись себе под нос, я сбросил с груди книгу, откинул одеяло в сторону и прямо в трусах поспешил выйти из комнаты. На первом этаже разворачивалось настоящее шоу: Саманта носилась из угла в угол, пела заплетающимся языком песни и устраняла перед собой любые преграды, будь то подушки, столы или вазы. За ней едва поспевала Моника. Девчонка пыталась угомонить свою больную мамашу (а ведь как все хорошо было вчера...), но тщетно. Тогда я решил прийти на помощь.
— Эй, миссис Чандлер! Ночка с Джеймсом удалась, как я вижу? — с наигранным позитивом крикнул я, спускаясь по лестнице вниз. — Как Вас прет-то.
Мать вульгарно захохотала на мои реплики и, отвлекшись на меня, споткнулась о ножку дивана, грузно падая на пол. В эту секунду мы с Моникой подняли ее обратно, слегка тряханули, стараясь привести ее в чувства, и вдвоем потащили наверх в спальню. Саманта еле брыкалась — видимо, выжимала из себя последние остатки сил, — но вырваться из нашей хватки так и не смогла.
— Ребята, вы такие хорошенькие! — протянула сорокалетняя пьянчужка, расплываясь в слащавой улыбке. — О таких детях только мечтать!
— Ага, особенно я любимый сын, — прокряхтел я, вталкивая Саманту в ее спальню. — Давай-ка спать, мамзель, дискотеки для тех, кому за..., уже закрыты. Ваше время истекло.
Пока я укладывал Саманту в кровать прямо в одежде — раздевать ее я не собирался, — Моника стояла вся красная от стыда и качала головой. Я ее прекрасно понимал: видеть мать в таком состоянии, да еще и при посторонних, смерти подобно. Но мне было похер. Я осуждал одну лишь Саманту, ведь дети не в ответе за своих родителей и не обязаны отчитываться за их грехи.
Женщина попыталась поцеловать меня, даже протянула ко мне свои ручонки, но я вовремя увернулся и с отвращением поморщился.
— Мамаша, на инцест потянуло? — даже в такой ситуации я умудрялся бросаться шуточками. — Отбой.
Пару мгновений поглядев, как Саманта ворочается под одеялом, чтобы улечься, я провел рукой по волосам, тяжело вздохнул и вместе с Моникой покинул пределы спальни. Интересно, хоть один день в моей жизни может пройти спокойно? Я заебался вечно участвовать в клоунадах, на которые мне чудесным образом бесплатно доставались лучшие места.
Моника остановилась в коридоре, когда я тихо закрыл дверь. Девушка уперлась руками в перила лестницы и с закрытыми глазами опустила голову. Я не умел должным образом поддерживать, говорить нужные слова, поэтому я не знал, что сейчас лучше сказать. Заступаться и быть рядом — ради Бога, но словесный понос точно не мой диагноз.
Я за два шага сократил между мной и Моникой расстояние, остановившись рядом с ней. Мне ничего не оставалось, как обнять ее за плечо и легонько затормошить.
— Ну ты чего? — непривычно мягким для себя голосом спросил я у бедняжки. — Забей, Мон, все нормально. Ты не виновата.
— Пошли погуляем? — она повернулась ко мне, и я не смог отказать.
На улице стояло морозное осеннее утро. Я ругал себя за то, что не надел под куртку толстовку, а выперся в одной футболке. Придурок, захотевший произвести впечатление на девушку. Пришлось идти и трястись от холода, плотно складывая руки на груди. Сон как рукой сняло. При такой погоде трудно размориться и почувствовать себя уютно. Хотелось лишь одного — вернуться обратно домой в теплую кровать, но Моника желала прогуляться до пирса. Я уже представлял, какой ветер дул с моря, и мне становилось дурно.
За весь путь от дома до пирса мы обмолвились лишь парой фраз о том, какой собачий холод стоит на улице и что надо бы узнать, как дела в школе. Последнего мне делать совершенно не хотелось. Нахрена мне заниматься уроками, если я вне стен учебного заведения? Совсем скоро я туда вернусь и снова окунусь с головой во все это дерьмо, а пока есть возможность отдохнуть от этого. Но Моника спокойно, но твердо настаивала на обратном. Скрипя зубами, я пообещал позвонить Чонгуку и узнать все, что ей нужно. Если мой любимый придурок сам, конечно же, в курсе того, что творится на уроках.
На пирсе никого не было. Мы оказались одними идиотами, которым не спалось в столь ранний час. Но мне даже это нравилось: никто не мешался под ногами, не отвлекал и не нарушал душевную идиллию. Если бы не дул ледяной ветер с моря, то было бы вообще чудесно.
Моника, кутаясь в тяжелую вязаную кофту, остановилась возле невысокого ограждения в виде крепкого чугунного забора, который не позволял случайно свалиться в воду (хотя при желании можно с легкостью перепрыгнуть и слиться воедино с холодным, неспокойным морем). Она выглядела такой отрешенной, задумчивой, глядя вдаль — самая настоящая героиня слезливой драмы, — и даже я почувствовал эту атмосферу грусти. Тоже захотелось освободить голову и душу от всего скопившегося негатива и просто подумать о вечном: о смысле жизни, о своем существовании, о том, что было и что будет, кто я такой и что принесу в этот мир... Обычно подобные мыслишки часто копошились в моей голове, но я не давал им волю. Сейчас же я выпустил их из ржавой клетки, в которой они ютились, и ощутил странную непривычную для меня легкость. Ветер освежал не только снаружи, но и внутри, он перестал морозить и стал необходимым фильтром для очистки, глаза автоматически закрылись, но в голове не замаячили всевозможные изображения, как это бывало раньше, — я видел пустоту, и эта пустота мне нравилась.
Мы стояли с Моникой рядом друг с другом, временами случайно соприкасаясь плечами, и впервые в жизни ко мне пришло дивное умиротворение. Не знаю, что именно действовало на меня: то ли присутствие Мон рядом, то ли волшебный эффект наличия моря, то ли раннее утро... а может, и все вместе взятое. Я точно не знал, да и не хотел знать. Меня не волновало, что именно меня лечило; меня интересовал сам результат, который был поразительным. Ким Тэхен исповедовался, очистил душу на пирсе в Ливерпуле.
— Тут есть маяк неподалеку, — неожиданно заговорила Моника, приковывая к себе мои внимание и взгляд, — я любила там раньше сидеть. Там никогда никого не бывает, тишина и спокойствие.
— Хочешь, можем туда прогуляться? — спросил я.
— Нет... Я очень замерзла. Идем домой.
Моника, кутаясь с головой в свою кофту, развернулась и не спеша побрела обратно. Я постоял еще немного, будто прощаясь с морем, и последовал за девушкой.
Саманта еще спала, к нашему счастью, когда мы вернулись. Она беспробудно похрапывала в своей кровати и не думала реагировать на наше присутствие. Мон получше укрыла свою мать одеялом и тихо вышла из комнаты. Я взглядом спросил, как дела, и понял, что все в полном порядке, и слава Богу: не было ни малейшего желания заново успокаивать буйную мамашу после свидания и пьянки.
— Ты обещал позвонить Чонгуку, — напомнила Моника, проходя в свою комнату.
Она достала тетрадь, коробочку с ручками и карандашами и уже приготовилась погрузиться в учебу. Я же был совершенно не готов. Надеясь, что Мон забыла о нашем разговоре, я планировал пойти подремать, но девушка была настроена на работу мозгами. Что же, слов на ветер я не бросал, поэтому молча кивнул и уселся на ее постели.
В трубке слышались долгие гудки. Либо Чонгук все еще дрыхнул, проспав учебу, либо завтракал и в шуме столовой не слышал моего звонка. Я уж было собрался отключиться, как услышал знакомый голос на том конце провода.
— Тэ-Тэ? — громко спросил мой друг, пытаясь перекричать чьи-то голоса.
— Гук, привет. Я на минуту, — мне даже было стыдно узнавать, что сейчас изучается по школьной программе. Никогда в жизни я не задавал подобных вопросов, ибо мне было похуй на учебу, и сейчас язык даже не поворачивался озвучить то, что ждала Моника, но я постарался. — Что вы сейчас проходите в школе?
Пауза. Либо Чонгук меня не услышал, либо конкретно охерел от моего вопроса. Да я сам был в шоке! Ким Тэхен узнает домашнее задание... Каламбур чистой воды.
— Тэхен, это точно ты? — подозрительно протянул парень.
— Прекрати ерничать. Я это, я! Лучше скажи, что задали?
— Э... Ну... Подождешь пару минут? Я попрошу у Момо тетрадь и продиктую тебе все.
Я слышал шуршание, знакомые голоса и готов был повесить трубку в любой момент. На кой черт мне эта сраная домашка?! Вот Монике надо, пусть сама берет телефон и все узнает. Выставил себя конченым ботаником в глазах лучшего друга... И все ради девушки, к которой я испытывал странное влечение.
— Слушай сюда, — подал голос Чонгук, и я поставил телефон на громкую связь, чтобы Мон записывала все, что он скажет...
Под едкие подъебы и ехидный смех лучшего друга я положил трубку и посмотрел в тетрадь Моники: аккуратным почерком она записала все, что он продиктовал, выделяя особо важные моменты. Для меня же важным в этой херне ничего не было, и я с радостью выкинул бы тетрадь в окно, предложив заняться чем-нибудь поинтереснее, но девушка настаивала на том, что надо заниматься. «Мы должны нагнать то, что упустили», — твердила она, устраиваясь на кровати так, чтобы ей было удобно работать с материалом. Я же откинулся к стене, подложив под спину подушку, и с самым равнодушным на свете видом открыл учебник по истории. Параграф номер три, страница сорок семь. Погнали...