Дегустатор боли

Рано утром меня, мокрого, уставшего, грязного и побитого, разбудил уборщик. Он тряс меня за плечо и с восточным акцентом требовал, чтобы я уходил с пирса. Разлепив красные глаза, я гневно посмотрел на мужика с огромной шваброй и повиновался. Разве у меня был выбор? С болью во всем теле я поднялся на ноги, отряхнулся от прилипшей грязи и воды и медленно-медленно, хромая как старый калека, направился в чертов дом, где происходило сплошное дерьмо. Если случится что-то еще, я не знаю, что сделаю... Я, наверное, убью кого-нибудь, дабы снять груз с души, иначе сдохну сам такими темпами. Не думал я, когда после лета возвращался к школьной жизни, что все обернется подобным образом. Я планировал совсем иные вещи, но кто бы мог подумать, что моя первая встреча с Моникой в дверях кабинета приведет меня к такому пиздецу? Надо было идти к гадалке что ли... Ну или думать головой, в конце концов, а не так, как я привык.

Редкие прохожие, что попадались мне на злющие глаза, щедро награждали меня то удивленным, то осуждающим взглядом. Они не знали, почему я находился в таком состоянии, почему так херово выглядел, но думали, что имели право унижать меня, пусть даже и зрительно. Мне хотелось вмазать каждому, избить до смерти, но я был слишком слаб, да и от творящегося вокруг меня беспредела конкретно устал.

В доме, на мое удивление, находился следователь. Я застал его на диване в гостиной, когда вернулся. Беспорядок, наведенный семейкой Уэйнов и мною, так и остался нетронутым. Да и кому тут было прибирать? Дом пустовал, а вся его женская половина полностью или частично исчезла...

— Ким Тэхен? — спросил мужчина, поднимаясь на ноги и снимая шляпу.
— Да, сэр, — кивнул я, пожимая руку следователю. — Как Вы попали в дом?
— Дверь была открыта, и я решил дождаться, пока кто-нибудь придет.

Мы облюбовали пятыми точками диван и начали диалог. Мистер О'Нил задавал вопросы, я устало, но честно отвечал на них. Хоть я и не видел, как именно Джеймс застрелил Саманту, я смог рассказать, когда и при каких обстоятельствах раздался выстрел. Мне было неприятно ворошить воспоминания роковой ночи, но, как свидетель, я был обязан дать все необходимые показания. Я очень надеялся, что не только Джеймс, но и его сыновья понесут справедливое наказание. Хотя бы за то, что они сломали жизнь несчастной Монике. Увидеть смерть собственной матери... Врагу не пожелаешь. Сначала девчонка потеряла отца, теперь и второго родителя. Что же за судьба такая у нее? За что ей все эти страдания? Да и мне, по сути, тоже. Я немало натерпелся и получил сполна, даже с перебором в худшую сторону.

— Значит, Вы не видели, как именно мистер Уэйн застрелил миссис Чандлер, но точно слышали два выстрела? — следователь хмуро сдвинул брови.
— Все верно, мистер О'Нил, — я кивнул, устало потирая переносицу. — До этого я слышал копошение в комнате, но не придал этому значения. Видимо, Джеймс как раз выходил из комнаты вместе с Джоном. Если бы я только очухался вовремя и смог их задержать...
— Вы были слишком слабы, чтобы что-то предпринять, — успокоил меня мужчина в бежевом плаще, — не вините себя. У каждого своя судьба.
— Это точно, — грустно улыбнувшись, я закрыл глаза и забросил голову назад.

Когда опрос закончился, я проводил мистера О'Нила, закрыл за ним дверь и поплелся в ванную комнату. Хотелось поскорее смыть с себя всю грязь, кровь и наконец взглянуть на свое избитое тело, чтобы знать, что именно пострадало больше всего.

Сбросив с себя всю лишнюю одежду, я осмотрелся и понял, что пострадало, в общем-то, все... Синяки, ссадины, царапины расползлись по каждому миллиметру кожи, заставляя вспоминать не о самых приятных вещах. Лицо находилось примерно в таком же состоянии. Я радовался, что хотя бы зубы и глаза на месте, а все остальное заживет со временем. У меня был такой вид, словно я вернулся из ожесточенного рукопашного боя где-нибудь под Афганистаном, но это была всего лишь драка с пьяным идиотом и его сынками, которая привела к физической смерти Саманты и душевной Моники. Слишком много негатива свалилось в этот дом, слишком много... И я надеялся, что не мое присутствие принесло столь черную полосу. Не дьявол же я, в конце концов.

Я привел себя в порядок, насухо вытерся и покинул пределы ванной комнаты. Ну и что же мне теперь делать? Как быть? Жить одному в этом доме? Нет, было слишком тоскливо и грустно оставаться в этих четырех стенах, где когда-то бурлила жизнь. Я остался один и не мог позволить себе распоряжаться чужой собственностью. Ко мне пришла мысль: собрать вещи, чтобы в любой момент сразу их унести, но сначала нужно наведаться в больницу к Монике. Я надеялся, что ее забрали в ту же, где она лежала с приступом после вечеринки. Туда я и отправился.

***

В больнице, название которой теперь я знал — Evertone Health Centre, — народу было дохрена. Всюду семенили пациенты, посетители, врачи и медсестры, охранники с суровыми лицами внимательно следили за бурной жизнью в стенах здания и тайно мечтали о том, чтобы поскорее свалить домой к любимым женам, вкусной еде и телеку. Я же совсем не тайно мечтал о том, чтобы найти беспрепятственно Монику, попасть к ней и лично убедиться в ее сохранности. В моей голове уже давно затаились самые страшные мысли, и я хотел избавиться от них, ибо они резали меня изнутри подобно ржавому ножу, оставляя глубокие, болезненные раны.

Стоило мне подойти к регистратуре, как медсестра в ужасе распахнула накрашенные глаза и испуганно уставилась на меня. Она бегло оглядела мой не самый лучший внешний вид и подумала, что это мне нужна помощь. Ну еще бы, ведь я выглядел как только что вернувшийся с войны раненный солдат.

— Доброе утро, сэр, — молодая женщина засуетилась, подготавливая какие-то хреновы бумажки. — Сейчас я вызову доктора, посидите пока в коридоре.
— Ту-ту-ту, — я попытался остановить бурный поток медсестры, махнув головой, — мне не нужна помощь, все в порядке. Я пришел узнать, поступала ли к вам Моника Чандлер?

Женщина пристально посмотрела мне в глаза и застыла. Она была похожа на рентген, желая изучить меня целиком и полностью. Врал я или нет? Почему при моем-то состоянии я отказался от медицинской помощи? И кто я такой, чтобы спрашивать о некой мисс Чандлер?

— Кем Вы ей приходитесь? — медсестра включила компьютер, загружая базу пациентов.
— Я ее парень, — на полном серьезе заверил я. — Так поступала она к вам или нет? Мне нужно срочно знать!
— Пока компьютер не загрузится, я не смогу Вам дать ответ.

И я ждал, пока загрузится компьютер. Терпение было на исходе... Хотелось самому залезть в это идиотское окошко, расколошматить там все и выведать, здесь ли находится Моника или нет. Сердцем я чуял, что ее привезли именно сюда, ведь в прошлый раз мы приехали в эту больницу, когда у нее случился приступ после вечеринки. Я не думал, что в Ливерпуле дохера таких больших и качественных больниц — одна, ну, может, две, но никак не больше. И если Мон здесь не окажется, я пошел бы искать дальше. Вариантов не так уж и много.

— Да, мисс Чандлер у нас. Подождите минутку, я позову ее лечащего врача, — медсестра не спеша встала со своего места, захватив какую-то бежевую папку, и удалилась, оставляя меня одного наедине с коварными мыслями, которые закопошились в моей голове еще активнее.

Долго стоять я не мог, так как тело страдальчески ныло, поэтому я решил подождать на длинной лавочке, что расположилась в чистом, стерильном коридоре. Я смотрел, как туда-сюда бегают врачи, таская в руках истории болезней и прочие необходимые документы, как устало, с поникшим видом волочат ноги пациенты. Некоторые из них стояли возле автоматов с едой и кофе/чаем и беседовали о чем-то своем. У каждого своя жизнь, своя судьба, каждый надеется только на лучшее, желая покинуть стены больницы полностью обновленным и здоровым, но одному Богу известно, как все сложится. Нам, простым смертным, остается тешить себя надеждами и верой — единственным, что у нас есть.

Я внимательно вглядывался в лица пациентов и пытался прочесть их мысли. Мне было интересно, что творилось у них в головах, о чем они думали, какими были людьми и что вообще из себя представляли. Вот прошла женщина лет пятидесяти: морщины уже исказили ее умиротворенное лицо, но она тщательно скрывала их под приличным слоем макияжа; ее темно-зеленые глаза, которые когда-то искрились счастьем молодости, теперь выражали не только мудрость, но и накопленный опыт. Я не знал, чем она болела, но судя по ее внешнему виду — больничный халат, растянутые штаны, полосатая футболка и пушистые тапочки, — она здесь уже давно. Мои покрасневшие глаза упали на другого пациента. Им оказался молодой мужчина лет тридцати. Он явно ненадолго в стенах больницы: загипсованная рука, легкая улыбка на губах и глаза, полные жизнелюбия. Мужчина попивал кофе и болтал с другой пациенткой. Девушка, чуть моложе него, открыто кокетничала со своим собеседником и глупо смеялась над его якобы остроумными шуточками. Даже здесь, в больнице, в месте, где люди не могут точно знать, что их ждет, где остается только надеяться на положительный исход событий, течет своя жизнь. Для некоторых больница стала родным домом, для некоторых — ненавистным адом. Чем же станет она для меня? Чем же стала для Моники? Я не мог знать и мучился от пугающей неизвестности.

Через несколько минут ко мне подошел доктор. Это был приятной наружности мужчина, на вид ему было не больше сорока пяти. Его внешний вид моментально располагал к себе, добрые глаза внушали доверие, а очки в прямоугольной оправе добавляли ему львиную долю интеллигентности.

— Вы к мисс Чандлер? — бархатным голосом спросил мужчина, протягивая мне руку, которую я тут же пожал. — Я ее лечащий врач, мистер Гейз.
— Да, здравствуйте... — я был скромен и сдержан как никогда. — Меня зовут Тэхен, я ее молодой человек. Скажите, док, как она?
— Мне бы хотелось сказать, что все хорошо, но Моника очень слаба. Я занимался ее лечением еще до того, как она уехала учиться в Лондон, и не припомню, когда ей было настолько худо.
— Что с ней происходит? Она мне ничего не говорит. Твердит про нервные срывы, но я чувствую, что она лжет. Док, прошу, скажите мне наконец, что творится с Моникой. Я должен знать.

Я смотрел мистеру Гейзу прямо в глаза и никуда не собирался уходить, пока он не раскроет мне все карты. Тон моего голоса звучал максимально твердо и жестко, всем своим видом я показывал, насколько сильно я настроен добиться правды, даже если она убьет во мне все живое. Пускай, но я должен знать, что происходит с девушкой, в которую я, кажется, влюбился.

— Идем со мной, — тихо, с оттенком грусти произнес доктор и повел меня за собой к себе в кабинет.

Кабинет мистера Гейза находился на четвертом этаже. Мы быстро поднялись на лифте и пока шли по коридору, с ним здоровались буквально все: и пациенты, и медсестры, и такие же доктора в халатах и масках. Я понял, что лечащий врач Моники далеко не последний человек в этой больнице, и раз именно он занимался ее лечением, то дело явно не ограничивалось простыми нервными срывами, про которые мне лживо твердила Мон.

Мистер Гейз раскрыл передо мной дверь своего кабинета и зашел следом. Внутри было просторно, светло и чисто, пахло дорогим одеколоном и кофе. Я с любопытством огляделся: парочка картин, висящих на стене, широкое окно с видом на дорогу, небольшой черный кожаный диван, шкаф с прозрачными створками, за которыми виднелись баночки с лекарствами и бутылки с элитным алкоголем, рабочий стол, сделанный из красного дерева... Я еле сдержался, чтобы не присвистнуть и не выразить свой восторг вслух. Ограничился лишь распахнутыми глазами, но мистер Гейз заметил мою реакцию и мягко улыбнулся.

— Проходи, садись, — он указал рукой на стул возле своего стола, а сам опустился в кожаное кресло с высокой спинкой. — Значит, Моника тебе ничего не рассказала?
— Нет, мистер Гейз, — я сделал то, что мне велели, и стал внимательно следить за тем, как доктор сосредоточенно копался в папках и бумагах. — Я несколько раз был свидетелем ее приступов. Ей помогали какие-то таблетки, после которых ей становилось лучше.
— Финлепсин? — уточнил доктор.
— Да, кажется.
— А ты замечал, после чего у нее случались приступы?
— Стоило ей понервничать, как ее сковывали судороги. Я даже верил, что это действительно на нервной почве, но сейчас понимаю, что дело совсем не в этом...

Мистер Гейз снял очки, устало потер глаза и посмотрел на меня. В его взгляде читалось нескрываемое сочувствие. Это одновременно и пугало, и странным образом расслабляло. Я не знал, что скажет доктор, и ощущал дрожь по всему телу. Впервые в жизни я боялся услышать правду, еще никогда мне не было настолько волнительно. От слов мистера Гейза зависело слишком много, и груз ответственности уже давил на мои плечи, хоть и еще не был озвучен его масштаб.

— Я не должен этого делать, ведь существует врачебная тайна, но я вижу, что ты нормальный парень и не обманываешь меня, — мужчина поджал губы, опустив голову, но через секунду уже снова смотрел прямо в мои глаза. Он тоже волновался, но вот почему? — Сейчас я дам тебе медицинскую карту Моники. Тэхен, пообещай мне, что ты воспримешь информацию адекватно.

Я уже закипал. От слов врача мне становилось все дурнее и дурнее. Неужели все настолько плохо? Неужели после оглашения диагноза моя жизнь может перевернуться так круто и резко, что мистер Гейз лично предупредил меня о том, чтобы я воспринял все как можно спокойнее? Я соврал бы, если бы сказал, что буду вести себя сдержано. Как можно держать себя в руках, если ты вот-вот узнаешь страшную правду, перед которой трепещет все твое нутро? Речь шла о Монике, о ее жизни, и я готов был расколоться на мелкие осколки прямо в кабинете ее лечащего врача.

— Я постараюсь... — будто не сказал, а икнул я, и снова повторил. — Да, я постараюсь...

Покачав головой, мистер Гейз выдержал небольшую паузу, и протянул мне то, что я так боялся брать в руки, боялся открывать и читать. Мои ладони вспотели, сердце сжалось в тугой узел, внутри полыхал самый настоящий пожар. Голова шла кругом от страха. Я не узнавал сам себя. Мне казалось, что Тэхен куда-то испарился, и на его место пришла чокнутая истеричка, которая вот-вот заплачет.

Карта Моники в моих руках. Стоит ее открыть, прочитать диагноз, и все встанет на свои места, но я никак не решался. Я тупо смотрел на светлую обложку, сминал ее взмокшими пальцами и дышал как ненормальный. Мистер Гейз отнесся к моим эмоциям с пониманием и не стал меня торопить. Он молча ждал и, кажется, даже слышал отбойный стук моего сердца. Вернее, того, что от него осталось. Пора...

Заведение: Evertone Health Centre.
Фамилия, имя: Чандлер, Моника.
Место рождения: Лондон, Великобритания.

Далее следовала полная информация о Монике, по которой я быстро прошелся. Меня не интересовала дата ее рождения, мне было все равно, где она родилась, сколько весила, какой у нее был рост и тому прочее. Меня волновала одна единственная графа... Я все оттягивал момент, боясь опустить глаза ниже, но время шло, правда узналась бы рано или поздно. Вздохнув как можно глубже, я зажмурился, а потом резко посмотрел туда, где мои нервы собрались в колючий комок.

Диагноз: Опухоль головного мозга.

Если бы эти слова могли звучать, то они оглушили бы не только меня, но и все вокруг, как гром среди ясного неба. Все мои внутренности, включая остановившееся на миг сердце, рухнули вниз. Я даже ощутил эту пустоту, которая внезапно посетила мой организм. Сказать, что я был в ахуе? Сказать, что я готов был расплакаться? Сказать, что мне хотелось разнести всю больницу и весь ее персонал? Я не знал, что сказать. Я молча смотрел на диагноз Моники и постепенно выпадал из реальности. Перед глазами появилась светлая пелена, напечатанные на бумаге буквы стали расплываться, а потом и вовсе превратились в страшное, черное болото.

— Моника никому не говорила об этом, — нарушил молчание мистер Гейз, но я почти его не слышал. Ему нужно было что-то сказать, чтобы давать мне понять, что я все еще здесь, в реальном мире, а не где-то в аду. — Я предупреждал ее, чтобы она не уезжала из Ливерпуля, что в любой момент может случиться страшное, но у нее была мечта — учиться в элитной британской школе. И я, и миссис Чандлер в два голоса пытались ее убедить. Не убедили, как видишь...
— Саманта мертва, — прохрипел я не своим голосом, прожигая взглядом в карте дыру, — ее вчера застрелили прямо на глазах у Моники.
— Я знаю, мне сообщили об этом, когда доставили Монику. Тэхен, посмотри на меня, — доктор звал меня, но я не реагировал. Я смотрел в карту, по сотому разу перечитывал диагноз и не верил своим глазам. — Тэхен? Тэхен? Я понимаю, как тебе тяжело, но взгляни на меня, пожалуйста.

Я не хотел смотреть на доктора, я не хотел реагировать, двигаться, дышать, существовать. Я ничего не хотел. Мне больше ничего не было нужно. У Моники опухоль, Моника умирает, Моника никогда не будет моей. Не будет нас, не будет общего счастья, не будет той взаимной любви, которая так страшила меня. Не будет будущего.

Я ощутил невидимый, но мощнейший удар. Ни Джон, ни Ричард, ни Джеймс не приносили мне столько боли, сколько принесла ужасающая правда о состоянии здоровья единственной девушки, к которой я проникся всем сердцем, всей душой. Любовь только начала зарождаться, только распустились прекрасные цветы, но Бог протянул к ним свою руку и небрежно оборвал все то, что давало мне надежды на счастливую жизнь рядом с Моникой.

— Почему? — прошептал я, стыдливо всхлипывая. Слезы солеными, обжигающими каплями стекали по моим щекам на шею, оставляя мокрые следы не только на одежде, но и на медицинской карте. — Почему, док?
— Это жизнь, Тэхен, никто не в силах предугадать, как сложится наша судьба. Монике не повезло, и я тоже не понимаю, почему все вышло настолько несправедливо. Она ведь хорошая девушка, верно? И заслуживает счастливую жизнь. Но... увы и ах.
— Почему? — я судорожно шептал, находясь в бреду. — Почему? Почему? Почему?

Я готов был сорваться. Секунды шли, стуча молотком в моей голове, слезы текли из глаз, диагноз маячил как красная тряпка перед затаившимся быком. Я не был готов к такому исходу событий, я рассчитывал на совсем иные вещи. Я не знал, что все настолько безнадежно.

— Я налью тебе выпить, — мистер Гейз подошел к шкафчику, из которого достал коньяк. Через несколько секунд тяжелый стакан с золотистым содержимым оказался в моей руке. — Выпей, Тэхен, тебе станет легче.

Одним глотком осушив стакан, я закрыл глаза, крепко стиснул его в руке, а потом с диким, почти животным криком бросил его в стену. Осколки с характерным звуком рассыпались по полу, создавая ужасающую мелодию злобы и отчаяния совместно с моим громким плачем. Швырнув карту на стол, я начал сметать все вокруг: стул оказался перевернут и уже валялся где-то в углу, все бумаги на столе мистера Гейза полетели в воздух, а за ними и разноцветные папки. Я ничего не видел — пелена от горьких слез ослепила меня; я ничего не слышал — собственные крики заглушали доктора, который пытался успокоить меня. Мистер Гейз хватал меня за руки, прижимал сзади к себе, но я вырывался и продолжал наводить хаос.

— Сука! — орал я, ударяя кулаком по стене. — Так не должно было быть, не должно! Я только нашел ту единственную, я хотел быть счастливым с ней! Хотел сделать ее счастливой! Какого хуя жизнь так несправедлива, док?! Почему?! Ненавижу! Ненавижу!!!
— Успокойся, Тэхен! — кричал доктор, заламывая мне руки, когда я собрался перевернуть его рабочий стол. — Ты ничего уже не сможешь сделать, пойми! Есть такие вещи, против которых не только люди, но и медицина бессильна!
— Я ненавижу эту жизнь! Ненавижу! Блядская жизнь! — я стал запинаться в словах, повторяться, окончательно теряя контроль над собой. — Моника! Моя Моника! Она должна жить, должна! Я не хочу так, не хочу!
— Никто не хочет! — перебил меня мистер Гейз, отчаянно сдерживая мои порывы.

Я упал на колени, захлебываясь в истеричных слезах. Мне было слишком больно, чтобы я вел себя как взрослый мужчина. Было стойкое ощущение, будто меня сжигают заживо. От собственного бессилия, от осознания, что я никак не могу повлиять на ситуацию, что Моника все равно умрет, я сжимал кулаки, громко всхлипывал и плакал так, словно вместо моих глаз стояли открытые краны с дичайшим напором воды. Мистер Гейз хлопал меня по спине, говорил бессмысленные слова утешения, но все тщетно. Я загибался от боли, продолжал истерить и все сильнее сближаться с полом, пока полностью не лег на него.

— Я схожу за санитарами, тебе вколют успокоительное, — доктор в последний раз хлопнул меня по спине, и я услышал, как за ним закрылась дверь.

Я сходил с ума, мне было очень плохо. Я лежал на полу среди осколков, разбросанных вещей, бумаг и папок, корчился и выжимал из себя все скопившиеся слезы. Мысли крутились в голове как на повторе: «У Моники опухоль, Моника умирает, ты не можешь ей помочь, ты ее теряешь...» Бог посмеялся надо мной: всю жизнь я вел себя как свинья, отталкивал тех, кто тянулся ко мне, разбивал сердца и плевал в души людям — пришло время расплачиваться за грехи. Это было справедливо по отношению ко мне, но не к Монике. Она ни в чем не виновата, она светлый и добрый человек, которому выпала совсем не нужная честь нести тяжелый крест на Голгофу. Почему?.. Почему?.. Почему...

В кабинет зашли два санитара. Один крепко держал меня, хотя я и не сопротивлялся, а второй вкалывал мне какое-то лекарство. Постепенно я успокаивался, терялся между сном и реальностью, и последнее, что я увидел перед тем, как вырубиться, — обеспокоенное лицо мистера Гейза.

***

Проснулся я уже в палате. Еле раскрыв глаза, я ощутил сильную головную боль, как будто два грузовика сдавливали виски по обеим сторонам. Я лежал и не мог понять, что вообще произошло: почему я в больничной палате? почему так болит голова? почему так тоскливо и гадко на душе? И я вспомнил... Глядя в белый потолок, я понял, что к чему. Память быстро вернулась ко мне, но лучше я остался бы в неизвестности. Я вспомнил, что Моника смертельно больна, что мистер Гейз рассказал мне всю правду, что мне вкололи успокоительное, потому что я вел себя как спятивший придурок. Из глаз опять потекли слезы, стекая по вискам на подушку. Уж лучше все оказалось бы дурным сном... Я так хотел проснуться в одной комнате с Чонгуком, в школе, и понять, что все произошедшее мне привиделось: не было никакой Моники, никакого Ливерпуля, никакой Саманты, никакого Джеймса, никаких смертей и убийств...

Смахнув влагу с лица, я медленно сел, свесив ноги к полу, и тут же схватился за голову. Уже наступил поздний вечер — за окном стемнело. Щурясь и жмурясь от боли, я сжимал пальцами волосы и смотрел в окно. Сколько же я проспал? Целый день? А может, два? Который вообще час?

В палате, кроме меня, никого больше не было, и это немного радовало. Я очень хотел найти Монику и поговорить с ней, если это возможно, так что свободно выйдя в коридор, я отправился в кабинет к мистеру Гейзу, ибо он был единственным, кто мог бы мне помочь и разрешить попасть туда, куда я стремился — в палату к Монике.

Поднявшись на один этаж повыше, я постучался в уже знакомую дверь и вошел в кабинет. Все было убрано, расставлено по своим местам. Доктор сидел на своем месте, заполняя бумаги, и когда я зашел, он серьезно посмотрел на меня поверх своих очков.

— Оклемался? — спросил он, откладывая ручку в сторону.
— Да, — поежившись, я сложил руки на груди и нахохлился, как воробей. — Док, простите за весь погром... Я не сдержался, и мне стыдно перед Вами. Просто новость настолько шокировала меня, что я потерял контроль над собой.
— Я понимаю, не извиняйся, — мистер Гейз встал и деловито поправил халат. — Ты, наверное, хочешь увидеть Монику? — я молча кивнул. — Пошли со мной.

Пока мы шли, доктор объяснил мне, почему у Мон случаются такие приступы. Оказывается, на нервной почве, когда организм испытывает прилив адреналина, мозг не в силах контролировать процесс, как это бывает у здоровых людей, и реагирует неадекватно на происходящее. Происходит выброс, подобный яркой вспышке, и человека накрывает эпилепсия. С этим невозможно бороться — только глушить симптомы таблетками. Но на этом признаки наличия опухоли не кончаются: Моника постепенно может забывать слова, не узнавать близких людей, страдать от сильнейших головных болей, тошноты. Я спросил, можно ли устранить опухоль навсегда, но ответ оказался отрицательным. Плакать и истерить я больше не мог — не было сил — и воспринял всю информацию очень даже спокойно и адекватно. Я начал свыкаться с мыслью, что Монику уже не спасти.

Доктор Гейз сказал, что было бы разумно ей оставаться в больнице и не покидать ее пределов, с чем я, конечно же, согласился. Нечего ей делать дома, пусть лучше остается под присмотром врачей. Тем более доктору Гейзу я доверял как себе, даже больше.

— Она очень слаба, Тэхен, — предупредил меня врач, когда мы остановились у палаты. — Веди себя спокойно и не давай ей новых поводов для истерики. Договорились? Смерть матери сильно подкосила Монику, и я не знаю, что может произойти с ней. В любую минуту можно ожидать чего угодно.
— Сколько ей осталось, док? — я все оттягивал этот вопрос, но я должен был знать.
— Я сам не знаю. Опухоль может повести себя совершенно неожиданно.
— Ну а приблизительно? Есть же какие-то рамки, сроки...
— До ее переезда в Лондон у нее оставалось пару лет, — мистер Гейз вздохнул, с сожалением поджимая губы. — Сейчас же... На нее свалилось слишком много, сроки резко сузились.
— Сколько?
— Я не знаю, Тэхен... Может, полгода, может, пару месяцев. С такими приступами, как у нее, долго не живут. Она не проходила должное лечение, все рвалась в Лондон. Даже когда ее привозили сюда недавно, она отказалась тут оставаться и уж больно хотела домой. Правда, в ту ночь ее принимал другой доктор... Я бы ее не отпустил.
— Хорошо, я понял, — дрогнувшим голосом отозвался я, накрывая пальцами дверную ручку. — Я пошел?

Мистер Гейз кивнул, сказав, что будет у себя в кабинете, если что, и оставил меня одного. Впервые помолившись про себя (не знаю, зачем я это сделал), я вздохнул и вошел в палату к Монике.

Может, потому что я сильно нервничал, может, потому что находился в стальном оцепенении, мне показалось, что в палате стоит невероятный холод — словно отопление выключили, а за окном наступила суровая русская зима. Поежившись, я надел куртку, которую все это время таскал в руках, и устремил свой взор на единственную постель. Моника лежала под одеялом с закрытыми глазами и выглядела умиротворенной. Ее спокойное лицо, с которого я не так давно вытирал бесконечные капли слез, так и притягивало внимание. Это лицо, которое я впервые увидел, заходя в кабинет, на которое я смотрел в столовой, на трубе, в автобусе... Я старался запомнить каждую деталь, я так хотел не забыть Монику, что под напором моего пытливого взгляда она медленно раскрыла глаза. Ох, эти печальные голубые глаза... Я готов был утонуть в них, отдать всего себя глубокой бездне и раствориться на самом дне всепоглощающего отчаяния. Это был райский ад, где находят мирную жизнь заблудшие души.

— Ты пришел... — прошептала она одними лишь губами. — Прости, я сейчас не в самом лучшем состоянии...
— Ничего не говори, — перебил я ее, не спеша подходя к ее кровати. — Моника, я все знаю. Доктор Гейз показал мне твою карту.

Девушка на секунду испуганно округлила глаза, но потом снова погрузилась в прежнее состояние. Она смотрела на меня так, словно извинялась за то, что когда-то соврала, скрыв свой настоящий диагноз, но я не держал на нее зла. Как можно сердиться на почти что ангела? Моника была той девушкой, которая не заслуживает ни капли ненависти. Я готов был простить ей все, тем более в сложившейся ситуации.

— Прости, Тэхен, — из ее глаз быстрыми струйками скатились две слезы, но она тут же их вытерла. — Я не хотела, чтобы ты знал правду.
— Я знаю, — я аккуратно сел на постель рядом с Моникой и взял ее за руку. В эту секунду мне показалось, что я держу не человеческую ладонь, а нежное крылышко хрупкой птицы. — Моника, я буду рядом с тобой до самого конца, я не оставлю тебя.
— Не нужно таких жертв, я не заслуживаю твоей свободы. Не трать на меня время и живи так, как хочется тебе, Тэхен, ты и так настрадался, когда приехал сюда.
— Не смей так говорить, Мон, — я покрепче стиснул ее пальцы, — твои слова обижают меня. Я хочу быть рядом, понимаешь? Мне это нужно. Мне ты нужна.

Моника отвернулась от меня и заплакала. Она все еще стеснялась своих слез, своей слабости, и мне казалось это глупым. Даже я не побоялся закатить грандиозную истерику в кабинете мистера Гейза, а она не может этого себе позволить. Тут, в палате, рядом со мной, Моника стыдилась собственных эмоций. Дурочка...

— Мон, тебе не нужно... — начал я, но девушка меня внезапно перебила.
— Ты знаешь, почему я избегала тебя, игнорировала? — спросила она, не повернув головы.
— Потому что я тебя раздражал? — я слабо улыбнулся. — Знаю, я та еще свинья...
— Нет, дело совсем не в этом, — всхлипнув, Моника с усердием поднялась так, чтобы сесть лицом ко мне. Она смотрела в мои глаза, держала меня за руку и выглядела такой слабой и беззащитной, что я снова готов был пустить скупую мужскую слезу. — Я влюбилась в тебя в день нашей первой встречи. Помнишь, как мы столкнулись в дверях кабинета? Ты поздоровался со мной, а я испуганно убежала прочь. С тобой еще Чонгук был. Ты не выходил у меня из головы... Такой крутой, веселый парень, от которого без ума все девчонки. Ну как тут удержаться перед соблазном? Я знала, что у нас нет будущего из-за моей болезни, я знала, что ты попытаешься добиться меня, ведь ты был так настойчив, но я не хотела делать больно нам обоим. Конечно, изначально я думала только о своих чувствах, но потом, когда ты переехал ко мне, стала задумываться и о твоих. Я надеялась, что все обойдется, что мы вернемся в школу, ты забудешь обо мне и снова будешь кадрить других девчонок, влюбленных в тебя по уши, но видишь, как все закрутилось... Мне было неимоверно сложно отказывать тебе, вести себя холодно и отстраненно, потому что сердце трепетало при виде тебя. Я мучилась, плакала каждую ночь. Больше всего на свете я хотела быть твоей, и когда ты проявлял знаки внимания, я едва держала себя в руках. Хотелось плюнуть на все и забыться в твоих объятиях, но мы никогда не сможем быть вместе, Тэхен.

Я не верил своим ушам, вся жизнь пролетела перед глазами. Девушка, которую я отчаянно добивался, все это время любила меня и отказывала только из-за болезни. Слов нет... Я, правда, не знал, что сказать, и тупо сидел с раскрытым ртом. Разве такое бывает в жизни? Разве может история сложиться именно таким образом? Господь, ты сыграл со мной слишком злую шутку, у тебя отвратительное чувство юмора.

— Вот это ирония... — усмехнувшись, я опустил голову, покачав ею. — А я-то думал, что настолько сильно бешу тебя. Оказывается, ты любишь меня... И знаешь, что самое обидное? Я влюбился в тебя, Мон, влюбился так сильно, что душа болит. Почему все так происходит, скажи мне? Единственная девушка, которая проложила дорогу к моему сердцу, никогда не сможет быть моей.
— Единственный парень, который проложил дорогу к моему сердцу, никогда не сможет быть моим, — повторила она шепотом мои слова, только в своем русле. — Я не знаю, Тэхен, не знаю... Жизнь любит распоряжаться чужими судьбами так, как ей вздумается.
— Это несправедливо... У нас совсем нет времени.

Опустившись вниз, я устроил голову на животе Моники, бережно обняв ее. Она нежно гладила меня по волосам, по лицу, и я ощущал себя верным стражем своей несчастной королевы. Невероятное спокойствие забрело ко мне в душу под напором ласк любимой девушки. Вот оно, ускользающее счастье, которое я пытался ухватить руками, но оно, подобно горячему песку, исчезало между пальцев навсегда.

— Я не хочу умирать, Тэхен... Не хочу... — шептала Моника, беспомощно всхлипывая, пока я с нежностью целовал ей руки. — Слишком рано... Я хочу быть с тобой.
— Ты не умрешь. Я не позволю. Пусть даже лично встречу смерть с косой и перегрызу ей глотку. Ты будешь жить, я обещаю.

В ту ночь мы не расставались до самого утра. Нам никто не мешал, доктор Гейз не нарушал наш покой, и мы смогли полностью отдаться друг другу — мы не только болтали обо всем на свете, судорожно боясь что-то упустить, но и занялись любовью. Да-да, любовью, а не сексом, как это обычно со мной случалось. Я был предельно осторожен: осыпая поцелуями лицо и тело Моники, я старался прикоснуться к каждому миллиметру ее бархатной кожи; я ласкал ее аккуратную, упругую грудь, боясь навредить, обжигал горячими прикосновениями ребра, бедра и ноги, между которыми устроился в конце своего любовного путешествия, чтобы сделать Мон очень-очень приятно — я хотел показать, как сильно я смог ее полюбить. Она не была невинной, но что-то упорно мне подсказывало, что в ту ночь она впервые отдалась этому прекрасному чувству. Впрочем, как и я сам. Поцелуи кружили мне голову. Я впервые ощутил, каково это — целовать человека, которого действительно любишь. Это были глубокие, чувственные поцелуи, в которых я захлебывался с невероятным наслаждением. Наши языки непримиримо боролись друг с другом, наше дыхание сливалось воедино, а тихие стоны и всхлипы (мы боялись нарушить ночную тишину больницы) создавали прекрасную мелодию, которая отдавалась эхом в моей голове. Я был сверху и постоянно смотрел на Монику. Я старался запомнить ее такой — раскрепощенной, свободной, полной наслаждения и любви ко мне, которая была целиком и полностью взаимна. Я двигался плавно, страстно желая проникнуть в хрупкое тело как можно глубже, то ускорялся, то замедлялся, и нам обоим было очень хорошо... Ощущая, как ногти Моники впивались в мою напряженную спину, оставляя после себя красноватые полосы, я сдавленно шипел ей в губы и моментально получал поцелуй, полный ласки и нежности. Нет такого зверя, которого нельзя было бы приручить. Моника приручила меня, меняя всю мою сущность до неузнаваемости. Я слушал, как тихо постанывает моя исчезающая любовь, смотрел, как она извивается подо мной, видел в ее глазах неподдельное удовольствие и плакал про себя. Это была наша лучшая, первая и последняя ночь...

— Если бы я был Фаустом, то продал бы душу не за познание всех тайн мироздания, а за тебя, — сказал я Монике, прикасаясь своим лбом к ее. Наши мокрые от слез лица будто бы являлись отражением друг друга. — Я люблю тебя.
— И я тебя люблю, Тэхен, — прошептала Мон в мои губы, закрывая глаза от наивысшего наслаждения.

Через несколько дней она закрыла глаза навсегда.