Дегустатор боли

После той ночи, когда Моника поцеловала меня и я застал ее плачущей, во мне что-то переменилось. Я старался не покидать надолго дом, дабы не оставлять ее одну, не ввязываться в потасовки и вообще вести приличный образ жизни. Так шли мои дни пребывания рядом с Моникой Чандлер: сидя то дома, то на территории участка, я читал книгу, курил сигареты и иногда, когда появлялось острое желание, баловал себя бутылочкой пива, купленной в соседнем магазине. Подобный стиль мирного существования был мне не по вкусу, но я ломал в себе то зло, что подталкивало меня снова ступить на кривую дорожку, и просиживал задницу в кругу безопасности. Моника, естественно, была только рада. Единственный мужчина в ее доме рядом, почти под боком, не нужно беспокоиться и бояться. Саманта разделяла маленькое счастье своей дочери, ведь теперь бремя заботливого родителя перекочевало с ее плеч на мои — Моника была, грубо говоря, под моим присмотром, и разгульной матери не о чем было волноваться. Но я понимал, что долго так не протяну. Мне захочется опять развлечься в компании доступных девчонок и крутых парней, напиться, чтобы ни хера не помнить, и набить кому-нибудь морду, дабы выпустить весь скопившийся адреналин. Я сдерживал себя как мог, буквально посадил сам себя на цепь и не отходил никуда дальше, чем в уже излюбленный магазин, где я когда-то покупал дешевое вино для Моники, но временами мне дико хотелось заглянуть в бар, опрокинуть кружечку-другую и, если повезет, завести интересное знакомство с не менее интересной представительницей женского пола. Мон была все еще недоступна для меня как девушка, так что я по-настоящему страдал от нехватки любви и ласки, к которым так привык. В таком медлительном, скучном времяпровождении прошло пять дней, и я хотел выть от вязкой тоски. Даже разговоры по телефону с Гуком никак не веселили меня. Лучший друг рассказывал, как дела в школе, чем они занимаются и что нового. Джон со своими дружками вел себя тихо, так как мое отсутствие не позволяло ему развлечься как в старые добрые времена, Эмбер все выпытывала у Чонгука, что я и как, почему меня оставили именно с Моникой и чем мы вдвоем вообще занимаемся. Она никак не хотела отпускать меня не только из своего сердца, но и из головы, продолжала ревновать и жить моей жизнью. Бедная девчонка... Сам же Гук был в полном порядке, да и что с ним случится? Этот малый не пропадет. Спокойно себе жил, кое-как учился, иногда проводил приятные вечера в компании девушек (как я ему завидовал...). Однажды в разговоре Чонгук смущенно сказал, что скучает по мне. Я почти растрогался. Нет, серьезно! Это было очень приятно слышать от человека, который не умеет по кому-то скучать и быстро забывает людей — очередное доказательство нашей нерушимой дружбы. Да, мы временами ругались, могли не понимать друг друга в каких-то вопросах, обижались совсем как дети, но уже ничто не могло разлучить нас. Мужская нерушимая дружба, подобная неподъемному булыжнику — вот это было про нас с Чонгуком. Ради Моники я узнавал у него, что задают в школе, какие темы проходят ученики и тому прочее. Мне-то было похуй на учебу, но Мон парилась и старалась заполнить все те пробелы, которые появились благодаря моему отстранению. Она с головой погружалась в книги, конспекты, судорожно, будто боясь не успеть, заучивала материал и, слава Богу, больше не трогала меня с этой темой. Девчонка знала, что бесполезно пытаться вдолбить в мою голову знания, если я этого не хотел, и даже не пыталась заставить меня сесть за уроки. Но она гордилась тем, что я не просто валяюсь без дела, а читаю книгу, и ее это в какой-то степени успокаивало.

— Что же ты будешь делать, когда мы вернемся в школу? В тебе же нет никаких новых знаний, — причитала Моника, ругая меня за мой похуизм.
— Да мне все равно, — пожимал я плечами, — как-нибудь выкручусь.

***

В один из вечеров, когда я почти дочитал Фауста, мне стало невыносимо тоскливо. Я больше не мог находиться в четырех стенах и срочно требовал разрядки. Да хотя бы просто пошляться по городу до самого утра. Мне было все равно, где скоротать вечерок, лишь бы не в этом доме. Осточертело видеть одни и те же лица, одну и ту же мебель... Если бы не мое уважение к Монике и не странная привязанность к ней, я уже давно сбежал бы, но так как что-то необъяснимое зарождалось в моем сердце, я решил спокойно сообщить ей о том, что собираюсь прогуляться. Может, она захочет сделать это со мной?

— Мон, я в бар хочу сгонять... — почесывая затылок, я следил за тем, как девушка прибирается в своей комнате. — Пошли со мной? Прогуляемся, воздухом подышим, выпьем немного.
— Нет, Тэхен, мама с работы скоро вернется. Я обещала навести в доме порядок, — Моника глянула на меня через плечо, взбивая подушки. — Ты иди, развлекись, а то я вижу, как тебе надоело дома сидеть.
— Моника? Мон?

Я нежно звал девушку, подходя к ней. Выпрямившись, она прижала подушку к груди и выжидающе на меня посмотрела. Я выдержал паузу, загадочно улыбаясь, а после неожиданно, но мягко поцеловал ее в губы. Маленькая шалость, от которой никому плохо не стало бы, резко подняла мне настроение. Я был рад снова ощутить этот сладкий, пьянящий вкус губ Моники, которая опешила и растерянно хлопала ресницами.

— Тэхен... Ты, кажется, шел в бар, — покраснев, девушка снова нагнулась к постели, занимаясь хозяйственными делами.
— Иду-иду, — посмеиваясь, я облизал губы, стараясь запомнить волнующее послевкусие поцелуя, и вышел из комнаты.

В том самом баре, где я когда-то изливал душу бармену Джорджу, народу было дохрена, но я успел занять уютное местечко в самом дальнем столике, расположившимся в углу заведения. Было душновато, несмотря на то, что на улице стояла осенняя прохлада, пахло все тем же освежителем, пивом и едой. Официанты едва успевали разносить заказы посетителям. Я всегда поражался их ловкости — как можно таскать еду и напитки на подносах, умудряясь сохранять при этом равновесие и не развалить все содержимое на пол? С моей везучестью я бы точно расплескал все пиво, уронил бы все тарелки и сходил бы сам на свидание с гладкой поверхностью досок.

Ко мне подошла молоденькая официантка. У нее были короткие черные волосы, татуировки, пирсинги в некоторых местах, худощавое тело и суровый, почти металлический взгляд. Крутая девчонка, но больно отталкивающая.

— Здравствуйте. Чего желаете? — спросила она, лениво раскрывая помятый блокнотик.
— Во сколько ты заканчиваешь, пташка? — я подмигнул официантке, стараясь выглядеть дружелюбным, но та смерила меня убивающим взглядом, после которого я сник. — Я понял... Принеси мне темный имбирный эль, жареные гренки с сыром и... еще эль.
— Через десять минут заказ будет готов.

Официантка покинула мой столик, виляя задницей, и я не удержался, проследив взглядом за движением ее бедер. Хоть они и напоминали мальчишеские — узкие и твердые, — но я был рад даже этому зрелищу, ведь уже несколько дней я не видел никого из девушек, кроме Моники.

В баре стоял нескончаемый гул. Люди разговаривали, бурно обсуждая между собой интересующие их темы, работал телевизор, играла музыка, официанты и бармены обменивались фразами со своими клиентами, и лишь я сидел в гордом одиночестве. Но мне не было скучно, нет, я наслаждался возможностью выбраться куда-то из дома, пусть и без сопровождения Моники или другой девушки. Я наслаждался сменой обстановки, самим баром и пониманием, что через несколько минут мне принесут чисто английское пиво и вкусную закуску к нему.

— Ваш заказ, — девушка поставила на стол передо мной два высоких бокала с пивом, тарелку с гренками и свежие салфетки. — Приятного аппетита.

Поблагодарив ее кивком головы, я тут же принялся опустошать первый бокал. Все выпить я не смог, но сделать парочку больших глотков — с легкостью. Я не собирался напиваться, мне хотелось лишь расслабиться, привести себя в чувства и наконец-то убедить свой запаренный мозг, что все в полном порядке. Еще пять дней, и я снова вернусь в школу к своей прежней жизни. Буду снова дразнить учителей и мистера Беррингтона, срывать уроки, клеить девчонок и отрываться с Чонгуком. Все-таки мне жутко не хватало этого засранца... Я скучал по нему, и с каждым днем вдали от лучшего друга моя душа тянулась к нему все отчаянней и сильней. Он был единственным дорогим для меня человеком, но понимание этого подкашивалось, когда я задумывался о Монике. Эта девушка прочно засела в моей голове и, на мой страх, постепенно прокладывала дорогу и к моему сердцу, куда я всеми силами старался никого не впускать. Любовь, отношения, романтика — все это не для меня. Я был верен себе и Чонгуку, но чтобы отдавать всего себя девушке... Такого со мной никогда не случалось, и я до жопы боялся, что когда-нибудь случится.

Моника еще с первого момента нашей встречи заложила в меня кирпичик любопытства и интереса. Она отталкивала меня, игнорировала и всем своим видом показывала, как ей неприятно мое общество, и кто бы мог подумать, что случай в библиотеке с Шерил сблизит нас? Если бы не мое распутство в компании первой отличницы, хер бы я попал в дом Моники, и мы вряд ли бы сдружились, но то, что рождалось во мне, совсем не было похоже на простые дружеские отношения. Хотя бы то, что я ударил Барбару за оскорбления в сторону Мон, уже подтверждало мои опасения. Скажи она подобное про Эмбер, мне было бы глубоко насрать, но она унизила Монику, и я не смог сдержаться. Я избил Ричарда, просидел в больнице до утра, расплакался в душе... Неужели в моем сердце распускается то, чего я так отчаянно боялся? Неужели пришла расплата за все то дерьмо, что я творил? Я знал, что за грехи придется когда-то отвечать, но не так же жестоко. Да, я боялся влюбляться и не мог себе признаться в том, что на самом деле очень даже способен любить.

От рассуждений, что яростно копошились в моей голове, я сжал в руке холодный, запотевший стакан и обессиленно опустил голову. Я не хотел становиться слабым, не хотел, чтобы сентиментальность и любовь вили из меня веревки, но даже такой камень, как я, может сломаться под напором чего-то, что выше человеческого понимания.

Я сидел молча, с видом озлобленного зверька, крутил в руке стакан, временами попивая содержимое, и с ненавистью разглядывал окружающих. Столько людей, столько сердец, но почему-то именно мое с особой силой страдало от простых чувств, которые не были чужды всем смертным. Я же отталкивал все то светлое, что протягивало ко мне руки, забивался в темную нору и наслаждался собственным одиночеством, наивно полагая, что так мне будет лучше. Возможно, если бы я вовремя одумался и встал на путь истинный, все было бы иначе, и я был бы по-настоящему счастлив, но я уже натворил дел, которые завели меня в тупик. Настало время пожинать плоды.

Когда я почти покончил со вторым бокалом пива, зазвонил телефон. Первые секунды я не реагировал, уставившись в одну точку, но жесткая вибрация взбесила меня. Чертыхнувшись, я потянулся за телефоном и увидел, что звонил Чонгук. Он никогда не звонил первым, не был любителем простой болтовни, поэтому я удивленно округлил глаза. Что же должно произойти такого, чтобы Гук решил позвонить мне?

— Да, чувак, — отозвался я, вздыхая, — что стряслось?
— Это я у тебя хочу спросить, что стряслось, — голос друга звучал предельно серьезно, заставив меня стать таким же. — Ты уже успел что-то натворить?
— В каком смысле? О чем ты?
— Сегодня в обед я случайно услышал, как Джон разговаривал с кем-то по телефону. Знаешь, куда он собрался? В Ливерпуль, мать твою, и я очень надеюсь, что не к тебе в гости, — Гук яростно выдохнул в трубку. — Твое имя уже и в этом городе прогремело?
— Да ничего я не делал! — психанул я. — С чего ты вообще взял, что он ко мне едет?
— Даже не знаю... — друг одарил меня порцией сарказма. — Джон, твой заядлый враг, едет именно в Ливерпуль, где ты сейчас находишься. Действительно, с чего же я это взял?

Я замолчал. Чонгук был прав. Этот придурок вполне мог разнюхать, где я, и поехать на разборки. Только вот нахера ему переться в такую даль? Чтобы просто набить мне морду? Нет, такое вряд ли возможно. Сучок Джон, скорее, дождался бы моего триумфального возвращения, и вот тогда мы радостно вцепились бы друг в друга. Так что что-то здесь было нечисто...

— Ты больше ничего не слышал? — спросил я у Гука после молчаливой паузы.
— Нет, Тэхен, из его слов я понял, что он собирается в Ливерпуль. Большего мне неизвестно, — Чонгук горько усмехнулся. — Будь осторожнее, ладно? Я все же надеюсь, что это никак не связано с тобой.
— Я тоже надеюсь, дружище. Спасибо за информацию, — поджав губы, я отключил мобильник и крепко стиснул его в руке. Когда все происходящее со мной дерьмо закончится?!

Допив свое пиво и закинув в рот пару гренок, я оставил на столе нужную сумму, включая чаевые, и поспешно двинулся домой. Стало слишком тревожно после новости Чонгука о том, что Джон собрался ехать в Ливерпуль, и первое, о чем я подумал, — этот мудак может с легкостью попасть к Монике и сделать мне больно через нее. Скотина...

Я мчался домой на всех парах. Трезвой головой я понимал, что все это похоже на бред, что опасаться нечего — я со страху себе навыдумывал всякой херни, вот и мерещатся ужасающие вещи. Когда чего-то не знаешь, то всегда преувеличиваешь именно в плохую сторону, доводя себя чуть ли не до сумасшествия. Вот и со мной случилась такая история.

Когда на горизонте показался нужный дом, я ускорился и мигом влетел в дверь. Мои опасения не оказались ложными... Я даже не знал, радоваться мне или нет. Я оказался прав, что может случиться что-то плохое, но это нихуя не хорошо! В доме стоял самый настоящий погром: вся мебель была перевернута, вещи разбросаны, орал на всю громкость телевизор, а со второго этажа слышались грубые мужские голоса. Перестав себя контролировать, превратившись в того самого злого Ким Тэхена, я рванул на второй этаж, живо распахнув дверь, ведущую в спальню Моники, и застал там совсем не Джона. Это был Ричард. Он кричал, размахивая руками, угрожал девушке и явно пытался чего-то от нее добиться, но заметив меня, парень остановился.

— А, вот и ты, — усмехнулся он. — Нашей теплой компании не хватало только тебя. Где пропадал, дорогой? Ужин стынет.

Я слышал, что в спальне Саманты тоже что-то происходило, но меня волновало это чуть меньше, ведь передо мной напуганная Моника и мудила Ричард, который делал с ней неизвестно что, пока меня не было.

— Какого хера ты приперся сюда? — зашипел я, сжимая кулаки. Я не знал, что говорить, ибо злость кипела во мне со страшной силой. — Ты заебал сюда шляться!
— Я предупреждал, что твое хамство добром не кончится. Не хотел мириться по-хорошему, значит, будем делать это по-плохому, — Ричард встал напротив меня и ехидно скривил губы. — Я пришел не один. До меня дошел слушок, что мой братец учится вместе с тобой... Джон Уэйн. Слыхал про такого? Мне кажется, вы давно не виделись и соскучились друг по другу, вот я и решил устроить вам тайное свидание.

Я не стал дожидаться, пока этот придурок закончит говорить, и вмазал ему по наглой роже. Удар получился знатный — Ричард не смог удержать равновесие и свалился на пол. Я не стал упускать возможность и продолжил бить его, но уже ногами. Перепуганная Моника шокированными глазами наблюдала за происходящим, пока я не крикнул, чтобы она уходила из дома. Но она не слушала и продолжала следить, как я бью Ричарда по почкам.

Сзади меня перехватили чьи-то руки. Я был уверен, что это Джон, но когда вывернулся и обернулся, буквально охуел. Передо мной стоял Джеймс. Он был пьян — от него несло за три версты — и безумно зол. Его глаза пылали огнем, на лице ходили желваки, а зубы грозились треснуть от напряжения. Я не понимал, что хахаль Саманты забыл здесь, и тупо пялился на него.

— Что, не ожидал? — подал голос Ричард, встав с пола. Он сплюнул сгусток крови и хрустнул шеей. — Знакомься, Тэхен, мой отец, Джеймс Уэйн.
— Блять... — единственное, что я смог выдавить из себя.

Сказать, что я охерел, ничего не сказать. Я находился в таком шоке, что словами не передать! Кто бы мог подумать, что все эти мерзкие люди родственники?! Да быть такого не могло! Джон, который заебывал меня в школе, оказался братом Ричарда, а их отец — Джеймс Уэйн, любовник Саманты. Я что, мать твою, в бразильском сериале?! Дорогой Бог, это совсем не смешно... Если ты решил поглумиться надо мной, то это чересчур жестоко!

Я все еще молча стоял и смотрел на Джеймса. Этот крепкий здоровяк был готов разодрать меня в клочья, еще и его сыновья-уебаны находились рядом. Мне пизда... Огромная, не просветная пизда! Один против троих я точно не справился бы, но кто еще защитит Монику? Эти твари могли сделать с ней все, что захотят, и я был единственным, на кого она могла рассчитывать.

— Понимаешь, чувачок, — Ричард хлопнул меня по спине, — я предлагал вам мирную жизнь, даже пришел к тебе и твоей девчонке с извинениями. Думал, мы нормально побазарим и разойдемся, но что сделал ты? Ты захлопнул дверь, когда я протянул тебе руку. Разве это уважительно по отношению к человеку, который пришел к тебе? Мне кажется, что нет, и я считаю, виновный должен быть наказан.

Ричард рассуждал совсем как я. Вот тебе и эффект бумеранга... Я стоял, как полный осел, и не знал, что делать, что говорить. Меня повергла в полнейший шок происходящая ситуация. Впервые в жизни мне стало страшно, ведь если я не защищу Монику, эти уроды сотворят с ней страшные вещи, а я не смогу никак это предотвратить. Хорошую тактику выбрал Ричард, нечего сказать. Застать врасплох, напасть стаей и ударить по самому больному — беспроигрышный вариант.

— Где Джон? — тихо спросил я.
— Общается с ее мамашей, — грубым, низким голосом ответил Джеймс, глянув на Монику. — Эта шлюха, Саманта, пыталась выгнать нас из дома. Пришлось запереть ее в комнате, чтобы не мешалась.

Я в полной жопе. Ну в какой же я жопе... В жопе, в жопе! Еще и Саманта дома. Отлично, просто чудесно! Две беззащитные женщины и трое здоровых мужиков, от которых я один должен был их защищать. Почему именно я-то?! Какого хуя участь благородного рыцаря выпала именно мне?! За какие заслуги-то? Жил себе спокойно, но нет, надо было трахнуть отличницу в библиотеке и попасть во всю эту заваруху. Не жизнь, а сплошной кусок дерьма!

Я понимал, что силы неравны, что если я кинусь на одного, остальные оттащат меня в сторону и изобьют до беспамятства, если не убьют. Звонить в полицию было невозможно — доступ к телефону был на первом этаже, и я просто не добежал бы туда. Кричать тоже не вариант, ибо кому какое дело, что происходит у соседей?

Ситуации повторялись: когда-то меня так же застал Джон; когда-то так же коллекторы ворвались в дом, где жила Моника со своей семьей. Я не знал, что делать, правда не знал... Я продолжал стоять, как истукан, и ждать, но тут подошел Джон. Он растолкал брата и отца, чтобы взглянуть на меня.

— Тэхен, родной, привет! — протянул он, отравляя меня своей улыбочкой. — Я так скучал, места себе не находил! Надеюсь, ты тоже рад меня видеть, иначе я расстроюсь.
— Чего вы все хотите? — я ощущал себя диким животным, которое загнали в клетку. — Если хотите поквитаться со мной, пошли на улицу, но не трогайте Монику и ее мать. Они не виноваты.
— Ну уж нет... Это было бы слишком просто, — подал голос Ричард. — Думаешь, мы дураки? Одной бойни не хватит, Тэхен, твое мягкое место — это она.

Этот мудак указал пальцем на Монику, которая забилась в угол и дрожала от страха. Я ведь говорил ей, чтобы она валила отсюда, но нет же! Надо было оставаться, смотреть на драку и ждать, когда очередь дойдет и до нее. Идиотка тупая!

Глянув на Мон, я хотел подойти к ней, чтобы успокоить ее, но Джон схватил меня за воротник куртки и дернул обратно к себе.

— Лучше не рыпайся и смотри, как мы будем развлекаться с девчонкой, — Джон пихнул меня к дверному проему, в котором стояли Джеймс и Ричард, и двинулся на Монику. Вот тут мое терпение и лопнуло...

Когда в крови бурлит адреналин, когда тебе нечего терять, ты теряешь самообладание и становишься тем, кем никогда бы не стал в обычной жизни. Говорят, когда человеку по-настоящему страшно, когда приходит осознание, что нужно бороться до конца, когда вопрос идет не о жизни, а о смерти, к нему приходят невероятные силы. Он готов крушить, ломать, сносить все на своем пути, лишь бы спасти или себя, или того, кому грозит опасность. Мне нужно было спасти троих: себя, Монику и Саманту, с которой неизвестно что было.

Мой разум затуманился, из головы разом вышибло все. Я кинулся на Джона, и мне было похуй, чем все кончится. Повалив его на спину, я отчаянно колотил его по лицу. Ричард и Джеймс навалились на меня и с легкостью швырнули на пол. Положение проигрышное, но терять мне уже нечего. Я отбивался как мог и все время старался подняться на ноги, но мне не давали. Удары были слишком мощными и жестокими. Во рту ощущался металлический вкус крови, тело разрывало от боли на мелкие кусочки, уши заложило, перед глазами все плыло и двоилось.

Где Моника? Что с ней? Я пытался найти ее глазами, но тщетно. Я видел лишь ноги в тяжелых ботинках, кулаки и злые мужские лица. Даже те дружки Джона не били меня с таким остервенением, как эта семейка. Я начинал молиться о скорейшей смерти, лишь бы весь этот ужас прекратился, но снова удар, снова боль, снова крик...

Какая ирония судьбы... Что ни день, то какая-то канитель. Стоило мне выйти из дома, как я снова ввязался в историю. Неужели Бог и правда меня так наказывает? Это была далеко не первая драка, мой организм не успевал полностью восстанавливаться. Меня били по лицу, по печени, по почкам, по ребрам, и я готов был сломаться, но тело странным образом терпело удары и оставалось целым.

В какой-то момент что-то грохнуло, и одно из трех тел упало рядом со мной. Это был Джеймс. Саманта, гениальная женщина, сумела выбраться из комнаты и нанести ему удар тяжелой сковородкой по голове. Я мог бы сказать ей «спасибо», но времени не было. Найдя в себе последние силы, чтобы встать, я воспользовался моментом и снова кинулся в бой. На этот раз я дрался с Джоном и Ричардом. Мне было больно стоять на ногах и драться, но что оставалось делать? Лежать и стонать, какой я бедный и несчастный? Я только успел нанести первый удар по роже Ричарда, как Саманта вновь помогла мне — она и его ударила по башке, отправляя сынка к отключившемуся папаше.

— Спасибо, — наконец прохрипел я, глядя на Джона. — Ну что, уебок, остался ты один?
— Иди сюда, малыш, — весело отозвался он.

Теперь мы дрались вдвоем. Было невыносимо больно, я слабел с каждой минутой, но я был обязан доказать, в первую очередь себе, что я молодец, что я мужик и смогу одолеть своего врага номер один. С Джоном у меня были свои счеты, так что я дрался не только из-за Моники, но и из-за собственного достоинства. Этот мудак когда-то сильно унизил меня, пришло время расплатиться за грешки.

Джон тоже начинал терять силы. Моники и Саманты уже не было (видимо, побежали звонить в полицию), лишь Джеймс и Ричард лежали в комнате на полу. Я видел, как Джону все труднее держаться на ногах, что он хватается за стены и стол, и это придавало мне новых сил. Я бил его то в лицо, то между ребер, получая нехилые ответные удары и мечтая, чтобы козлина свалился к своей ебанутой семейке, и через несколько минут мне это удалось. Я не представлял, как мне удалось одержать победу в этой неравной драке... Это было настоящее чудо. Если бы не Саманта с ее сковородкой, мне пришлось бы намного сложнее. Хоть я и привык драться, но мне всегда было больно физически. Все-таки я живой человек, а не робот.

Я знал, что Джон приехал сюда только по моей вине, и Моника с ее матерью пострадали также из-за меня. Но я смог защитить их, не позволил надругаться над девушкой и отстоял собственную честь, пусть это и стоило мне здоровья.

Как только драка закончилась, я упал на кровать Моники, пачкая ее грязью и кровью, но мне было похуй. Стоять я больше не мог — сил вообще не было, — поэтому я просто лежал на спине, боясь пошевелиться, и восстанавливал дыхание. Снова это отвратительное чувство ломоты после мордобоя. Я знал, что завтра будет еще хуже, догадывался, что эти мудаки могли что-то сломать мне, но радость от того, что я вмазал Джону и повалил его на пол, приносила в мою бочку негатива капельку счастья.

— Тэхен! Скоро приедет полиция, — в спальню забежала Моника. Она перешагнула через Джеймса и Ричарда, которые лежали без сознания, через Джона, который постанывал от боли и не мог двигаться, подошла ко мне и наклонилась вниз. — Боже мой, на тебе нет живого места... Срочно надо в больницу! Я скажу маме, чтобы она вызвала скорую.
— Похуй, заживет, — остановив девушку за руку, я прокашлялся, выплевывая густую кровь прямо на подушку. — Моника, прости, это из-за меня они здесь. Но я ведь защитил вас, верно? С вами все хорошо?
— С нами-то все нормально, а вот ты... Я не могу на тебя смотреть, я звоню врачам! — Мон вырвалась из моей слабой хватки и помчалась на первый этаж.

Я чертовски не хотел ехать в гребаную больницу, видеть людей в белых халатах, но сил останавливать Монику у меня не было. Единственное, на что я был способен, — лежать ничком и надеяться, что мои внутренности не превратились в кровавую кашу. Скоро приедут полиция, врачи, начнутся разборки, в которые меня обязательно втянут, и я вряд ли смогу нормально оклематься в привычных условиях — дома, на кровати, а не в стенах чужой, ненавистной больницы.

Я слышал какое-то копошение, возню, но не придавал этому значения. Либо Джон оклемался и хотел привести в чувства брата и отца, либо Саманта с Моникой прибирали за нами. Я даже не пытался посмотреть, что происходит вокруг меня. Было настолько похер, что я забил на все. Пусть хоть убьют меня — я слишком слаб, чтобы сопротивляться.

Шум прекратился, я погрузился в умиротворяющую тишину и наслаждался ею. Стало необычайно легко и хорошо... Будто тело вмиг избавилось от боли, голова перестала кружиться, а вкус крови во рту полностью испарился. Может, я умираю? Бог вдоволь поиздевался надо мной и решил забрать к себе под заботливое крылышко? Даже если это и правда, то я буду только рад — хоть обрету то желанное спокойствие, к которому я стремился всю свою жизнь, но никак не мог достичь. Если смогу найти смирение и ужиться с Богом, стану ангелом и буду оберегать родных людей, ну а если и на небесах не найду себе места, стану вторым Люцифером.

Бредовые мысли из моей головы вытеснил сначала один выстрел, заглушаемый женскими криками и звуками разбитого стекла, а затем и второй, но за ним уже следовала тишина. Я резко раскрыл глаза и чуть ли не заплакал, прямо как тогда в душе. Что там опять стряслось? Почему я не знаю ни секунды покоя? Какого хера в моей жизни творится бесконечно дерьмо, из которого я не могу выбраться? Сначала драка, теперь стрельба. Как же я устал от всего этого...

Аккуратно поднявшись с кровати, дабы ненароком не задеть свежие раны, я огляделся: Ричард все так же валялся на полу, но ни Джона, ни Джеймса уже не было. Выходит, пока я приходил в себя и слышал странные звуки, эти два козла встали и спустились на первый этаж. Получалось, что...

— Моника! — заорал я не своим голосом и, забыв про боль и ломоту, кинулся на первый этаж.

Да что же это творится, твою мать?! Сначала одно, затем другое. Пиздец когда-нибудь кончится в моей жизни или нет?! До каких пор я должен терпеть говнище, щедро выливаемое на меня судьбой?!

Быстро спустившись по лестнице вниз, я замер между гостиной и кухней как вкопанный, когда увидел, что же произошло. Джон стоял рядом с Моникой, на их лицах застыл живой ужас. На секунду отлегло — Моника жива, с ней все хорошо. Но я точно слышал два выстрела. Переведя взгляд на стекло, через которое с кухни открывался вид во двор, я увидел в нем кривую дыру и маленькие трещинки — след от пули. Первый выстрел. След от второго я никак не мог найти и все бегал глазами по телу Моники. Жива, здорова и невредима. Была еще Саманта. Саманта... Опустив глаза, я заметил тело женщины. Она лежала и не шевелилась, а вокруг нее становилась все больше лужица крови.

— Сука! — будто икнув, проговорил я, закрыв рот рукой.

Я отошел на пару шагов назад, не сводя глаз с бездыханного тела, а когда меня немного отпустило, я скользнул взглядом по кухне в целом и увидел Джеймса: он сидел в углу на полу, сжимал руками волосы и качался из стороны в сторону. Его губы судорожно шептали: «Я не хотел... Я не хотел... Я не хотел...» Я-то думал, что хуже уже не будет, но жизнь засмеялась мне в лицо и доказала всю свою мощь.

Что делать, я не знал. У меня не было ни сил, ни слов, ни эмоций. Я побледнел, медленно сел на пол и невидящим взглядом уставился на тело Саманты. Слишком много событий свалилось на меня за эти дни, слишком много... Я простой парень, никому не мешал, жил себе спокойно, но судьба решила отвесить мне знатную пощечину и запихнуть в самое пекло. И теперь, расплачиваясь за все то плохое, что я когда-либо совершал, я сидел в проеме между кухней и гостиной и смотрел на убитую мать девушки, которая стала мне по-особому дорога. Но ведь все люди грешат, никто не может быть святым, так почему же я должен нести неподъемный крест на Голгофу? Эгоист, я ведь совсем не подумал о Монике. Ей-то в разы было тяжелее!

Подняв голову, я взглянул на девушку. Она стояла, как прекрасная статуя, созданная гениальным скульптором, и даже не дышала. Ее круглые глаза, в которых затаился весь ужас смерти, смотрели на мертвую мать и отказывались воспринимать увиденное. Мне даже показалось, что если прикоснуться к Монике, то она рассыплется, превращаясь в волшебную пыль.

Мы пробыли все в этой убивающей тишине несколько минут, но было стойкое ощущение, что прошла целая вечность. Пока я приходил в себя, до меня медленно ползло осознание того, что произошло. Джеймс застрелил Саманту. Джеймс застрелил Саманту. Джеймс застрелил Саманту...

Вскочив на ноги, как обезумевший, я подбежал к мужчине, схватил его за воротник рубашки, чтобы поднять его, и начал наносить удары по омерзительной, наглой роже. Я бил с небывалой жестокостью. Меня даже никто не останавливал, ибо смысл?

— Урод! — удар по лицу. — Сука! — еще удар. — Ты хоть понимаешь, что наделал?!

Джеймс не сопротивлялся и молча плакал. Я вымещал на нем всю свою злость, но так дальше продолжаться не могло. Вздохнув, я с нескрываемым отвращением отбросил его на пол, усмирив порывы своей ярости.

— Нет, я не убью тебя... Ты так легко не отделаешься. Будешь гнить в тюрьме вместе со своими сынками-ебанатами. Скоро приедет полиция, так что держись, — я плюнул рядом с избитым лицом Джеймса и повернулся к Монике. Она стояла вся бледная и готова была дать волю истерике — это было заметно по ее безумному взгляду. — Мон...

Я сделал шаг к ней, желая обнять, но девушка дернулась назад и посмотрела на меня так, как пациенты психиатрических клиник смотрят на докторов с огромными уколами в руках.

— Не подходи ко мне, — прошептала она дрожащими губами. Из ее глаз полились горячие слезы, но Моника держалась, не срываясь на крики. — Уходи. Уходи, Тэхен.
— Подожди, — мягко попросил я ее, — тише, Моника. Я понимаю, как тебе тяжело, но в тебе сейчас говорят эмоции. Не гони меня, я должен быть рядом с тобой.

Без предупреждения я буквально набросился на девушку, сгребая ее в каменные объятия. Я не должен был ее отпускать ни в коем случае. Моника брыкалась и кричала, она плакала и обзывалась на меня последними словами, ее руки отчаянно колотили меня, но я не обращал внимания и продолжал сжимать ее в своих руках. Мне было больно и морально, и физически. Я рвался забрать хотя бы малейшую часть тех страданий, которые испытывала девушка, поэтому и прижимал ее как можно сильнее к своей груди. Я слышал, как она рыдает, чувствовал влагу от ее слез, дрожь, исходящую от ее тела, и плакал вместе с ней. Соленые капли предательски скатывались по моим щекам, раздражая ссадины на пылающей коже.

— Тише-тише... Я рядом, я не оставлю тебя, — приговаривал я, с огорчением понимая, что от моих слов легче не станет, но мое присутствие может как-то повлиять на ситуацию в лучшую сторону.
— Ее больше нет! Она умерла! — кричала Моника, захлебываясь в истерике. — Моя мама, мамочка! За что?! За что?! Почему все так?! Я не заслужила остаться сиротой! Я любила ее, очень любила!
— Я знаю, — спокойно отвечал я, гладя девушку по голове. — Поплачь, тебе станет легче.

И она плакала. Плакала до тех пор, пока не приехали врачи и машина скорой помощи. Мне пришлось оставить ее на минутку, чтобы открыть дверь, и когда в дом зашли люди в форме и в белых халатах, я ощутил весь груз, опустившийся на мои плечи. Это дерьмо никогда не кончится...

***

Когда я давал показания офицерам, когда на руки Джеймса надевали наручники, Монике снова стало плохо. Но это был не обычный приступ, который случался с ней ранее, это было что-то покруче. Без предупредительных знаков девушка упала на пол и затряслась в сильнейших конвульсиях. Ее глаза закатились, изо рта полилась слюна, и я сам чуть было коньки от страха не отбросил. Если и Моника умрет в эту роковую ночь, я точно не переживу всего этого...

Я вместе с врачами бросился к Мон, чтобы поднять ее и привести в чувства. Таблетки тут были бесполезны, люди в белых халатах вкололи ей лекарство и бурно переговаривались между собой, но я их не слышал. Я смотрел на искаженное болью и ужасом лицо Моники и понимал, что она не заслужила такой жизни. Она достойна быть счастливой, здоровой и свободной, но жизнь почему-то решила поиздеваться над ней и подкинула полный набор всего самого страшного, что только может произойти.

Врачи предлагали мне поехать в больницу, чтобы подлатать все мои раны, но я вежливо отказался. Они забрали Монику и Саманту, полиция же увезла в участок Джеймса и его сыновей (Ричарда еле привели в себя — удар по голове оказался слишком сильным для него). Меня предупредили никуда не выезжать из города, так как я был вторым главным свидетелем после Мон, но она была в таком состоянии, что на допросах и в суде вряд ли смогла бы присутствовать. От мыслей, что мне придется участвовать во всей этой волоките, стало настолько тошно, что я начал сметать все вокруг: посуда, стол, стулья, шкафчики, холодильник... Кухня превратилась в одно большое месиво благодаря моему необузданному гневу. Я кричал, как неандерталец, сшибал все, что попадалось на мои покрасневшие, безумные глаза, и плакал от собственного бессилия.

Упав на колени, я уперся руками в пол, опустил голову и громко зарыдал, совсем как баба, но мне не было стыдно, потому что боль душила меня цепкими лапами. Я даже не знал, почему именно я плакал. Потому что убили Саманту? Потому что Моника страдает? Потому что меня вечно бьют как мешок с картошкой? Потому что я заебался от такой жизни? Потому что я вечно выступаю героем и получаю по тупой башке? Была куча причин для истерики, и я имел полное право дать волю эмоциям. Настал и мой черед дегустировать боль.

Я больше не мог находиться в этом гребаном доме. Проклятое место... Настоящее чистилище для прогнивших душ. Вот и я оказался здесь за все свои заслуги. Поднявшись на ноги, я всхлипнул, вытер рукавом горячее, покрасневшее лицо и медленно, устало поплелся к двери. Я знал, куда хотел пойти, чтобы привести себя в порядок.

Пирс. Одинокий, тихий пирс, где я когда-то стоял вместе с Моникой. Сегодня море было на удивление спокойно. Даже оно, видимо, находилось в таком же шоке, как и я. Осторожно опустившись на влажные, холодные доски, я устремил взгляд в бесконечную темную поверхность воды, которая так и манила соединиться с ней. Там, на самом дне, нет ни проблем, ни криков, ни скандалов — все тихо и мирно, спокойно, как на небесах. Как же мне не хватало этого спокойствия. Я был готов нырнуть вниз, погрузиться максимально глубоко и захлебнуться, чтобы больше не испытывать всех земных тягот, но что-то здравое еще осталось в моей больной голове, и я не стал совершать безумства. Так и просидел на пирсе до рассвета, пока меня не потянуло в сон. Люди наверняка подумают, что сюда забрел очередной бомж, которому больше некуда пойти, но мне было похуй. Пусть думают что хотят, я слишком заебался, чтобы строить из себя интеллигента.