Дегустатор боли

Снова в мою нездоровую голову наведался тот странный сон про врача Ким Тэхена. Я стоял на небольшой сцене перед публикой и рассказывал про лекарство, изобретенное мною. Это был сильнодействующий препарат, находящийся в доработке, и я сильно гордился своим детищем. Среди пришедших людей я видел Гука, Саманту, Момо... Странная компания, не так ли? Я не понимал, почему именно эти трое привлекали мое внимание больше всего, но я рад был их видеть. Мы обменивались взглядами, чуть позже о чем-то беседовали... Но чем все закончилось, я так и не узнал, ибо меня самым наглым образом разбудили ближе к обеду.

Еще сонный, уставший и испытывающий тянущую, ноющую боль во всем теле, я с усердием открыл глаза и увидел нависающую надо мной Барбару. Выглядела она так, будто не бухала по-черному всю ночь: легкий макияж, свежее и отдохнувшее лицо, чистая одежда... Мне бы так! Я же был похож на избитого алкаша, который не спал как минимум неделю.

— Ты как сюда попала? — севшим голосом спросил я, снова пряча лицо между одеялом и диванной подушкой.
— Дверь была открыта. Я пришла узнать, как вы после вчерашнего... Все нормально?

Кажется, Барбара проявляла искренний интерес и заботу. В тоне ее голоса не было ни капли лицемерия, как мне думалось, и я действительно поверил ее словам. Девчонка наведалась в гости, чтобы узнать, как поживают ее гости после устроенной ею вечеринки, которая, к слову, прошла отвратно.

— Моника в больнице, — совсем не весело ответил я, наконец-то найдя в себе силы, чтобы сесть. Барбара опустилась рядом со мной и бросила на меня удивленный взгляд. — Ей стало плохо, когда мы шли домой. Я вызвал скорую, и нас забрали. Хер знает, когда теперь ее выпишут...
— Опять приступ?
— Что? — я выгнул брови. — Ты знаешь?
— Конечно, — Барбара заправила прядь волос за ухо, повернувшись ко мне. — Иногда, когда мы собирались вместе, ее могли внезапно пробить странные судороги. Многие ребята пугались, но были и те, кто находил в себе силы, чтобы остаться и помочь ей. Я не знаю, почему с ней такое случается... Она никому не рассказывала об этом.

И тут я вспомнил все те приступы: в школе ночью, в автобусе, дома, посреди улицы... Что же происходит с тобой, Моника? Почему доктор не отпустил тебя домой сразу? Ты точно что-то скрываешь, и как только ты вернешься домой, я выпытаю из тебя все. Пусть даже к стене зажму и не отпущу до тех пор, пока ты не выложишь мне всю правду, какой бы она ни была!

— Я вижу, ты переживаешь из-за Моники, — Барбара нежно взяла меня за руку, и наши глаза встретились. — Все будет хорошо, Тэхен, если что, я всегда рядом.

Девушка ненавязчиво потянулась ко мне, и все иллюзии о том, что она пришла искренне поинтересоваться мной и Моникой, растворились подобно миражу перед несчастным путником. И как я сразу не догадался, что она тупо клеит меня? Не добилась на вечеринке, так сейчас решила попытать удачу, когда я размякший и без сил. Хитро...

— Сейчас не самое лучшее время, детка, — когда ее губы почти коснулись моих, я отстранился назад и серьезно посмотрел на Барбару. — Мне так хуево, что я подняться не могу, а ты намекаешь на нечто большее. Давай в другой раз? Я всегда рад симпатичной девчонке.
— А тебе и не нужно напрягаться, я сделаю все сама.

Настойчивость Барбары удивила меня. Не успел я снова отказаться от сладкого, как она уже повалила меня на спину и упрямо впилась в мои губы нетерпеливым поцелуем. Я простонал, но не от удовольствия, а от боли: все тело неприятно заныло, хотелось сбросить с себя лишний вес в виде возбужденной девушки, но когда ее рука накрыла мой член через нижнее белье, я потерял рассудок и был совсем не против сдавливающего меня груза. Нет, Барбара не была толстушкой, просто в тот момент мне даже книгу было трудно удержать, что уж говорить о другом человеке.

Барбара не стала задерживаться на французских поцелуях и решила спуститься пониже, чтобы доставить мне обещанное удовольствие. Ее губы, казалось, побывали везде, прикоснувшись нежно к свежим ссадинам и синякам. А из нее вышла бы отличная медсестра, используй она подобные методы лечения... Но тут случилось нечто ужасное, чего я вообще не ожидал.

— Ты меня не хочешь? — ее рука ласкала моего дружка, который, мать его, отказывался реагировать на женские касания. — Тебе не нравится?
— Хочу-хочу! — дрогнувшим голосом отозвался я, охуевая от происходящего. — Черт, я не знаю, что со мной! Такого никогда раньше не было.
— Я постараюсь сделать все зависящее от меня...

Девушка старалась как могла: ее умелые ручки и горячий рот творили чудеса, но я словно не замечал этого. Перед глазами плыли не разноцветные круги от наслаждения, как обычно это бывало, а стояла картина, в которой главная роль была отведена Монике. Я думал совершенно не о том в самый ответственный момент. Мне стоило бы расслабиться и позволить Барбаре ублажить меня, но вместо этого я волновался за Мон. Меня терзала совесть: пока она, бедняжка, страдает в больнице, я валяюсь в ее доме и позволяю чужой девчонке отсосать себе. Я привык слать совесть на хрен, но сегодня что-то не получалось...

— Тэхен, да что с тобой?! — вспылила Барбара, оторвавшись от бесполезного занятия. — Любой другой на твоем месте уже кричал бы от удовольствия, а ты вялый как мякиш!
— Не знаю... — тихо проговорил я совсем без уверенности в своих силах. — Я же сказал, что все это не вовремя! Но нет же, ты все равно полезла ко мне в трусы. Я не просил!
— Идиот! — девушка поднялась с дивана, поправляя блузку. — И я еще прыгала перед тобой. Сама виновата, верно... О чем ты вообще думаешь? Перед тобой красивая девушка, которая хочет тебя, но твой дружок отказывается поработать. С тобой все нормально вообще?

Подобные претензии были чужды мне, ибо я всегда был готов к труду и обороне, как и мой младший братишка, но сегодня такое случилось впервые. Мне было стыдно за свою мужскую силу, которая отказалась пробуждаться, но что я мог с собой поделать?! В те минуты мне совершенно не хотелось секса, и я предупреждал Барбару, что не готов, так что она сама виновата в случившемся. Все эти мысли взбесили меня донельзя.

— Блять, ты такая интересная девушка! — я тоже взбрыкнул и встал с дивана. — Я просил тебя лезть ко мне, скажи? Просил? Нет! Какие ко мне могут быть претензии? Не встает у меня на тебя, смирись с этим!

Я знал, что любой девушке будет обидно услышать подобные слова, именно поэтому и говорил их. Я хотел отомстить, обидеть, задеть как можно сильнее. Чем глубже я кольнул бы Барбару, тем сильнее был бы доволен. Она унизила меня как мужчину, и я обязан был ответить ей тем же. Пусть знает, что она не привлекает меня и не возбуждает, пусть ее самооценка упадет ниже плинтуса. Пусть страдает!

— Да что ты говоришь? — улыбнулась она злобно. — А может, дело не только во мне? Может, кто-то совсем юный импотент? Ким Тэхен не может. Какая жалость...
— Лучше заткнись, пока я сам не захлопнул твой рот, — я зашипел как обиженный кот и пригрозил ей пальцем. — Выметайся из дома и больше не смей сюда заявляться. Тэхен младший не желает тебя видеть. Впрочем, как и я сам.
— А кого он желает видеть? Больную на всю голову Монику? Тебя что, заводят ее припадки? Извращенец хренов, — Барбара, девушка, которая показалась простой и совсем не грубой, после сказанных ею слов превратилась в моих глазах в злую, гнилую ведьму.

Я молча стоял и испепелял ее взглядом. Что мне стоит убить ее? Кто кинется искать мерзкую стерву? Мои руки тряслись и чесались — хотелось сомкнуть их на женском горлышке и душить, душить, душить, пока силы не станут на исходе. Но я трезво оценивал ситуацию и понимал, что это просто неадекватные мысли, вызванные сильнейшими негативными эмоциями. Без ответа оставлять Барбару тоже не хотелось.

— Я предупреждал, чтобы ты захлопнула варежку, — медленно двинувшись на девушку, я в упор смотрел на нее так, что грозился прожечь дыру между ее глаз. — Ты смеешь говорить что-то про Монику? Тебе не стыдно? Ты, грязная шлюха, еще с первой встречи пытаешься соблазнить меня, и еще осуждаешь другого человека, который ведет себя скромно и воспитанно.
— Да мне плевать на Монику! Что она есть, что ее нет... Все равно. Что хочу, то и говорю про нее, и ты не смеешь меня затыкать, — Барбара вела себя как глупый, маленький ребенок, бросаясь совершенно бессмысленными фразами в попытке хоть как-то себя защитить.
— Моника есть, она дорога мне, поэтому я имею полное право заткнуть тебя, — остановившись вплотную к девушке, я посмотрел на нее сверху вниз глазами, полными ненависти. — Лучше убирайся и не доводи до греха.
— Только попробуй что-нибудь мне сделать. У меня столько друзей, что ты и твоя Моника моментально вылетите из этого города! Если Моника не отбросит коньки раньше, конечно, — Барбара хмыкнула, сверкнув почти дьявольскими глазами, и сорвала с моей шеи сдерживающий поводок. Доигралась...

Перестав себя контролировать, я замахнулся и влепил Барбаре знатную пощечину. Она не удержалась на ногах от силы удара и упала на пол, беспомощно хватаясь за свежий ушиб. Ее щека пылала, краешек губы украсила маленькая ранка, и я был счастлив видеть ее в таком состоянии. Да, я поступил низко и совсем не по-мужски, да, я должен был держать себя в руках, ведь я мужчина, а она хрупкая девушка, но... я не жалею никого. Виновный должен быть наказан, и плевать, здоровый ли это парень или нежная девчонка.

— Придурок! Ты ударил меня! — в ужасе заверещала Барбара. — Я не прощу тебе этого! Ты наглый трус! Какой ты мужик после этого?!
— Вали, я сказал, — грубым, низким голосом прохрипел я, глядя, как девушка поднимается с пола и испуганно поглядывает в мою сторону, — и не смей здесь появляться. Увижу тебя рядом с Моникой, вообще убью. Можешь звать своих дружков, если хочешь, я не боюсь — повалю каждого, мне похуй.
— Ты попал, Тэхен, попа-ал! — Барбара кидалась угрозами, стараясь запугать меня, но я спокойно смотрел ей вслед, и когда дверь захлопнулась, я заорал не своим голосом и рывком перевернул журнальный столик.

Я знал, что бить женщину последнее дело, что я поступил как мудак, но эта сука взбесила меня! Она игралась с огнем и обожглась. С такими больными людьми, как я, связываться опасно, а я ведь предупреждал, но меня никто не послушал. Сначала я испытывал удовлетворение, поставив Барбару на место, но когда она ушла, мне стало чертовски гадко и стыдно. Я испытывал отвращение к самому себе и только если бы мог, избил бы себя до посинения.

Мне стало настолько неуютно, что я поспешил в душ, желая в прямом смысле смыть с себя всю черноту, которая скопилась во мне. Ни дня я не живу нормально, ни единого денечка — вечно вляпываюсь в какие-то истории, после которых даже дышать не хочется. То драки, то напиваюсь как свинья, то случайный секс, не приводящий ни к чему хорошему... Сколько можно-то? Когда я уже встану на праведный путь и исправлю себя? Что должно случиться, чтобы демон Ким Тэхен превратился в светлого ангела? Я бесился от самого себя.

Стоя под струями воды, я активно натирал голову, лицо и тело в целом. Мне казалось, что я весь испачкан в чем-то черном, вязком — что-то по типу мазута — и никак не могу отмыться. Я винил себя за то, как отвратительно я поступил не только с Барбарой, но и с Моникой: одну ударил, а вторую предал, позволив себе развлечься с ее соседкой прямо на диване. От таких мыслей мои глаза неожиданно защипало. Я зажмурился и понял, что плачу. Скупые мужские слезы жгли меня изнутри, и я ничего не мог с собой поделать. Мне было слишком херово, чтобы хоть немного контролировать свои эмоции. Я согнулся пополам, упираясь рукой в мокрую плитку на стене, и издал нечто, подобное вою отчаяния. Я запутался... Я превратился в грязную свинью, я перестал быть человеком. Мне нужно срочно что-то менять в себе, иначе я скачусь до уровня своего папаши-алкаша, которого не интересовало ничего, кроме выпивки и доступных женщин. Какая же я скотина!

Я чувствовал, как по моему лицу катились не только теплые струи воды, но и горячие слезы. Тряпка! Сначала ударил девушку, потом расплакался в душе. Какой из меня мужик? Я ни на что не годен. Правильно Шерил говорила, что я тупой козел. И за что такого урода, как я, любит Эмбер? Несчастная дурочка... Вляпалась бедняга. Я надеялся, что в ее жизни появится кто-то более достойный.

Смахнув с лица остатки своей слабости, я выпрямился и только сделал глубокий вздох, как к горлу подступила тошнота. Твою мать, да что же это со мной такое?! Я не узнавал себя. Становилось только хуже и хуже. Из меня лезло наружу то, что я так отчаянно сдерживал.

Я стоял на коленях, хватаясь за живот, и дергался от тошноты. Горький привкус желчи во рту травил не хуже любого яда. На какой-то момент мне показалось, что я выплюнул все свои внутренние органы. Хотелось лечь и никого не видеть, спрятаться ото всех и просто побыть одному наедине со своей чернотой. Я ощущал себя больным, подстреленным животным, которое уползло под куст и несчастно скулило от собственной беспомощности...

Лишь спустя час я вышел из ванной комнаты. Легкое ощущение свежести давало небольшую надежду на улучшение внутреннего состояния, но слабость и боли во всем теле притупляли его. Крепкий стержень, до сего момента державший меня в тонусе, размяк и позволил мне превратиться в тряпичную куклу мужского пола. Батарейка села, блеск в глазах угас, а желание бесконечно кутить и веселиться вообще пропало где-то в бездне отчаяния и смирения.

В гостиной я застал Монику. Она складывала плед, под которым я лежал, и собирала разбросанные вещи — перевернутый мною столик уже стоял в прежнем положении на своем месте. Как только я ее увидел, я без предупреждения направился в ее сторону, желая обнять ее, прижать к себе и не отпускать. Я сам не знал, откуда во мне вспыхнули такие чувства, но это было единственное, чего я хотел.

Увидев меня, Моника застыла, не понимая, что происходит, но когда мои руки обвили ее тело, она выронила плед, громко вздохнула и обняла меня в ответ. Я сжимал девушку, боясь, что она исчезнет, тыкался носом в ее шею, совсем как ребенок, и чувствовал свою слабость перед ней. Она, сильный человек, стойко переживающий все уколы судьбы в виде странной болезни, и я, ни на что не годный паренек, который час назад расплакался в душе. Неправильное, но такое контрастное сочетание.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, и когда Мон захотела отстраниться, я притянул ее обратно к себе. — Нет, не уходи, давай еще постоим вот так.
— Все хорошо, — она вздохнула, снова устраивая свои руки на моей пояснице. — Что тут произошло? Почему стол был перевернут?

Я не ответил. Мне не хотелось позориться перед Моникой и рассказывать, как Барбара пыталась меня соблазнить, а после я ее ударил. Это было выше моих сил... Я мог бы опустить тему и сделать то, что планировал — спросить у Мон насчет ее болезни и не отпускать ее до тех пор, пока она мне не ответит, но ни сил, ни желания у меня не было.

— Тэхен, я хотела бы побыть одна... Больница сильно вымотала меня, — Моника ненавязчиво вынырнула из моих рук и с жалостью посмотрела на меня. — Спасибо, что был рядом со мной. Доктор сказал, что ты сидел возле палаты до утра и не хотел уходить.
— Я бы и дальше сидел, но меня прогнали.
— Я знаю... — девушка встала на носочки и совсем невесомо поцеловала меня в щеку. — Еще раз спасибо.

Она ушла на второй этаж в свою комнату, оставляя меня одного. Даже если бы Моника не ушла, я все равно чувствовал себя самым одиноким человеком на земле. И не просто одиноким, а бесполезным и никому не нужным.

Я не стал мешать Монике, задерживая ее, и тоже решил перевести дух: взяв сигареты и книгу, которую я никак не мог дочитать, я вышел на улицу, устраиваясь на ступеньках, что вели к входной двери, и погрузился в чтение, сопровождая полезный процесс таким неполезным курением.

Безумный Фауст. Умнейший человек, гениальный ученый, взбесившийся со скуки, решил заключить сделку с Мефистофелем — продать ему душу, лишь бы понять, как появилось все то, что нас окружает. Он хотел знать больше, чем это возможно в принципе. На кой черт ему этот геморрой? В мире есть такие вещи, познать которые человек не в силе и в которые не стоит совать свой любопытный нос. Фауст рискнул, и я надеялся, что не зря. Впереди еще много страниц неизвестности.

Я потерял счет сигаретам — пачка заканчивалась, а я все курил и читал, читал и курил. Нормальное состояние постепенно возвращалось ко мне, и я начинал чувствовать себя живым. Вот оно, доступное и действующее лекарство, которое доступно каждому, кто хочет привести себя в порядок. Одиночество, книга и сигареты. Звучит банально, изъезжено вдоль и поперек, но зато проверено на собственном опыте.

Я бы сидел так дальше, не замечая ничего вокруг себя, если бы вечером не вернулась Саманта. Она выглядела похорошевшей и счастливой. Как будто побывала в салоне красоты или в дорогом женском бутике.

— Тэхен? — спросила весело она, заходя на территорию через калитку. — Ты чего тут сидишь такой грустный?
— Читаю, — пожав плечами, я сделал последнюю затяжку и выкинул окурок куда-то в траву.
— Ну пошли в дом, — Саманта поправила красивые кудри и с видом самой счастливой женщины открыла дверь.

К тому моменту Моника уже проснулась и хозяйничала на кухне. Стоял дивный, аппетитный запах еды — во мне взыграло огромное желание перекусить, ведь я ничего не ел хер знает сколько времени. Желудок, который был пуст на все сто процентов, требовательно загудел подобно брачному вою кита.

— Моника, дорогая, здравствуй, — мать чмокнула дочь в щеку, оставляя на ней красный след от помады. — По дороге домой с работы я заглянула в салон красоты, сделала укладку, макияж. Как тебе?
— Ты прекрасно выглядишь, мам, — улыбнулась девушка, оглядев Саманту с головы до ног. — Сегодня придет Джеймс?
— Да, мы идем на свидание. Я хочу выглядеть максимально привлекательно, — женщина сдержанно хихикнула, но быстро перевела внимание на более важные вещи. — Что готовишь? Давай я тебе помогу.

Женщины хозяйничали на кухне, а я сидел скромно на диване и наблюдал за сим приятным зрелищем. Этот вид странным образом успокаивал меня, действуя на мою психику исключительно положительным образом. Я не привык к подобной жизни и не мог знать, что такое истинная любовь, забота, домашний уют и очаг, и теперь выпала возможность ощутить все эти прелести на собственной шкуре. Если бы Саманта была более хозяйственна, а Моника более дружелюбна, я был бы счастлив в этом доме, но как бы хорошо мне не было, такая жизнь не для меня... День, может, два, я буду сидеть в обустроенном гнездышке, но потом мою душу снова потянет к ярким оттенкам, насыщенным событиям. Видимо, я ужасный человек, раз не ценю поистине достойных вещей.

— Тэхен, садись за стол, — позвала Моника, расставляя столовые приборы.
— Да, иду, — отозвался я и с превеликим удовольствием двинулся к вкусному, манящему ужину.

Еще никогда я так не уплетал еду за обе щеки: мягкое пюре, почти воздушное, рагу из свежих овощей, тушеное мясо в каком-то безумно вкусном соусе... Настоящее блаженство! Я, наверное, даже не успевал жевать, а просто глотал, боясь, что у меня отнимут эти кулинарные шедевры. Саманта умилялась и бросалась добрыми, шутливыми комментариями; Моника же слабо улыбалась и искоса наблюдала за мной. Сама она почти не кушала, лениво тыкая вилкой салат из брокколи и сыра, и не спеша попивала свежезаваренный черный чай.

— Помнишь, я говорил тебе, что ты чудно готовишь? — я глянул на девушку, подмигнув ей. — В который раз убеждаюсь в этом. Из тебя бы вышел отличный повар.
— Спасибо, — Мон опустила глаза.

Раздался звонок в дверь. Мы втроем удивленно переглянулись — никто не ждал гостей, никто не знал, кого нечистый принес. Как единственный мужчина в доме, я вызвался открыть дверь. Поначалу я подумал, что это Джеймс, но Саманта сказала, что он обещал приехать попозже. Тогда я удивился еще больше.

Отряхнувшись, я встал из-за стола, вышел в коридор и, мягко говоря, охерел... На пороге стоял Ричард. Он выглядел таким же побитым, как и я, только чуток больше — у него на носу красовался пластырь. Я моментально напрягся и готов был озвереть. У него хватило совести заявиться сюда?! Ублюдок недоделанный...

— Тебе чего? — спросил я так грубо, как только мог. — За добавкой пришел?
— Нет, я пришел извиниться перед тобой и Моникой. Вчера вышла глупая ситуация... Я был неправ.
— В зад себе засунь свои извинения, они никому не нужны. Ты не представляешь, как мне хочется размазать тебя по стенке, но... — я обернулся и посмотрел на Монику и Саманту, которые притихли и с удивленным видом наблюдали за происходящим, — ради милых дам я, пожалуй, сдержусь.
— Тэхен, верно? — Ричард словно проигнорировал мои слова и активно шел на контакт. — Слушай, я понимаю, что натворил дерьма, и хочу извиниться. Давай не будем усугублять?

«Давай не будем усугублять»? Он серьезно? Я прямым текстом послал его, выразив всю свою неприязнь, а этот козлина все еще пытается сделать вид, будто ничего не было, и хочет примирения. Дохуя хочет! Я едва сдерживался, чтобы не врезать Ричарду по морде, но устраивать драку в доме при Монике и ее матери мне хотелось меньше всего. Я мог бы, конечно, вытащить его на улицу и устроить разборки там, но женщины вылетели бы следом, не оставив без внимания мордобой.

— Ты совсем тупой? Проваливай, пока я не врезал тебе, голубок, — я был настроен негативно и всем своим видом показывал, как мерзко мне находиться в обществе этого Ричарда.
— Тэхен... Последний раз прошу. Я не хочу оставаться врагами и пришел со всем уважением помириться, — Ричард протянул мне руку.

Сначала я посмотрел на его руку, которую надо было пожать, затем на него самого и, не проронив ни слова, захлопнул дверь прямо перед носом придурка. Крайне неуважительно с моей стороны, но справедливо. Этот мудак пытался изнасиловать Монику, побил меня и думает, что сказав простое «извини», загладит вину? Не так-то просто, дорогой Ричард.

— Ты еще пожалеешь об этом, Тэхен! — крикнул он уже за дверью.

Я, кажется, даже не расслышал этих слов и спокойно вернулся за стол. Моника сидела с опущенными глазами, Саманта же явно ждала объяснений. Она не знала, кто этот парень, не понимала, зачем он пришел, зачем извинялся и почему я был с ним так груб. Объяснять, что Ричард грязно облапал ее дочь и ввязался в драку со мной, не хотелось, но и молчать я не мог.

— Ничего серьезного, — я попытался с улыбкой успокоить Саманту. — Повздорили чуток с парнишкой.. Всякое бывает.
— А причем тут моя дочь?
— Он полез не туда, куда стоит, и я доступным языком объяснил, что так делать нельзя, — я с самым умиротворенным видом доложил себе салат и окинул взглядом милых дам. — Кому-нибудь добавки?

***

Перед сном я, как обычно, лежал в своей кровати и читал книгу. Уж больно завлекла меня история гениального ученого Фауста и Мефистофеля. Я фантазировал, за что бы сам смог продать душу, будь у меня такая возможность. Как я рассуждал ранее, мне хотелось бы много-много денег: я бы покупал все, что душе и телу угодно, перевез бы Монику из Ливерпуля в Лондон, обзавелся бы квартирой, машиной, не учился бы и не работал. Вот это была бы жизнь... Только из-за своего тщеславия я совсем забыл о таких важных вещах, как простое человеческое счастье, здоровье и последнее, что может спасти этот прогнивший мир, — чистая любовь.

Любовь мне не была нужна, со здоровьем был полный порядок, ну а счастье я находил в таких вещах, как выпивка, вечеринки, девчонки и полная свобода от обязательств. Как же я ошибался... Тогда я еще не подозревал, что только светлая любовь смогла бы изменить меня в лучшую сторону, что важнее здоровья нет ничего на свете и счастье не в алкоголе и доступных девицах, а в том, чтобы жить в гармонии с собой и окружающим миром, делать что-то хорошее, чтобы очищаться изнутри, помогать людям и не сеять зло. Я понял это слишком поздно, ну а в те минуты, когда я лежал с книжкой в руках, я думал совсем иначе.

Дверь в мою комнату открылась. Это была Моника. Я удивился ее визиту, но мое удивление было очень даже приятным. Отложив книгу на грудь, я перевел все свое внимание на пришедшую ко мне девушку.

— Не спится? — задал я тупой, но естественный вопрос.
— Можно сказать и так... Мама ушла на свидание. Она была такая красивая и счастливая сегодня, — Моника мягко улыбнулась и, пройдя чуть глубже в комнату, присела на краешек кровати.
— Да, твоя мама вообще привлекательная женщина. Была бы она еще хорошей матерью и хозяйкой...

Мон осуждающе на меня посмотрела, намекая, чтобы я прикусил свой язык и не смел так выражаться о ее матери, что я, собственно, и сделал. Поджав губы, я кивнул головой, поднимая руки так, словно сдавался перед противником.

— Она хорошая мать, Тэхен, просто у нее свои причины, по которым она такой стала, и ты о них знаешь.
— Да-да, знаю... Больше не буду так говорить, — беспрекословно согласился я, отложив книгу.
— Тебе, наверно, совсем тут скучно? Вспомнить, как ты жил до переезда ко мне и как сейчас... — девушка горько усмехнулась. — Если что, я тебя не держу. Ты можешь гулять, развлекаться. Как видишь, вечеринки у нас тоже устраиваются.
— Я знаю. До сих пор ощущаю на себе последствия прошлой ночи, — хмыкнув, я заелозил под одеялом, чтобы сесть и оказаться ближе к Монике. — Мон, что с тобой происходит на самом деле? Доктор намекнул, что дело совсем не в нервной системе. Ты меня обманула?

Моника сначала то ли удивленно, то ли испуганно смотрела на меня, но не выдержав моего любопытного взгляда, отвела глаза в сторону. Я попал в точку — она соврала, и ей было стыдно передо мной. Раскусить ее оказалось не так уж и сложно, но моя задача состояла совсем не в этом. Я поставил перед собой цель не уличить ее во лжи, а узнать, в чем же заключается страшная правда. Мне хотелось услышать истину, какой бы она ни была, но девушка молчала. Она ни в какую не хотела до конца открываться мне, будто чего-то боялась, но чего именно? Неужели все настолько плохо? Такими темпами я придумаю в своей голове кучу бредовых вариантов и сойду с ума.

— Мон? — позвал я ее, но девушка не отзывалась, испепеляя взглядом стену. — Моника? Давай поговорим нормально? Расскажи, в чем дело. Тебя не могли просто из-за нервного приступа так долго держать в больнице. Даже меня, с моими ранами и вывихами, отпустили быстрее. Выкладывай.

Она решила пойти на хитрость и использовать чисто женское оружие, которое действовало безотказно: потянувшись ко мне, Моника нежно поцеловала меня в губы, заставив весь мой здравый, трезвый ум улетучиться куда-то далеко-далеко. Поцелуй был настолько чувственный, ласковый, что я позволил себе вольность и захотел задействовать свой язык, но как только девушка ощутила его, тут же отстранилась.

— Еще не время знать всю правду, — обронила она, прикоснувшись к моей руке. — Доброй ночи, Тэхен.
— Тебе обязательно уходить? — я сжал пальцами ее запястье и легко, почти невесомо, поцеловал Монику в губы. — Останься.

Но она не ответила. Она молча встала, окинув меня странным взглядом, и покинула мою комнату, оставляя меня на съедение мыслям, догадкам и пугающей неизвестности. И этот поцелуй... Никогда прежде я не чувствовал такого тепла, такой нежности. Никогда прежде меня так не целовали. Все было пропитано животной страстью, похотью, необузданным желанием утолить плотский голод, но губы Моники были совсем другими. Они не были пропитаны развратом, они несли нечто ангельское и сладкое. Хотелось испить этот нектар до конца и умереть от переизбытка пушистой неги, которая укроет тебя воздушным одеялом. Спокойствие — вот что я ощутил после волшебного поцелуя. Я удивлялся сам себе. Когда я только успел стать таким романтиком, чтобы рассуждать в подобном русле? Эта девушка точно творила со мной невероятные вещи.

***

Уснул я ближе к двум часам ночи. Для меня это было рано, но что еще оставалось делать? Читать больше не хотелось, идти на улицу было слишком лень, поэтому я завалился на боковую. Первые полчаса я никак не мог уснуть — все ворочался из стороны в сторону, воображая в голове не совсем хорошие картинки, — но с горем пополам все-таки заглянул в гости к Морфею, который нехотя принял меня в свои покои.

И опять этот идиотский сон... Честно говоря, я заебался видеть себя врачом, пусть и во снах. Ким Тэхен врач — это то же самое, что и Чон Чонгук балерина — вещи совершенно несовместимые. На этот раз я как раз разговаривал со своим лучшим другом, все еще стоя в дурацком белом халате, и слушал о его невесте, которая оказалась какой-то знаменитостью. Привидится же такое. Но и на этот раз досмотреть сон до конца мне не удалось: проснувшись под утро от колющей боли в сердце, я сонливо разлепил глаза и уставился в стену напротив. Похоже, организм дал слабину и намекнул, что устал терпеть мой отвратный образ жизни. Пора бы остепениться и дать себе восстановиться, иначе я рискую развалиться через годик-другой.

Я быстро перевернулся на правый бок, чтобы избавить сердце от лишней нагрузки, и сматерился себе под нос. Не хватало только с сердцем проблем... И так все тело трещало по швам на мелкие кусочки, так еще и внутренние органы дали слабину. Если так дальше будет продолжаться, не пройдет и пяти/десяти лет, как я состарюсь, поседею и буду торчать дома с радикулитом.

Может, в доме найдутся нужные таблетки? Сердце никак не желало успокаиваться и с каждым моим вздохом кололо, тянуло и сжималось все сильнее. Монику беспокоить мне не хотелось, Саманта вряд ли вернулась домой, поэтому пришлось самому рыскать по дому в поисках необходимого лекарства, которое утихомирило бы то, чего, по мнению большинства девушек, у меня не было.

Я тихо вышел из комнаты, проходя по коридору мимо спален матери и дочери, и едва не поддался желанию заглянуть ко второй. Уж больно было интересно, спит Моника или нет, и если спит, то как, а если бодрствует, то мы могли бы поболтать... Но нет. Я всего лишь трусливо бросил взгляд на закрытую дверь и прошел мимо. На секундочку мне показалось, что девушка почувствует мое присутствие и выйдет в коридор, но чудо не свершилось.

В темноте практически ничего не было видно, я едва различал знакомые силуэты и шел по памяти, стараясь не наделать лишнего шума, но я же «везунчик». Я бы удивился, если бы все прошло гладко и именно так, как я наметил: незаметно спуститься на кухню, быстро найти таблетки от боли в сердце и так же бесшумно уползти обратно восвояси. Зрение на пару с сердцем решили подвести меня в эту ночь. Не заметив возле лестницы высокую вазу, в которой стояли зонтики и какие-то клюшки, я споткнулся об нее, вывалив все содержимое на ступеньки, сам проехался по ним с грохотом, да еще и разбил ту самую вазу. Стоял такой шум, словно началась Третья Мировая. От испуга я, казалось, даже не почувствовал боли, хотя спустя пару секунд, когда я уже тихо лежал на спине возле лестницы, старые раны дали о себе знать — ребра заныли, плечо потянуло, а сердце сжалось в такой ком, что грозилось высохнуть и лишить меня самого ценного, что у меня есть, — моей жизни.

На весь этот грохот, созданный дебилом Ким Тэхеном, прибежала Моника. Распахнув дверь своей комнаты, она вышла в коридор, включила свет и испуганно на меня уставилась. Пока я кряхтел и вставал на ноги, она с досадой покачала головой и решила помочь мне, несчастному бедолаге, собрать все то, что я развалил.

— Прости, из-за меня у тебя сплошные неудобства, — я собирал осколки вазы, пока Мон поднимала с пола зонтики. — Я тебя разбудил?
— Нет, я не спала. Бессонница, — девушка стыдливо отвернулась, но я успел заметить ее покрасневшее лицо и печальные глаза.

Я понял, что она плакала, но отчего-то не стал акцентировать на этом внимание. Я мог бы расспросить ее, выведать причину ночных слез, но Моника вряд ли ответила бы мне, а если бы и ответила, то соврала бы. Этой девушке есть что скрывать, и как бы я ни старался выведать правду, я не узнаю ее.

— Ладно, давай спать, — вздохнув, Моника подождала, пока я выброшу крупные осколки в помойное ведро, которое она мне поднесла, и незаметно вытерла рукавом рубашки свое лицо, — мама должна скоро вернуться.

Кивнув в знак согласия, я снова вступил во внутреннюю борьбу с самим собой: спросить о причине ее слез или не стоит? И пока я думал, девушка уже убрала до конца все остатки моего невезения и скрылась в своей комнате. Значит, не стоит...