Глава третья. Ворота в чужой мир
Солнце, поднимаясь над восточными холмами, ослепительным блеском ударило в позолоченные крыши Рогарда, превращая его в игрушку из огня и слюды. Но свет, как обманщик и льстец, лишь скользил по вершинам, не решаясь заглянуть вглубь. В долину, где у подножья исполинских стен копошилась утренняя толпа, он сползал жидким, выцветшим ситцем, не в силах прогнать сырую, предрассветную прохладу, застрявшую между каменных громад.
Воздух здесь был иным — густым, тяжёлым и многослойным, как плохое вино. Влажный запах речной тины и старого, отполированного дождями камня стен смешивался с едкой гарью из сотен печных труб, сладковатой вонью переспевших фруктов, уже стоявших у въезда в телегах, душистым дымком жареного на углях мяса из ближайших харчевен и едва уловимым, но неистребимым запахом человеческого пота, навоза и страха. Этот коктейль витал над городом, как невидимая пелена, въедаясь в одежду, в волосы, в легкие.
Рогард был не похож ни на что, что Элдер и Лайам видели прежде. Их деревня с её тридцатью домами могла бы уместиться здесь раз десять, и всё равно осталось бы место. Он не просто стоял на земле — он врастал в неё, давил на неё своей каменной мощью. Высокая, в двадцать локтей, зубчатая стена из тёмного, местами посеревшего от времени и непогоды песчаника опоясывала его неприступным кольцом. Сторожевые башни, похожие на каменные иглы, впивались в бледное утреннее небо, и на их вершинах копошились крошечные фигурки лучников. Массивные дубовые ворота, окованные полосами чёрного, кованого железа, были распахнуты, словно пасть каменного исполина, медленно и лениво пережёвывающего бесконечный поток людей и телег.
Проход стерегли два десятка стражников в потускневших от солнца и дождя кирасах с вычеканенным на груди знаком Империи — стилизованной молнией, рассекающей гору. Их лица под открытыми забралами шлемов были неподвижны и высечены из того же камня, что и стены. Глаза, привыкшие к вечному потоку человеческого горя и надежд, скользили по толпе с холодной, оценивающей бесстрастностью хищника, высматривающего слабейшего в стаде.
— Ну и ну… — выдохнул Лайам, запрокинув голову так, что его потрёпанная шапка едва не свалилась наземь. Его обычная, натянутая ухмылка на мгновение сползла с лица, уступив место неподдельному, животному благоговению и страху. — И ведь не падает. Как они такое строили? Камни, одни камни…
Элдер не ответил. Его горло сжал тугой, невидимый обруч, не давая сделать вдох. Этот город не восхищал его. Он давил. Гул тысяч голосов, скрип несмазанных колес, ржанье лошадей, металлический лязг, крики разносчиков, ругань возниц — всё это сливалось в один сплошной, оглушительный гул, похожий на рокот разбуженного улья, готового в любой момент выплеснуть наружу свой яростный рой. Он чувствовал себя песчинкой, затерянной в этом каменном муравейнике, и каждое нервное окончание его тела, всё ещё ноющее от ран и бессонных ночей, кричало об опасности. Воздух пах угрозой.
Кай, придерживая свою потрепанную, помятую шляпу, ловко вёл повозку в хвост медленно движущейся очереди на въезд. Его спина, обычно такая расслабленная, сейчас была напряжена, плечи подобраны. Каждое его движение было выверенным, экономным.
— Прижмите локти к бокам и язык за зубы, — бросил он через плечо, не повышая голоса, но каждое слово прозвучало чётко, как удар клинка по наковальне, перекрывая городской гул. — Держитесь рядом. Здесь любопытство — верный путь на виселицу. Смотрят — не смотрите в ответ, опустите глаза. Спрашивают — отвечайте коротко и тупо, как будто от сохи. Вы — деревенские парни, привёзшие деда на рынок. Из-под Чернолесья. И ничего более. Забудьте, как вас зовут. Забудьте, откуда вы. Здесь вас нет.
Лайам кивнул, сглотнув, и его лицо внезапно стало серьёзным, почти взрослым. Элдер лишь стиснул зубы, чувствуя, как под повязкой на его ладони заныла старая рана, отзываясь на общий тревожный фон. Он машинально потёр рукав перчатки, словно пытаясь стереть невидимую метку.
Очередь продвигалась мучительно медленно. Стражники досматривали телеги, заставляли выворачивать тюки с товаром, запускали руки в мешки с зерном, ощупывали подушки сидений. Они задавали одни и те же вопросы разным людям, и их голоса, лишённые всякой интонации, сливались в монотонный, угрожающий гул. Элдеру казалось, что ледяные взгляды солдат намертво приклеены именно к нему, выискивая несуществующую вину, видя насквозь все его кошмары и страхи. В памяти всплыло лицо отца в последние дни — такое же напряжённое, замкнутое, ожидающее удара.
Наконец, подошла их очередь. К повозке неспешной, тяжёлой походкой подошёл стражник с нашивками сержанта на потёртом наплечье. Он был широк в кости, с лицом, покрытым сетью старых шрамов и обветренной, потрескавшейся кожей. Его маленькие, глубоко посаженные глаза, похожие на два чёрных кремня, бегло оценили повозку, кобылу, а затем уставились на пассажиров.
— Имена. Цель визита. Откуда, — его голос был низким, хриплым и безучастным, как скрип несмазанных колёс по булыжнику.
— Кай, Странник, — ответил торговец, соскальзывая с облучка с удивительной лёгкостью и с обаятельной, немного виноватой улыбкой протягивая свёрток с потрёпанными бумагами. — Со своими внучатами. Везу сыр из Южных ущелий, немного трав, безделушки для ярмарки. На рынок.
Сержант даже не взглянул на бумаги. Его взгляд-буравчик просверлил сначала Лайама, заставив того невольно отвести глаза и сделать вид, что он изучает пряжку на своём ремне, а затем уставился на Элдера. Элдер почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он заставил себя опустить взгляд, уставившись на потрескавшуюся кожу на сапогах сержанта.
— Это что за птицы? Не похожи на родню, — процедил стражник, и в его голосе послышались едва уловимые нотки скучающего интереса.
— Сироты, — без малейшей заминки ответил Кай, и его голос на мгновение стал мягче, приглушённее, окрасился подлинной грустью. — Братнины дети. Деревню ихнюю, что под Чернолесьем… ну, вы знаете, на севере неспокойно. Волки о двух ногах хозяйничают. Выжгли всё дотла. Чудом спаслись. Пришлось забрать к себе, в подмастерья.
Сержант хмыкнул, наконец забрав бумаги и бегло их просмотрев. Его толстый, обветренный палец с обкусанным ногтем медленно скользнул по строчкам. Он снова поднял взгляд, оценивающе окинув их потрёпанную, дорожную одежду, задержался на слишком бледном, исхудавшем лице Элдера, на котором застыла немой ужасная маска, и на натянутой, неестественной ухмылке Лайама.
— Волки… — пробурчал он, плюнув себе под ноги. — Много нынче волков развелось. И всякой другой нечисти. По лесам шастает. — Он сделал резкий отмашистый знак рукой. — Ладно. Проезжайте. И смотрите у меня — чтобы никаких шуток. В городе глаза и уши повсюду. Особенно уши.
Он отступил, и Кай, кивнув с почтительной благодарностью, щёлкнул вожжами. Повозка с скрипом тронулась, переваливаясь через каменный порог ворот. Элдер почувствовал, как что-то сжавшее его грудь, на мгновение отпустило. Они проехали под громадной, мрачной аркой, где царил полумрак и пахло холодным камнем и влажной плесенью. На секунду их окружала абсолютная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь эхом копыт их же лошади, а затем они выехали внутрь.
И тут их накрыла настоящая стена звука.
Город обрушился на них со всей своей мощью. Если снаружи гул был приглушённым, то здесь он ворвался в уши оглушительной, хаотичной симфонией. Крики, смех, ругань, звон молотков, скрип пил, ржание лошадей, лай собак — всё смешалось в невообразимый коктейль. Повозка въехала на главную улицу Нижнего города — широкую, вымощенную неровным булыжником, по которой с трудом могли разъехаться две телеги.
По обеим сторонам теснились дома — в два, а то и в три этажа, с островерхими черепичными крышами. Первые этажи почти всех зданий были заняты лавками, мастерскими, харчевнями. Яркие, потрёпанные вывески кричали названиями: «Горшок и котёл», «У старой мельничихи», «Красный бык». В открытых дверях кузниц виднелись отсветы раскалённого металла, а воздух вокруг них дрожал от жара и гудел от ударов молотов. Из окон таверн доносился густой запах дешёвого эля, жареного лука и громкие споры.
Люди кишели повсюду, как муравьи. Богатые купцы в бархатных кафтанах, важно шествовавшие в сопровождении слуг; замызганные ремесленники с инструментами за поясом; женщины с корзинами, громко торгующиеся у прилавков; полуголые грузчики, сгибающиеся под тяжестью тюков; нищие с протянутыми руками и пустыми, потухшими глазами. И повсюду — серая униформа городской стражи. Они стояли на углах, неспешно прохаживались вдоль улиц, и их присутствие ощущалось как постоянный, давящий аккорд в этой городской симфонии.
Кай, не обращая внимания на окружающий хаос, ловко лавировал повозкой в потоке, сворачивая в чуть более узкие, но чуть менее людные переулки. Воздух здесь был ещё гуще и насыщеннее. Открытые сточные канавы, бежавшие вдоль мостовой, источали тяжелый, сладковато-гнилостный дух. С высоких деревянных балконов свешивалось промокшее белье, капая водой на головы прохожих. Где-то наверху, за закрытыми ставнями, слышался сдавленный детский плач и грубый мужской окрик.
— Держитесь ближе, — его голос, низкий и напряженный, едва пробивался сквозь городской грохот. — Сейчас доедем до «Перевёрнутого Котла». Хозяйка, Грида, — моя старая знакомая. Можно будет передохнуть, привести себя в порядок.
Элдер почти не слышал его. Он втянул голову в плечи, пытаясь стать меньше, невидимее. Его глаза, широко раскрытые от перевозбуждения, метались по сторонам, выхватывая обрывки жизни. Вот двое подростков, совсем как они с Лайамом, тащат тяжёлый бочонок, и старший подзатыльником заставляет младшего двигаться быстрее. Вот старик, сидящий на обочине, с пустым взглядом уставившийся в стену, и по его щекам катятся беззвучные слезы. А вот и стража — двое солдат грубо обыскивают молодого парня, прижав его к стене, а прохожие спешат отвернуться, сделать вид, что не замечают.
Повозка свернула в ещё более темный и узкий переулок, где солнце едва пробивалось сквозь щель между крышами. Здесь было тише, но не спокойнее. Воздух висел тяжелым, неподвижным пологом, пахнущим затхлой водой и мочой. В глубине переулка, вклиненное между двумя каменными громадами, стояло невысокое, приземистое здание с сильно скошенной крышей. Вывеска над низкой, подпёртой палкой дверью изображала опрокинутый медный котёл. Краска облупилась, и сама вывеска висела криво, создавая ощущение, что заведение вот-вот рухнет.
Кай остановил повозку и спрыгнул на землю. —Ждите здесь, — бросил он коротко, исчезая за дверью.
Лайам выдохнул, наконец разжимая кулаки, в которых до белизны стиснул край сиденья.
—Ну и место… — прошептал он, озираясь. — Как в желудке у какого-то каменного червя. Думаешь, тут хоть поесть нормально дадут?
Элдер не ответил. Он смотрел на темный, грязный порог трактира, за которым угадывалась густая, почти заметная темень. Этот «Перевёрнутый Котёл» был точной копией всего города — неуютным, спрятанным от глаз, полным неизвестности. Он был не убежищем. Он был новой норой, в которую им предстояло залечь, зализывая раны, в самом сердце каменного чрева, что звалось Рогардом. И Элдеру казалось, что стены этого чрева уже начали медленно, неумолимо сжиматься.
Они просидели в гнетущем молчании, прислушиваясь к скандальным крикам, доносившимся из-за двери трактира, и к мерзостному чавканью, раздававшемуся из темноты соседнего переулка, где точил когти то ли пёс, то ли крыса размером с пса. Наконец дверь «Перевёрнутого Котла» с скрипом отворилась, и Кай вышел, сопровождаемый женщиной, которая могла бы сойти за его сестру-близнеца, если бы не её свирепость.
Грида была не просто крупной — она была монолитом. Ширококостная, с руками, которые, казалось, могли бы с лёгкостью перешибить хребет неплательщику, она стояла, подбоченясь, и её взгляд, острый и пронзительный, как шило, мгновенно оценил и взвесил обоих парней. Её лицо, испещрённое сетью морщин и прожилок, словно карта суровых земель, было обрамлено седыми, выбившимися из-под грязного платка прядями. От неё пахло жжёным жиром, пивом и неукротимой, злой волей.
— Так это те самые потерянные овечки? — её голос прозвучал низко и хрипло, точно скрип разрываемой ткани. — Выглядят как подстреленные. Тащи их внутрь, Кай, пока вся улица не начала пялиться. И с повозкой разберись, не загораживай мне проход.
Не дожидаясь ответа, она развернулась и скрылась в темноте трактира. Кай мотнул головой,намекая ребятам следовать за ним.
Внутри пахло ещё круче, чем снаружи. Запах кислого пива, старого вина, пота и чего-то затхлого и сладкого ударил в нос, как кулак. Свет скупо пробивался сквозь заляпанные грязью стёкла единственного окна и пару сальных свечей, вставленных в пузатые медные подсвечники на стойке. Низкий потолок, почерневший от копоти, давил сверху, а под ногами хрустел и прилипал к ботинкам какой-то липкий слой.
Было пустынно. За одним из столов спал, уткнувшись лицом в лужу разлитого чего-то, какой-то бродяга. В углу, у камина, в котором тлело полено, сидела пара мрачных типов в потрёпанных плащах и без слов перекидывались костями. Они подняли глаза на вошедших, оценивающе, холодно, и так же молливо опустили их, погрузившись в свою игру.
— Добро пожаловать в самый уютный уголок Рогарда, — беззвучно пошутил Кай, без тени улыбки на лице. — Поднимайтесь наверх. Вторая дверь направо. Не шумите.
Лестница, ведущая наверх, скрипела так, будто умоляла о пощаде под их тяжестью. Комната, в которую они вошли, была крошечной, с единственным запылённым окошком под самым потолком. Две узкие кровати с промятыми, соломенными тюфяками, шаткий столик и выщербленный ночной горшок — вот и вся обстановка. Но она была чистой. Относительно. По крайней мере, здесь можно было дышать, не морщась.
— Отдыхайте, — коротко сказал Кай, оставаясь на пороге. — Я должен кое с кем увидеться. Не выходите, пока я не вернусь. Грида принесёт поесть. И… постарайтесь не привлекать внимания.
Он закрыл за собой дверь, и они услышали, как щёлкнул замок — снаружи.
Лайам плюхнулся на ближайшую кровать, подняв облако пыли. —Ну вот и дворец, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала неподдельная усталость, начисто смывшая всю браваду. — Жду, когда придёт принц на белом коне и пригласит на бал.
Элдер молча подошёл к окну. Через толстый слой грязи и пыли он мог разглядеть лишь смутные очертания противоположной стены и клочок серого неба. Гул города доносился сюда приглушённо, как отдалённый шум прибоя. Он почувствовал, как по телу разливается свинцовая тяжесть. Адреналин, подпитывавший их все эти дни, окончательно отступил, обнажив глубокую, всепоглощающую усталость и пустоту. Он снял перчатку и посмотрел на свою ладонь. Бледный, едва заметный шрам молчал.
Он лёг на кровать, лицом к стене, и закрыл глаза. За веками немедленно вспыхнули образы. Пламя. Маски. Отец. Он сглотнул комок в горле и заставил себя дышать глубже, медленнее. Они были в ловушке. В каменной ловушке, полной чужих глаз и шепчущихся стен. И единственным ключом к спасению был тот самый шрам и те безумные видения, что привели его сюда.
Ему нужно было найти ответы. И он найдёт их. Даже если для этого придётся перерыть весь этот проклятый город вдоль и поперёк.
Острое чувство голода разбудило его прежде, чем это сделали звуки или свет. Живот сжался болезненной судорогой, напоминая, что вчерашняя похлебка и краюха хлеба были каплей в море после дней скитаний. Элдер открыл глаза. В комнате царил полумрак, тот самый, серый и неопределенный, что бывает на рассвете, когда ночь уже отступила, но день еще не решился вступить в свои права.
Лайам на соседней кровати ворочался во сне, его лицо искажалось гримасой, губы беззвучно шептали что-то. Он был там, в горящей деревне, и никуда оттуда не уходил.
Скрип ступеней на лестнице заставил Элдера вздрогнуть и сесть на кровати. Дверь отворилась без стука, впуская в комнату Гриду. Она несла деревянный поднос с двумя дымящимися мисками, от которых плыл густой, мясной запах, и кружкой чего-то горячего. Она поставила поднос на стол с таким грохотом, что Лайам мгновенно проснулся, рывком сев и дико озираясь, рука инстинктивно потянулась к несуществующему за поясу ножу.
— Завтрак, — бросила Грида, её хриплый голос резал утреннюю тишину, как пила. — Жрите, пока горячее. И не разлейте по полу, а то шкуру спущу.
Миски были наполнены густой похлёбкой с кусками тёмного мяса, ячменем и луком. Лайам, не мешкая, набросился на еду, жадно заглатывая крупные куски, не обращая внимания на температуру. Элдер ел медленнее, чувствуя, как тепло разливается по изможденному телу, прогоняя остатки ночного холода. Это была простая, грубая, но живительная пища.
Грида, скрестив руки на могучей груди, наблюдала за ними, её пронзительный взгляд, казалось, взвешивал каждую их косточку.
—Кай ушёл на зорьке, — сообщила она, не задавая вопросов. — Сказал, чтобы вы здесь сидели, как мыши в норке. Нечего вам по этому городу шляться. Вас тут сожрут с потрохами и не поперхнутся.
— Нам нужно… осмотреться, — осторожно начал Элдер, отставляя пустую миску. — Может, на рынок сходить? Помочь с чем-то?
Хозяйка фыркнула, и звук был похож на лопнувший мех. —На рынок? Тебя там в котёл пустят на бульон, мальчонка. На твою рожу каждый стражник кинет глаз, а потом и вопросы начнутся. Откуда, да кто, да зачем. А ответить-то что будешь? — Её взгляд стал ещё острее. — Сиди тихо. Кай вернётся — он вам и задание придумает, коли охота работать с руками есть.
Она забрала пустую посуду и вышла, снова щёлкнув замком. Лайам с тоской посмотрел на захлопнувшуюся дверь.
—Сиди тихо… Легко сказать. Я через час с ума сойду в этой конуре.
Элдер не ответил. Он подошёл к окну и принялся с силой тереть стекло рукавом. Слой грязи поддался неохотно, но постепенно мир за окном стал чётче. Он смотрел на узкий, грязный переулок, на противоположную стену, покрытую краской и похабными надписями, на клочок неба, такого же серого и неприветливого, как и все вокруг. Где-то там, за этими стенами, были ответы.
Мысль о бездействии была невыносима. Каждая минута, проведённая в этой комнате в ожидании, была предательством по отношению к памяти отца, ко всем, кто погиб. Страх грыз его изнутри, но теперь к нему примешивалось новое чувство — решимость.
— Мы не можем тут сидеть, — тихо, но твердо сказал он, поворачиваясь к Лайаму.
Тот поднял на него удивленный взгляд. —А куда мы денемся? Ты слышал тётку. Сожрут.
— Нас уже чуть не съели в лесу, — отрезал Элдер. — И мы выжили. Мы не можем просто ждать, пока Кай решит, что с нами делать. Мне нужно… мне нужно узнать кое-что.
Лайам внимательно посмотрел на него, и на этот раз в его глазах не было насмешки, лишь усталая серьезность. —Опять твой шрам? Сны? Элдер, мы в Имперском городе. Здесь за такие вопросы сразу к Инквизиторам.
— Я буду осторожен, — настаивал Элдер. Его пальцы снова сжали край перчатки. — Я просто послушаю, поспрашиваю… о старых легендах, о истории. Ничего такого.
Лайам тяжело вздохнул, потер лицо ладонями. —Ладно. Только с ума сойти в четырех стенах. Но если что — мы друг друга не знаем. Договорились?
Элдер кивнул. Согласие было достигнуто. Оно было безрассудным, опасным, но это было действие. Это было лучше, чем гнить в ожидании.
Спустя несколько часов, убедившись, что Грида ушла в погреб и на первом этаже никого нет, они осторожно, как тени, выбрались из своей комнаты. Скрипучая лестница казалась им эшафотом. В общей комнате трактира было пусто — бродяга исчез, игроки в кости растворились. Лишь запах старого пива и немытаго пола витал в воздухе.
Они выскользнули на улицу, и городской гул снова обрушился на них, но теперь уже не как ошеломляющая стена, а как какофония, в которой нужно было научиться различать отдельные ноты. Элдер втянул голову в плечи, стараясь идти, как все, — опустив взгляд, не привлекая внимания. Лайам шёл рядом, его глаза беспокойно метались по сторонам, отмечая каждую серую униформу.
Они вышли из переулка на более оживленную улицу. Толпа была их лучшим укрытием. Элдер пытался прислушиваться к обрывкам разговоров, но слышал лишь обсуждения цен на зерно, сплетни о соседях, жалобы на подати. Ничего о древних символах, о мужчине в чёрном. Страх и запрет витали в воздухе, незримые, но ощутимые, как туман.
Они брели почти бесцельно, пока не вышли на небольшую площадь, где располагался колодец и стихийный рынок. Торговля здесь была мелочной, нищенской. Старухи продавали вяленую рыбу и пучки жалкой зелени, какой-то однорукий инвалид чинил глиняную посуду. И тут Элдер увидел её.
Девочку. Лет десяти, не больше. Светло-русые, спутанные и грязные волосы. Огромные, испуганные глаза цвета весенней листвы, резко контрастирующие с грязью на её щеках. Она была худая, почти прозрачная, в рваном платьице, и её взгляд был прикован к лотку торговца, где грудами лежали яблоки, чуть примятые, но такие румяные и соблазнительные на фоне всеобщей серости и убогости.
Элдер замер, сердце его вдруг заколотилось чаще. В её глазах он увидел то же самое, что чувствовал сам — животный голод, отчаяние и всепоглощающий страх.
Торговец, толстый, краснолицый мужчина с залысинами, на мгновение отвернулся, чтобы отогнать мух от своего товара. Это мгновение оказалось роковым.
Девочка метнулась вперёд, как маленькая, юркая ящерица. Её тонкие пальцы схватили два яблока, и она уже развернулась, чтобы исчезнуть в толпе. Но торговец обернулся. Его рука, толстая и быстрая, молнией схватила её за худую руку.
— Ах ты, воришка паршивая! — взревел он, тряся её так, что голова девочки замоталась, как у тряпичной куклы. — Опять за своё? Сейчас стражу позову, они тебя научат, как чужим добром распоряжаться!
Девочка не кричала. Она замерла, вся сжавшись в комок, и лишь её глаза, огромные и полые от ужаса, смотрели куда-то в пустоту. Люди вокруг замедлили шаг, некоторые с любопытством, некоторые с брезгливостью, но никто не сделал и шага вперед.
Элдер почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Этот взгляд… этот беззвучный, парализующий ужас… Он видел его на лицах своих односельчан. Он видел его в глазах отца.
Он действовал не думая. Ноги сами понесли его вперед. —Отпустите её! — его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным, но громким в наступившей внезапной тишине. — Она же ребёнок! Я… я заплачу за яблоки.
Он сунул руку в карман, сжав в кулаке жалкие несколько медяков, оставленные Каем.
Торговец обернулся к нему, его багровое лицо исказилось злой гримасой. —А тебе то что? Родственница? Или сам такой же? — Он с силой дёрнул девочку за руку. — Нет уж, щенок. Сегодня яблоко, завтра кошелёк вырежет. Таких в исправительный дом, подальше от честных людей!
Элдер увидел, как по худой, грязной руке девочки побежала алая полоса — сквозь её кожу впивались грубые пальцы торговца. В его груди что-то оборвалось. Гнев, ярость, беспомощность — всё смешалось в один ослепляющий, белый шум. Он не видел ничего, кроме этого взгляда, полного животного страха, и красной полосы на её коже.
Он отчаянно, всем существом своим, захотел остановить это. Заставить этого человека отпустить её. Защитить её.
И в тот же миг его правая ладонь, сжатая в кулак, вспыхнула ослепительной, ледяной болью. Точно кто-то вогнал ему под кожу раскаленную иглу. Боль была такой острой, что у него потемнело в глазах.
Над лотком торговца, прямо над его головой, висела старая, коптящая масляная лампа.
Она взорвалась.
Резкий, оглушительный хлопок разорвал воздух. Стекло со звоном разлетелось на сотни осколков, горящее масло брызнуло во все стороны. Торговец с воплем отшатнулся, отпуская девочку, и замахал руками, сбивая с себя горящие капли. Толпа ахнула, отпрянув, поднялся всеобщий гвалт.
— Пожар! Искры! Всё горит! — закричал кто-то панически.
Элдер стоял, ошеломлённый, всё ещё чувствуя в своей ладони жгучую, пульсирующую боль. Его взгляд метнулся к девочке. Та, воспользовавшись всеобщей паникой и суматохой, метнулась прочь, как стрела, и в мгновение ока растворилась в лабиринте переулков.
Никто не видел связи между его движением и взрывом лампы. Все списали на сквозняк, на брак, на несчастный случай.
Все, кроме одного человека.
На плоской крыше двухэтажного дома напротив, в тени каменного парапета, стояла высокая, худая фигура в простом, но качественном дорожном плаще с наброшенным капюшоном. Он не двигался, сливаясь с окружающим камнем. Его глаза, холодные и безразличные, как у хищной птицы, были прикованы не к горящему лотку и не к орущему торговцу.
Он смотрел на Элдера. Он видел, как тот сделал шаг вперед. Он видел, как рука юноши непроизвольно сжалась в судорожном гримасе. И он видел — или ему показалось? — тот самый, мимолетный, едва уловимый всполох тусклого, фиолетового света, промелькнувший сквозь ткань перчатки в такт взрыву лампы.
Человек на крыше медленно, без единого лишнего движения, вынул из складок плаща небольшой, затёртый блокнот и остро отточенный грифель. Он что-то быстро начертал на странице — не слово, а странный, геометрический знак, похожий на глаз в треугольнике. Рядом он поставил время и место.
Затем он закрыл блокнот, бросил последний, оценивающий взгляд на Элдера, который всё ещё стоял в столбняке посреди площади, и бесшумно отступил вглубь крыши, растворившись в тенях.
Суматоха на площади постепенно утихала. Пламя потушили, торговец, ругаясь и покряхтывая, осматривал ущерб. Люди, утратив интерес, расходились. Лайам схватил Элдера за локоть, его лицо было бледным.
— Что это было? Ты что, сделал это? — прошептал он, вглядываясь в лицо друга.
Элдер молчал. Он смотрел на свою правую руку. Боль утихла, оставив после себя лишь глухое, тревожное эхо. Он медленно, почти механически, покачал головой.
— Нет… Это… лампа сама… — он не мог вымолвить ни слова. Сердце бешено колотилось, выстукивая в висках один-единственный вопрос: «Что со мной происходит?»
Лайам сжал его локоть сильнее. —Пошли отсюда. Немедленно.
Они поспешно покинули площадь, уходя вглубь спасительных, тёмных переулков, даже не подозревая, что за ними уже наблюдают. И что охота, тихая и неспешная, только что началась.
Они шли, не разбирая дороги, сворачивая в первые попавшиеся узкие проулки, уходя все дальше от шумных центральных улиц. Давящая каменная теснота сменилась зловонной глушью городского дна. Здесь дома стояли так близко, что почти смыкались выступающими вторыми этажами, превращая улицу в туннель. Воздух был густым и неподвижным, пропитанным запахом гниющей органики и безысходности. Под ногами хлюпала грязь, смешанная с нечистотами.
Лайам, наконец, остановился, прислонившись лбом к прохладному, влажному камню стены. Его плечи тяжело ходили ходуном.
—Что это было, Элдер? — его голос дрожал от нахлынувших эмоций. — Ты видел? Эта лампа… она просто… Ты что-нибудь сделал?
Элдер молчал. Он смотрел на свою правую руку, сжатую в кулак. Он снова почувствовал тошнотворный привкус страха на языке. Но теперь к нему примешивалось что-то новое — ошеломляющее, леденящее душу понимание. Это была не случайность. Это был он. Та же самая сила, что прожигала символы на стенах пещеры в его снах, что звала его, что вселилась в него как проклятие. Она была реальной. И она вырвалась наружу.
— Я не знаю, — наконец выдохнул он, и его собственный голос показался ему сиплым и чужим. — Я… я просто очень хотел, чтобы он отпустил её.
Лайам отшатнулся от стены, его глаза расширились от ужаса. —Ты… ты что, скверноносец? — прошептал он, и в его голосе прозвучал первобытный, животный ужас, вбитый имперской пропагандой с детства. — Элдер…
— Нет! — резко оборвал его Элдер, и в его голосе впервые зазвучала сталь, от которой Лайам невольно смолк. — Я не знаю, что я. Но это случилось. И если кто-то увидел… — Он оглянулся по сторонам, но грязный переулок был пуст. — Нам нужно вернуться. Сейчас же.
Мысль о том, что за ними могли наблюдать, впилась в него острыми когтями. Этот взрыв не был естественным. Кто-то мог связать его с ними.
Они побрели назад, стараясь держаться теней, их сердца колотились в унисон. Каждый скрип ставни, каждый шорох в соседнем дворе заставлял их вздрагивать. Рогард, всего несколько часов назад казавшийся просто враждебным, теперь ощущался как гигантская ловушка, где за каждым углом притаилась невидимая угроза.
Им повезло — Гриды не было в общей комнате. Они проскользнули наверх и заперлись в своей комнате, как в камере. Давящая тишина повисла между ними.
Лайам первым нарушил молчание. Он сидел на кровати, сжав голову руками.
—Ладно, — он выдохнул, и его голос звучал сдавленно, но уже без истерики. — Ладно. Допустим, это ты. Допустим. Что мы будем делать? Кай говорил, что здесь за такое сжигают. Или того хуже — забирают Инквизиторы.
— Никто не видел, — сказал Элдер больше для самоуспокоения, глядя на свою дрожащую руку. — Все подумали на лампу.
Но он сам не верил в это.
— Нам нельзя больше никуда ходить, — заключил Лайам. — Сидим тут, ждём Кая. Только он знает, что делать.
Но Элдер качал головой. Теперь он не мог просто сидеть. Теперь он знал. Сила была реальной. А значит, реальными были и сны, и видения, и Человек в Чёрном. И его отец погиб не просто так. Он погиб из-за этого. Из-за него.
— Кай говорил, — тихо начал он, — что здесь есть один человек. Старый. Библиотекарь. Герлий. Он мог бы что-то знать… о старых временах. До Империи.
Лайам посмотрел на него, как на сумасшедшего. —Ты вообще слышишь себя? После того, что только что случилось, ты хочешь лезть в пасть к волку? Искать какого-то полоумного старика, который наверняка уже давно сидит в подвалах Инквизиции?
— Мне нужно знать, Лайам! — голос Элдера сорвался на шёпот, полный отчаяния и ярости. — Я не могу больше так! Я не могу это носить в себе и не понимать, что это! Это убьёт меня раньше, чем меня найдут Инквизиторы!
Они уставились друг на друга — два загнанных зверя в клетке, раздираемые страхом и долгом. Лайам первым отвёл взгляд. Он понимал. Он тоже видел кошмары.
— Ладно, — снова сказал он, и в этот раз это звучало как капитуляция. — Ладно. Но только ночью. И если я скажу, что пора бежать — мы бежим. Без споров. Договорились?
Элдер кивнул. Облегчение, смешанное с новым витком страха, затопило его. Он снова посмотрел в запыленное окно. На город, полный врагов и тайн. Но теперь у него была цель. Слабая, призрачная ниточка, за которую он должен был ухватиться.
Он не знал, что найдёт у этого Герлий. Но он знал, что не может оставаться в неведении. Каменное чрево Рогарда сомкнулось вокруг него, и единственным способом выжить было пройти через него, даже если это означало нырнуть в самую его тёмную, опасную глотку.
Ночь в городе наступала быстро, поглощая серые переулки в абсолютную, непроглядную тьму. Фонари зажигали только на главных улицах, и их тусклый, дрожащий свет лишь подчеркивал мрак боковых улочек. В «Перевёрнутом Котле» стало ещё шумнее, пьянее. Грида похаживала между столами, как грозный страж, её хриплый смех временами перекрывал общий гам.
Элдер и Лайам, дождавшись, когда в общей комнате начнётся настоящая пьяная вакханалия и они смогут слиться с толпой, осторожно выскользнули на улицу. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Где-то вдали выла собака, а с реки доносился скрип шаланд.
Они двинулись на восток, к старой часовне, как сказал Кай. Их шаги глухо отдавались в каменных стенах узких, как щели, переулков. Каждая тень казалась притаившимся стражником, каждый шорох — звуком приближающихся шагов. Воздух стал ещё холоднее, пробирая до костей сырым, промозглым холодом, который, казалось, шёл от самых камней.
Через лабиринт запутанных улочек они вышли на небольшую, пустынную площадь. В её конце, приткнувшись к городской стене, словно в искуплении своего непотребства, стояла старая часовня. Когда-то она, должно быть, была красива, но теперь её стрельчатые окна были забиты досками, а каменная кладка покрыта толстым слоем грязи и мхом. Рядом с ней ютилось низкое, приземистое здание — бывшая сторожка или библиотека, как говорил Кай. Окно под самой крышей тускло светилось, будто внутри горела одна-единственная, скупая на свет свеча.
Сердце Элдера бешено колотилось, но теперь его вела не слепая паника, а лихорадочная, острая решимость. Он должен был узнать правду. Во что бы то ни стало.
Лайам схватил его за рукав перед самой дверью. —Последний шанс передумать, — его шёпот был похож на шипение. — Мы не знаем, кто там.
— Я знаю, что мне нужно туда, — отрезал Элдер и, не дав себе времени на раздумья, постучал костяшками пальцев в грубую, потрескавшуюся дверь.
Сначала тишина. Затем из-за двери донеслись невнятные, бормочущие звуки, скрип шагов. Засов с грохотом отодвинулся, и дверь приоткрылась на цепь. В щели показался глаз — бледный, мутный, с красными прожилками и расширенным, как у ночной птицы, зрачком.
— Кто там? — проскрипел старческий, дребезжащий голос. — Опять за податью? Говорил же, у меня ничего нет! Ничего!
— Мы… мы не от стражи, — поспешно начал Элдер, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Нам сказали… Кай сказал, что вы… что вы можете помочь. Мы ищем знания.
Глаз в щели прищурился, изучая их. —Кай? Какой ещё Кай? Не знаю я никакого Кая! Убирайтесь, пока стражу не позвал!
— Он торговец! — вставил Лайам, пытаясь выглядеть дружелюбно и терпя неудачу. — В коричневой шляпе. Он сказал, вы знаете о… о старых вещах. О временах до Империи.
В бормотании старика послышались нотки заинтересованности, смешанной с паранойей.
—До Империи?.. Много чего было до Империи. Солнце светило, дождь лил… книги были. Книги! — его голос внезапно прочистился и стал на удивление ясным, полным тоски. — А потом пришли они… и костры зажгли…
Цепь с лязгом упала, и дверь отворилась, впуская их в кромешную тьму, пахнущую пылью, старой бумагой и затхлостью непроветриваемого помещения.
Внутри было тесно до невозможности. Вся комната была завалена стопками книг, свитков, рукописей. Они лежали на единственном столе, на полу, на единственном стуле, громоздились до самого потолка, угрожая обрушиться при малейшем неверном движении. В центре этого хаоса, освещенный колеблющимся пламенем сальной свечи, стоял сам Герлий. Он был очень стар и худ, кожа обтягивала его череп, как пергамент, а руки тряслись с мелкой дрожью.
— Ну? — он уставился на них своим невидящим, мутным взглядом. — Что вам надо? Говорите быстро, время дорого. Они всегда следят. Всегда.
Элдер сделал шаг вперед, его горло пересохло. —Мы ищем… знание об одном символе. — Он с трудом сглотнул. — Он у меня… появился. После того как…
Он не успел договорить. Взгляд Геральда упал на его правую руку, все еще сжатую в кулак в перчатке. Глаза старика вдруг расширились, в них мелькнул невероятный, животный ужас. Он отшатнулся, опрокинув стопку пожелтевших фолиантов, которые с глухим стуком рухнули на пол.
— Нет!.. — прошипел он, задыхаясь. — Не показывай! Не смей показывать! Они увидят! Они всегда видят!
— Кто? — вскричал Элдер, чувствуя, как ледяная волна страха накатывает на него с новой силой. — Кто они?
— Те, кто в масках! Те, кто приходят из теней! — Герлий затрясся, его пальцы судорожно вцепились в его же собственный грязный халат. — Они охотятся на следы! На память! На тех, кто помнит! Они стерли всё… почти всё…
Он внезапно метнулся к одной из груд книг и начал лихорадочно рыться в ней, бормоча себе под нос.
—Видел… где-то видел… в книге о Старых Богах… до Империи, да, до… Они его сковывали… Запечатали в камне и во льдах… на самом Краю Мира… — Он обернулся, и его мутный взгляд внезапно стал острым и пронзительным, словно на мгновение к нему вернулось сознание. — Глаза… горящие фиолетовым пламенем… как у падшего ангела… Не буди спящего дракона, дитя! Не ищи этого! Беги! Пока не поздно!
Он схватил Элдера за рукав, его костлявые пальцы были удивительно сильными.
—Они уже идут за тобой. Я чувствую это. Они почуяли тебя. Беги из этого города! Ищи путь на Север. Только там… может быть… ответ. Или смерть.
Внезапно снаружи, в конце улицы, раздались резкие, отчетливые шаги. Не пьяная поступь гуляки, а мерный, железный стук нескольких пар сапог. Городская стража. Или хуже.
Ужас в глазах Герлия сменился абсолютной, бездонной паникой. —Вон! — зашипел он, отталкивая Элдера к задней двери, скрытой от глаз занавеской из мешковины. — Через чёрный ход! В канализационный сток! И никогда не возвращайтесь сюда! Я вас не знаю! Никогда не видел!
Он практически вытолкал их в тёмный, вонючий проход, и захлопнул за ними дверь, щёлкнув замком.
Элдер и Лайам очутились в полной темноте, в узком, сыром тоннеле, слыша, как с другой стороны шаги приближаются к двери дома Герлия, и раздаётся грубый окрик: «Открывай, именем Империи!»
Они не ждали больше. Они побежали наугад, вниз по скользким ступеням, в зловонные недра города, гонимые страхом и обретенным знанием, которое было страшнее неведения. «Край Мира». «Фиолетовые глаза». «Север». Это было не ответом. Это была новая, еще более пугающая загадка. Но теперь у них было направление.
Они вернулись в «Перевёрнутый Котёл» на рассвете, промокшие, перемазанные в нечистотах канализации, дрожащие от пережитого ужаса. Им удалось оторваться от погони, потерявшись в лабиринте подземных стоков. Грида, встретившая их на пороге, лишь бросила на них уничтожающий взгляд и буркнула: «Мыться в корыте во дворе. И чтобы духу вашего внутри не было, пока не обсохнете».
Они молча выполнили приказ, отскребая с себя грязь и запах страха ледяной водой. Вернувшись в свою комнату, они рухнули на кровати, не в силах вымолвить ни слова. Весь ужас ночи, слова безумного старика и близость погони навалились на них тяжёлым, давящим грузом.
Они сидели в темноте, не зажигая свечи, прислушиваясь к затихающему пьяному гомону снизу. Давящая тишина в комнате была гуще ночного мрака за окном. Внезапно скрипнула половица на лестнице — не тяжёлый шаг Гриды и не уверенная поступь Кая, а лёгкое, крадущееся шарканье.
Оба вздрогнули, замерши. Лайам медленно потянулся к заточке, спрятанной под матрасом.
В щель под дверью проползла узкая полоска тусклого света из коридора, и на неё упала тень. Затем раздался тихий, едва слышный шорох, словно у порога что-то положили. Тень метнулась и исчезла, а свет под дверью снова стал ровным.
Элдер и Лайам переглянулись в темноте. Минуту они не двигались, прислушиваясь. Тишина. Тогда Элдер, двигаясь бесшумно, подкрался к двери и приоткрыл её.
На пороге лежал маленький, замусоленный сверток из грубой ткани. Он развернул его. Внутри лежала половина краюхи чёрного, еще теплого хлеба и два сморщенных, но целых яблока. Тот самый сорт, что лежал на лотке у торговца.
Сердце Элдера сжалось. Он выглянул в коридор — пусто. Но в самом конце, у поворота лестницы, мелькнул и исчез лучик светлых волос и край рваного платья.
Он забрал сверток и закрыл дверь. —Это она, — тихо сказал он Лайаму, показывая находку. — Девочка с рынка.
Лайам молча свистнул, убирая заточку. —Ну хоть кто-то в этом городе помнит добро. Даром что ворюга. Яблоки-то, яблоки наши, — он горько усмехнулся.
Элдер смотрел на скудный, но такой дорогой подарок. Это была не просто еда. Это была благодарность. Ценой огромного риска она принесла им то, что, вероятно, было её единственным ужином или спасённым на чёрный день пайком. Он не мог принять это.
Он вышел на лестничную площадку. Внизу было пусто, но он чувствовал, что она где-то здесь, в темноте, наблюдает.
—Эй! — прошептал он в полумрак, не надеясь на ответ. — Я знаю, что ты здесь. Выходи.
Тишина. Затем из-за поворота лестницы, из-за огромной бочки с солёными огурцами, показалось бледное, испуганное личико с огромными зелёными глазами.
— Спасибо, — сказал Элдер, мягче. — Но мы не можем это взять. Это твоя еда.
Девочка молчала, не решаясь выйти.
—Возьми, — он протянул ей сверток обратно.
Она испуганно отшатнулась, качая головой, и прошептала едва слышно: —Нет. Вы… вы помогли. Я отдала долг.
Её голосок был тонким, как паутинка, и дрожал от страха.
— Ты не должна была рисковать из-за нас, — настаивал Элдер, делая шаг вперед. — Это опасно.
Она снова отступила, готовая в любой момент сорваться с места и исчезнуть. Элдер остановился, понимая, что пугает её. Он посмотрел на её худые, изможденные плечи, на глаза, полные недетской серьёзности, и вспомнил, с какой яростью и отчаянием она боролась за эти яблоки. Не для себя. Для кого-то ещё? Или просто чтобы выжить.
В его душе что-то перевернулось. Не жалость, а странное, горькое понимание. Они были разными, но в чём-то очень похожими — загнанными в угол, выживающими в мире, который хотел их сломать.
Он медленно опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и положил свёрток на ступеньку между ними.
—Ладно. Спасибо. — Он сделал паузу, подбирая слова, которые вертелись у него в голове с той самой минуты на рынке. — Я видел, как ты сражалась там. Ты сильная. Запомни это.
Он посмотрел прямо в её широко раскрытые, изумрудные глаза, вложив в свои слова всю серьёзность, на которую был способен.
—Сильным нужно оставаться сильными… чтобы защищать тех, кто слабее. Поняла?
Он не знал, поймет ли она. Это были не слова утешения, а кредо. Принцип. То, во что он сам пытался верить, чтобы не сойти с ума.
Девочка замерла, перестала отступать. Она смотрела на него, и в её взгляде что-то изменилось. Испуг не ушёл, но к нему добавилось что-то новое — осознание, удивление, вспышка чего-то твёрдого, как кремень, в глубине её зелёных глаз. Она медленно, почти незаметно кивнула.
Затем она метнулась вперед, схватила сверток и, прежде чем он успел что-то сказать, сунула его обратно ему в руки.
—Вам нужнее, — прошептала она. — Вы… вы ведь тоже сражаетесь. Я видела.
И прежде чем он нашёл, что ответить, она развернулась и исчезла в темноте лестничного пролёта, словно её и не было.
Элдер остался сидеть на корточках, сжимая в руках тёплый хлеб и смотря в пустоту, где только что стояла она. Её последние слова эхом отдавались в его ушах. «Вы ведь тоже сражаетесь».
Она не знала, насколько была права. Его война только начиналась. Но в тот миг, глядя на следы её босых ног на пыльном полу, он почувствовал не тяжесть долга, а странную, новую ответственность. Не только за себя и Лайама. Но и за ту искру силы, которую он случайно увидел и которую только что попытался не затушить, а направить.
Он вернулся в комнату и молча протянул хлеб и яблоки Лайаму. —Ешь. Это подарок.
Они доели подарок девочки в гнетущем молчании. Каждый крошечный кусочек хлеба и яблока отдавался в горле комом, но был сладким от осознания того, что этот жест значил. Впервые за долгие дни кто-то проявил к ним доброту, не требуя ничего взамен. Это была тонкая, но прочная нить, связывающая их с этим враждебным городом.
Внезапно снизу, сквозь пьяный гул, донесся новый звук — резкий, тревожный. Не ссора и не пьяные возгласы, а металлический лязг и грубые, отрывистые команды. Гул в общей комнате моментально стих, сменившись напряженной, испуганной тишиной. Затем послышались испуганные возгласы и тяжёлые, уверенные шаги, поднимающиеся по лестнице.
Лайам метнулся к двери и прильнул к замочной скважине. Его лицо мгновенно побелело. —Стража, — выдохнул он, отскакивая назад, как от раскалённого железа. — Их тут трое… Идут сюда.
Ледяная волна страха накатила на Элдера. Слова Герлия эхом отдались в его ушах: «Они уже идут за тобой». Это был не просто обыск. Это была охота.
Шаги приближались по коридору, гулкие и неумолимые. Ручка на их двери дрогнула — её проверяли снаружи. Но дверь была заперта. Раздался нетерпеливый удар кулаком по дереву. —Открывай! Именем Империи!
В этот момент с другого конца коридора раздался знакомый, спокойный голос, в котором, однако, чувствовалась стальная напряжённость.
—И что это за шум в приличном заведении? Мешаете честным людям отдыхать.
Элдер и Лайам снова прильнули к замочной скважине. В узком поле зрения был виден Кай. Он стоял, заблокировав собой узкий коридор, его поза была расслабленной, но в руке он сжимал свою дорожную трость, держа её не как опору, а как оружие.
Старший из стражников, мужчина с нашивками сержанта, повернулся к нему. —Не твоё дело, торговец. Именем Империи проводится обыск. Поступала информация о подозрительных личностях.
— В этом городе все личности подозрительные, — парировал Кай, и на его губах играла лёгкая, ничего не выражающая улыбка. — Особенно те, кто стучит в двери честных постояльцев посреди ночи. У вас есть ордер?
— Нам не нужен ордер для защиты Империи от скверны, — голос сержанта стал опасным и шипящим.
— Скверны? — Кай притворно удивился. — В «Перевёрнутом Котле»? Уважаемый, здесь скверна только в бочках с прокисшим пивом. Вы, наверное, ошиблись адресом.
— Мы проверим это сами. Отойди в сторону.
В этот момент в коридоре появилась Грида. Её мощная фигура заполнила проход.
—Это что за цирк у меня в коридоре? — её хриплый голос прозвучал, как удар кнута. — Кто смеет пугать моих постояльцев? Убирайтесь вон, пока я не послала за городской стражей! Или вы уже и есть городская стража? Тогда предъявите бумаги от префекта!
Между Каем и Гридой они полностью заблокировали проход. Стражники оказались в ловушке в узком пространстве. Сержант что-то пробормотал сквозь зубы. Силы были не равны, а скандал с владелицей трактира, пусть и такого, мог выйти боком.
— Ладно, — буркнул он. — Но чтобы духу их здесь не было к утру. Понятно? Иначе вернёмся. И уже со всей командой.
Он что-то бросил своим людям, и те, бросая злобные взгляды на Кая и Гриду, развернулись и ушли. Их шаги затихли на лестнице.
В коридоре повисла напряжённая тишина. Кай повернулся к их двери. —Открывайте. Быстро.
Элдер отодвинул засов. Кай влетел в комнату, его лицо было серьёзным и сосредоточенным. За ним в дверном проёме возникла Грида, её взгляд буравил их, полный ярости и… страха?
— Собирайте вещи. Всё, что можно унести за пять минут, — приказал Кай, его голос не терпел возражений. — Мы уходим. Сейчас.
— Но… куда? — растерянно спросил Лайам.
— Прочь из этого проклятого города! — прошипела Грида. — Вы что, на свою голову решили пошутить с Инквизицией? Ко мне уже приходили! Спрашивали про двух парней с севера! Я ничего не сказала, но они вернутся! И тогда мы все взлетим на воздух!
Кай кивнул, его взгляд скользнул по их бледным лицам. —Герлий? — коротко спросил он.
Элдер молча кивнул.
— Я так и думал. Они вышли на его след, а через него — на вас. Нам нельзя больше оставаться здесь. — Он бросил взгляд на Гриду. — Спасибо. Мы не забудем.
Та махнула рукой, отмахиваясь от благодарностей. —Просто исчезните. И чтобы я вас больше никогда не видела.
Пять минут спустя они были готовы. Их жалкие пожитки умещались в одну небольшую котомку. Кай уже ждал их у чёрного хода, ведущего в глухой, вонючий переулок. Ночь была в самом разгаре, но город уже не спал — он притаился, выжидая.
— Куда мы пойдем? — шёпотом спросил Элдер, следуя за широкой спиной Кая.
Тот обернулся, и в его глазах, отражавших тусклый свет далёких фонарей, читалась непоколебимая решимость. —На Север. Как сказал старик. Другого пути у нас нет. — Он тронул Элдера за плечо, и его хват был твёрдым, как сталь. — Твоя война только началась, парень. И мы идём ей навстречу.
Они растворились в темноте переулков, оставив за спиной давящее каменное чрево Рогарда. Впереди их ждала неизвестность, погоня и холодные ветра с Края Мира. Но теперь они шли не слепо. У них была цель. И щемящее, горькое знание, что бегство кончилось. Начинался путь.