Наследие тишины

«Тень Падающего Листа предвещает бурю, о которой не знает ни одно дерево. Самый тихий шёпот эха бывает громче всего слышен тому, кто прислушивается к тишине. Ибо даже малейшая трещина в совершенном алмазе Порядка не останется незамеченной Молотом».
Изречения Искателей, книга 4, глава 7‎

***
‎
‎Свинцовое марево городского смога густело, выползая из переулков Рогарда и цепляясь за островерхие крыши когтями промозглого вечера. Воздух, ещё недавно звонкий от дневной суеты, теперь был тяжёл и насыщен — знакомой до тошноты смесью жареного в дешёвом масле лука, кислого пива, выплеснутого на булыжники, влажной шерсти промокших овец и вездесущей, въедливой пыли, которую не могли смыть даже самые яростные ливни. Где-то в глубине порта, за стеной домов, заунывно кричали чайки, их голоса, похожие на скрип несмазанных талей, тонули в нарастающем гуле вечернего города — том самом гуле, что всего несколькими часами ранее оглушал Элдера и Лайма.
‎
‎На плоской крыше амбара, в тени массивной каменной химеры, столетиями взиравшей на суету смертных пустыми глазницами, замерла неподвижная фигура. Длинный, потёртый плащ цвета мокрого камня сливал его очертания с гранитом парапета. Он не просто стоял — он был частью пейзажа, безмолвным и незыблемым, как и сама гротескная статуя. Его дыхание было настолько медленным и поверхностным, что не оставляло следов на холодном воздухе.
‎
‎Его сознание, отточенное годами немыслимых тренировок, не занимали мысли о наживе, тепле очага или страхах обывателей. Оно было холодным, отполированным инструментом, сканирующим реальность на предмет одного-единственного феномена — сбоя. Искажения идеального, железного порядка, на страже которого он стоял.
‎
‎Взрыв лампы на рынке донёсся до него приглушённым, жирным хлопком. Для уха обывателя — досадная случайность, повод для ругани и суеты. Для него — резкий, режущий слух диссонанс в монотонной симфонии бытия. Но что-то было не так. Его кожу, под грубой тканью плаща, пробрала не физическая дрожь, а иная вибрация — сродни тому, как закладывает уши при резкой смене высоты. Воздух на миг стал гуще, упругей, будто перед ударом грома. Это было знакомо. Очень знакомо. След Аэра. Слабый, ничтожный, как дуновение, — но несомненный.
‎
‎Его взгляд, сузившись, метнулся на площадь, выхватывая из мельтешения толпы не детали, а общую картину. Шум. Судорога движения. Фигура торговца, держащего за руку девочку. И — другая фигура. Парень. Шагнувший вперед. Слишком резко. Слишком порывисто. Сжатый кулак. Паттерн поведения, не совпадающий с паттерном паники или любопытства окружающих.
‎
‎Биологический источник. Вероятно, правая кисть. Реакция: аффективная, непроизвольная. Мощность: минимальная (эпсилон-уровень). Носитель: мужчина, 16-18 зим, не местный, признаки хронического стресса. Угроза: минимальная, но подлежит учету и нейтрализации в рамках протокола.
‎
‎Он не увидел вспышку энергии. Он ощутил её, как старый волк чует на ветру запах крови за версту. Его собственная ладонь не шевельнулась. Холодная серебряная пластина талисмана на его груди молчала. Этого всплеска было недостаточно, чтобы хоть как-то потревожить её сон. Это был не громовой удар, а жалкий щелчок по сравнению с истинной мощью, которую ему доводилось видеть — и гасить.
‎
‎Пальцы, затянутые в тонкую кожу, сами собой достали из потайного кармана небольшую, покрытую матовым графитовым напылением табличку и остро заточенный свинцовый стилус. Бумага шелестела, пахла, могла выдать присутствие. Его инструменты были лишены таких недостатков.
‎
‎Инцидент 74-8. Сектор «Рыбный рынок». 17:48. Всплеск энергии: минимальный, эпсилон-уровень. Природа: пирогенная, низкотемпературная. Вероятность случайного совпадения факторов (сквозняк, брак изделия, перегрев): 97.3%.
‎
‎Он сделал последнюю пометку — «направление движения — трактир «Перевернутый Котел», хозяйка — Грида» — и бесшумно убрал таблицу. Его тень оторвалась от стены и растворилась в глубоком мраке между двумя каменными горгульями. Спуск по отвесной, почти гладкой стене был отработанным, автоматическим движением. Пальцы в перчатках находили едва заметные сколы и выступы, подошвы мягких сапог не издавали ни единого звука. Он был инструментом, а инструмент не должен скрипеть. Он был тенью, а тени не падают.
‎
‎Его путь пролегал вглубь Нижнего Города, в лабиринт узких, кривых переулков, куда даже городская стража заглядывала с неохотой, предпочитая оставлять эти места на откуп ворам, бандитам и тем, кого имперские декреты официально предписывали считать несуществующими. Воздух здесь был густым и спертым, пахнущим прокисшим пивом, мочой, влажной гнилью и тухлой рыбой. Он не обращал внимания на вонь, не морщился. Он регистрировал её, как регистрировал всё: температуру воздуха, направление ветра, количество шагов до цели. Его плащ не цеплялся за гвозди, торчащие из прогнивших балок, не задевал опрокинутые бочки. Он был призраком, скользящим по грязному, живому телу города.
‎
‎Здесь, в этих каменных кишках, жизнь била другим ключом. Из-за закопчённых окон доносились ссоры, плач детей, монотонный стук ткацких станков. Где-то в темноте переулка вспыхнула короткая драка — пара теней сцепилась из-за чего-то блестящего, послышались сдавленные ругательства, глухой удар и тихий стон. Кассиан прошёл мимо, не замедляя шага. Это был естественный порядок вещей, фоновый шум бесконечной борьбы за выживание, не представляющий ни малейшего интереса для его миссии. Он видел замызганную женщину, пытавшуюся починить прохудившееся корыто; старика, неподвижно сидевшего на пороге и смотревшего в никуда пустыми глазами; стайку голодных детей, игравших в кости на тряпке. Они были для него лишь движущимися объектами, элементами ландшафта, не более значимыми, чем трещины в стенах или лужи под ногами. Его мир состоял из приказов, протоколов и аномалий. Всё остальное было пустым местом.
‎
‎Целью была дверь. Ничем не примечательная, низкая, обитая потрескавшимся от старости железом дверь в подвал старого каменного склада, заваленного никому не нужной рухлядью. Рядом с косяком, на уровне руки, в шершавом камне была едва заметная впадина, которую глаз обывателя принял бы за выщерблину. Он приложил к ней ладонь. Не было щелчка, скрежета или вспышки. Лишь короткая, едва уловимая вибрация, прошедшая от камня к руке — словно сдавленный вздох самой каменной кладки. Дверь отъехала в сторону беззвучно, открывая чёрный зев прохода.
‎
‎Внутри пахло остывшим пеплом, сухими, горькими травами (полынь, чертополох, зверобой — стандартная очистительная смесь) и слабым, но устойчивым запахом озона — странным, острым ароматом, который всегда витал в местах, где Силу пытались приручить, заключить в служебные рамки. Лестница вниз была крутой, ступени стертыми и скользкими от вековой влаги. Свет исходил не от факелов или свечей, а от матовых стеклянных сфер, вмурованных в сводчатый потолок на равном расстоянии друг от друга. Их холодное, голубоватое, немигающее сияние не отбрасывало теней, выхолащивая пространство, делая его плоским и безжизненным.
‎
‎В конце низкого коридора — ещё одна дверь. Дубовая, тяжёлая, лишённая каких-либо украшений. У двери, неподвижный, как часть конструкции, стоял часовой. Такой же закутанный в плащ, такой же безликий. На его нагруднике, прямо над сердцем, был вычеканен тот самый знак — стилизованная волчья пасть, сжатая в оскале, обрамленная сломанной цепью. Герб «Чёрных псов Империи». Их взгляды встретились на долю секунды — два пустых, отполированных до зеркального блеска осколка обсидиана, бесстрастно отражающих друг друга. Ни кивка, ни слова. Часовой молча отступил ровно на один шаг. Дверь открылась сама собой, повинуясь невидимому механизму.
‎
‎Комната за ней была небольшой, почти кельей. Воздух в ней был неподвижным и мёртвым, словно в запечатанной гробнице. За простым, грубо сколоченным столом из тёмного, почти чёрного дерева сидел человек. Его лицо было бледным и резким, будто высеченным из старого, мелкозернистого известняка; на висках и у глаз залегла паутина глубоких морщин, прочерченных не годами, но непомерной тяжестью знаний и решений. Глаза, цвета промозглого рассвета над зимним полем, изучали разложенную на столе карту, но взгляд их был обращен вовнутрь, вглубь собственных расчётов. На нём был такой же простой плащ, но ткань выглядела плотнее, дороже, а на левом отвороте, у самого горла, был вышит тот же знак, что и у часового — оскаленная волчья пасть. Символ их Ордена. Их клеймо.
‎
‎Вошедший остановился ровно в трёх шагах от стола, спина прямая, руки расслабленно опущены вдоль тела, ладони открыты — знак отсутствия угрозы. Он замер в этой позе, не двигаясь, не привлекая к себе внимания, ожидая.
‎
‎— Доклад, — голос человека за столом был тихим, сухим и безразличным, как скрип пера по пергаменту.
‎
‎— Зафиксирован энергетический всплеск. Эпсилон-уровень. Сектор «Рыбный рынок», — голос докладывающего был таким же ровным и бесстрастным, лишённым каких-либо интонаций. — Источник — биологический, предположительно мужчина, 16-18 зим, не местный. Реакция аффективная, непроизвольная. Сознательный контроль отсутствует. Угроза минимальна. Локализован в трактире «Перевернутый Котел».
‎
‎Человек за столом, Искатель Валтур, медленно поднял глаза. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, уставился на Кассиана, будто взвешивая каждую молекулу его существа на предмет соответствия протоколу.
‎
‎—Свидетельства?
‎
‎—Косвенные. Очевидец инцидента. Направление движения установлено.
‎
‎—Протокол «Молот» предписывает немедленную нейтрализацию нестабильных скверноносцев в городской черте, — произнес Валтур все тем же ровным, безразличным тоном. — Вы знаете процедуру, сержант-искатель Кассиан.
‎
‎Имя и звание, прозвучавшие в устах начальника, прозвучали как приговор. Не ему, а тому мальчишке.
‎
‎— Так точно, господин искатель Валтур, — отчеканил Кассиан. — Нейтрализовать и доставить в Преторию для утилизации.
‎
‎— Исполняйте.
‎
‎Никаких дополнительных вопросов, никаких обсуждений. Приказ был отдан. Кассиан резко, чётко кивнул, развернулся и вышел из кабинета. Дверь за ним бесшумно закрылась.
‎
‎В коридоре он не остановился, не задумался. Его шаги по каменному полу были абсолютно беззвучны. В его сознании не было места ни сомнениям, ни жалости, ни воспоминаниям о лице того парня. Была задача. Чёткая, ясная, неоспоримая. И он был идеально отточенным инструментом для её исполнения.
‎
‎Охотник получил приказ.

‎***
‎
‎Высоко-высоко в небе, где воздух становился разрежённым и холодным, парил одинокий канюк. Его острые глаза, подобные двум кусочкам полированного обсидиана, медленно скользили по бескрайнему морю зелени, что раскинулось под ним — Великому Северному Лесу. С этой высоты лес казался живым, дышащим существом: тёмные пятна еловых рощ сменялись серебристыми вспышками осин, где ветер играл с листьями, а могучие сосны-великаны возвышались над общим пологом, как сторожевые башни забытой цивилизации. Где-то вдали извивалась лента реки, сверкая на солнце, как расплавленное серебро. Воздух здесь, наверху, был кристально чистым, пахнущим ледяной пустотой и бесконечностью.
‎
‎Постепенно, повинуясь незримому желанию, взгляд начал снижаться. Птица, попавшая в восходящий поток, плавно пошла по спирали вниз. Теперь стали видны детали: шапки отдельных деревьев, прогалины, залитые солнечным светом, тени, удлиняющиеся по мере того, как день клонился к вечеру. Воздух густел, наполняясь запахами — смолистым ароматом хвои, сладковатым духом перегноя, влажным дыханием мха на камнях. Ветер, игравший на высоте, здесь, внизу, становился шёпотом, едва шевелящим верхушки папоротников.
‎
‎И вот, в просвете между двумя исполинскими соснами, показались они. Три фигуры, такие маленькие и хрупкие на фоне древнего леса. Два дня они шли на север, и их путь можно было прочитать по едва заметным признакам — примятой траве, обломанной на высоте пояса ветке, едва уловимому напряжению в воздухе, что выдавало присутствие незваных гостей в этом царстве тишины.
‎
‎— Не шагай по хрустящему валежнику, — раздался спокойный, но твёрдый голос Кая, нарушая тишину, что давила на уши после городского гама. — Звук ломающейся ветки слышен за полверсты. Не только твоим ушам.
‎
‎Элдер, шедший следом, замер с поднятой ногой, застыв в нелепой позе. Он посмотрел под ноги, куда собирался наступить, и действительно увидел сухую, серую ветвь, почти скрытую ворохом прошлогодних листьев. Он аккуратно переступил через неё, найдя опору на голом, поросшем лишайником камне.
‎
‎— Ищи упругие корни, голый камень, — продолжал Кай, не оборачиваясь, его спина в потёртом плаще была напряжена, плечи подобраны. Он не просто вёл их, он сканировал местность, каждую секунду оставаясь настороже. — Каждый треск — это выстрел в тишине. Охотник услышит. Добыча услышит. Или тот, кто охотится на нас.
‎
‎Лайам, замыкавший цепочку, состроил гримасу, но промолчал. Его обычная ухмылка куда-то испарилась, смытая усталостью и концентрацией. Он старался повторять движения Кая: ставить ногу с пятки на носок, плавно перекатываясь, чтобы минимизировать шум. Но его тело, привыкшее к резким, порывистым движениям, не слушалось. Он споткнулся о скрытый корень, едва удержав равновесие, и громко выругался.
‎
‎— Тише, — бросил через плечо Кай, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, уставшая укоризна. — Твой язык сейчас опаснее, чем волчья стая. Звук пугает зверя, но привлекает двуногого хищника. И его уши острее.
‎
‎Лайам сгрёб пригоршню мха и с силой швырнул его в ближайшее дерево, но сделал это почти бесшумно, лишь с силой выдохнув воздух. Элдер наблюдал за этим молча. Его собственные мышцы ныли от непривычного напряжения, спина была мокрой от пота, а в горле першило от жажды. Но физическая усталость была лишь фоном для того хаоса, что царил у него внутри.
‎
‎В краткие моменты привалов, когда Кай уходил проверить окрестности, а Лайам валился с ног, Элдер оставался наедине со своей тайной. Он отходил в сторону, за дерево, и снова и снова пытался вызвать то чувство — всепоглощающий гнев, белую горящую ярость, что переполнила его тогда на площади. Он сжимал правую руку в кулак до хруста костяшек, концентрировался до головной боли, вглядываясь в сухую ветку на земле, мысленно приказывая ей вспыхнуть. Но ничего не происходило. Лишь холодная гладкость кожи под перчаткой и гнетущее, унизительное чувство собственной беспомощности. Раз за разом неудача заставляла его сжиматься внутри от стыда и отчаяния.
‎
‎И каждый раз, когда он закрывал глаза, пытаясь найти в себе тот огонь, из глубин памяти всплывало другое — леденящее ощущение всепоглощающей власти, исходившее от Человека в Чёрном, и его слова, выжженные в сознании: «Мы высечены из одного камня, ты и я. И нам предстоит падение в одну бездну». Эти слова звучали не как угроза, а как непреложный факт, как приговор, от которого не уйти.
‎
‎— Стой, — Кай внезапно замер, подняв руку. Все застыли.Он медленно, плавно опустился на одно колено, его пальцы коснулись земли рядом с едва заметным углублением в мягкой почве. —Видишь? — он не поворачивался, его голос стал тише, приглашая их присоединиться, стать частью этого момента, этого урока. Элдер и Лайам осторожно подошли,присев на корточки рядом. —Отпечаток. Свежий. Час, не больше.

—Олень? — предположил Элдер, вглядываясь в чёткий полумесяц копыта.

—Олень, — подтвердил Кай. — Но смотри сюда, рядом. Другой след. Видишь раздвоение? Уже, глубже. Это кабан. Шёл тем же путём, но позже. А вот это... — его палец обвёл едва заметную цепочку более мелких, аккуратных отпечатков, что шла параллельно. — Горностай. Или ласка. Охотился. Лес — это не просто деревья. Это книга. Каждая страница — след, помёт, сломанная ветка. Нужно лишь научиться читать.
‎
‎Он поднял голову, и его серые глаза встретились с их взглядами. В них не было снисхождения, лишь серьёзная, тяжёлая убеждённость.

—Ваша жизнь теперь зависит от того, насколько хорошо вы выучите этот алфавит. Потому что те, кто идёт по нашим следам, читают его в совершенстве.
‎
‎Он выпрямился, и урок продолжился. Теперь уже Кай показывал им растения: вот эта ягода, ярко-красная, соблазнительная, вызовет жжение во рту и судороги в желудке. А этот корень, невзрачный и горький, можно жевать, чтобы утолить жажду. Он заставлял их трогать кору деревьев, запоминать текстуру, залезать на склоны, чтобы потрогать мох — на северной стороне камней он всегда гуще и влажнее.
‎
‎Обучение было постоянным, изматывающим, превращающим каждый шаг в упражнение на выживание. Но в этом был свой странный, суровый ритм. Свой смысл.
‎
‎Как-то раз Лайам, пытаясь в очередной раз добыть огонь с помощью кресала, умудрился поджечь собственную прядку волос. Он с визгом отпрыгнул, смахивая искры, пока Кай с невозмутимым видом поливал его из фляги.

—Ну что, — мрачно констатировал Лайам, потряхивая обгоревшими кончиками и распространяя вокруг запах палёной шерсти, — по крайней мере, теперь я вижу свет в конце тоннеля. Буквально. И чувствую его носом.

Элдер не сдержал скупой улыбки. Это был крошечный лучик света в их всепоглощающем мраке.
‎
‎Той ночью сон пришёл к Элдеру снова. Он снова шёл по знакомой тропе в лесу у деревни. Воздух был таким же густым и сладким, ветви деревьев сплетались над головой в тёмный, гнетущий свод. Сердце его бешено заколотилось в ожидании ужаса, взгляд искал в чаще очертания пещеры, силуэт в чёрном. Но ничего не было. Лес был просто лесом — тихим, безмолвным, залитым лунным светом, что пробивался сквозь разрывы в листве и ложился на землю причудливыми, серебряными узорами. Он шёл, и с каждым шагом тревога отступала, сменяясь странным, щемящим чувством утраты и одиночества. Здесь не было голоса, зовущего его. Не было обещаний силы. Не было того всепоглощающего присутствия, что заполняло всё вокруг и вытесняло его собственное "я". Была лишь тихая, величественная печаль древних деревьев, видевших тысячи таких, как он, — пришедших и ушедших, ничего не изменивших. Это был сон-напоминание. Напоминание о том, что мир существовал и до его боли, и будет существовать после. Это не приносило утешения, но приносило крошечную толику смирения. Он проснулся до рассвета с ощущением ледяной пустоты в груди и безмолвным вопросом: что хуже — присутствие Дара или его отсутствие?
‎
‎Но лёгкость длилась недолго. На исходе второго дня, когда солнце уже касалось вершин деревьев, окрашивая лес в багряные и золотые тона, Кай замер. Он не просто остановился — он застыл, как охотничья собака, почуявшая дичь. Всё его тело напряглось, маска учителя и проводника мгновенно сменилась предельной концентрацией воина. Его рука плавно, почти незаметно опустилась к рукояти длинного ножа за поясом. «Вниз»,— его приказ прозвучал не громче шелеста листьев, но с такой неоспоримой властностью, что Элдер и Лайам мгновенно присели в густой папоротник, сердцебиение участилось, забившись в грудные клетки молоточками первобытного страха. Они затаили дыхание, вжимаясь в землю, стараясь стать частью лесной подстилки.
‎
‎Тишина. Лишь шелест листьев и отдалённый крик какой-то птицы. Но Кай не двигался, его поза оставалась напряжённой, уши буквально ловили малейшую вибрацию воздуха.
‎
‎И тогда они услышали. Едва уловимый, но чёткий. Далёкий, но неумолимо приближающийся. Методичный, ритмичный скрежет — звук, которого не могла издать ни одна лесная тварь. Звук железа, цепляющегося за камень. Звук брони.
‎
‎Казалось, сам лес замер в ожидании. Даже ветер стих, прислушиваясь к этому металлическому шёпоту смерти, нарушающему его древнюю гармонию.
‎
‎Каю хватило одного взгляда, брошенного поверх папоротников. Его лицо, обычно такое невозмутимое, на мгновение исказилось гримасой холодного понимания. Он молча, одними лишь движениями руки, показал им: «Ни звука. Ползком. За мной».
‎
‎Они отползали от тропы, как черви, вгрызаясь пальцами в влажную землю, чувствуя, как колючки цепляются за одежду, а холодная грязь забивается под ногти. Кай вёл их к скальному обножению, нагромождению валунов, поросших мхом. Узкая расщелина между двумя глыбами образовала естественное укрытие — тесное, душное, но невидимое снаружи.
‎
‎Забравшись внутрь, они замерли, пытаясь заглушить свист собственных лёгких. Сердце Элдера стучало так громко, что ему казалось — его слышно на весь лес.
‎
‎Звуки приближались. Теперь уже было слышно не только скрежет, но и приглушённые голоса, отрывистые, лишённые всякой эмоции, похожие на лай дрессированных псов. Слышался мерный, тяжёлый топот. Их было много.
‎
‎Из щели между камнями Элдер увидел их.
‎
‎Тени в чёрных, практичных  доспехах, лишённых всяких украшений, движущиеся строем. Их движения были отточенными, синхронными, без единого лишнего жеста. Забрала на шлемах были опущены, превращая лица в безликие металлические маски. Они не бежали, они двигались — методично, неспешно, прочёсывая местность. Один из них наклонился, коснулся пальцем земли — того самого места, где они только что стояли, — затем выпрямился и сделал едва заметный знак рукой. Группа замедлила ход, начала растягиваться в линию, начиная охват. Они читали следы так же легко, как Кай читал след оленя.
‎
‎Лайам, прижавшийся к камню рядом с Элдером, задрожал. Его глаза были широко раскрыты, в них читался животный, неконтролируемый ужас. Элдер почувствовал, как по его собственному позвоночнику побежали ледяные мурашки. Это были не просто солдаты. Это была сама Империя, её безжалостная, всевидящая длань.
‎
‎Кай не дрогнул. Его глаза сузились, он быстро оценил ситуацию, их укрытие, направление движения солдат. Он посмотрел на ребят, и в его взгляде не было страха. Была лишь холодная, безжалостная решимость. Он привлёк их внимание и начал молча, одними лишь движениями губ и пальцев, объяснять план.
‎
‎Они нас нашли. Их слишком много. Я отвлеку их. Вы — на север. Бегите. Не оглядывайтесь.
‎
‎Лайам дико замотал головой, его глаза умоляли. Элдер стиснул зубы, чувствуя, как по лицу разливается жар. Бросить его? Нет. Не может быть.
‎
‎Но Кай уже не смотрел на их протесты. Его лицо стало твёрдым, как камень укрытия. Он взял Элдера за плечо, и его хват был стальным. Ты должен дойти, — беззвучно прошептали его губы. — Ради всего. Ты — ключ. Помни это.
‎
‎Затем он посмотрел на Лайама. Взгляд был быстрым, полным невысказанной просьбы. С ним. Останься с ним.
‎
‎Он выждал паузу, пока двое солдат прошли совсем близко, их спины были к укрытию. И тогда он двинулся.
‎
‎Это не было яростной атакой. Это был точный, молниеносный удар хищника. Он вынырнул из-за камня бесшумно, как призрак. Одной рукой он зажал рот первому мужчине, одновременно вгоняя длинный нож в щель между пластинами его брони на шее. Даже предсмертный хрип не успел вырваться наруху. Второй, услышав лишь глухой звук падающего тела, начал оборачиваться. Кай, используя инерцию, бросил на него тело первого, сбивая с ног, и следующим движением обездвижил ударом рукояти в висок.
‎
‎Всё заняло считанные секунды. Тихие, смертоносные, идеально выверенные.
‎
‎— НАЗАД! — это был уже не шёпот, а полный мощи клич, который эхом разнёсся по лесу. — БЕГИТЕ! СЕЙЧАС ЖЕ!
‎
‎И он бросился не от них, а навстречу остальным преследователям, выхватывая из-за спины своего невзрачного посоха, который с лёгким щелчком раскрылся, обнажив скрытый внутри клинок.
‎
‎Элдер и Лайам, парализованные на мгновение, рывком рванулись из укрытия. Лес превратился в зелёное месиво, несущееся им навстречу. Они бежали, спотыкаясь, не разбирая дороги, гонимые криками, лязгом стали и яростным рёвром Кая, заглушавшим всё остальное.
‎
‎Внезапно Лайам, бежавший сзади, крикнул: «Налево! Отсекают!» — и рванул Элдера за рукав, сворачивая в чащу. Они нырнули под низко свисающие ветви, продираясь сквозь колючие кусты. Сзади послышались новые голоса — Псы, идущие в обход.
‎
‎— Нельзя! — закричал Элдер, пытаясь вырваться. — Кай там! Мы не можем его бросить!
‎
‎— Он знает, что делает! — отрезал Лайам, его лицо было бледным, но решительным. — Мы — его шанс! Если нас поймают, всё было зря! ДАВАЙ!
‎
‎Они бежали ещё несколько минут, пока не вывалились на край глубокого, заросшего оврага, на дне которого с рокотом несла свои мутные воды река. Задыхаясь, они обернулись. Было слышно, что схватка продолжается, но звуки удалялись. Кай уводил их от них.
‎
‎И тут из кустов справа вышла ещё одна тень в чёрной броне. Всего одна. Он шёл прямо на них, не спеша, как палач, поднимая арбалет.
‎
‎Лайам, не раздумывая, рванулся вперёд с диким криком, швырнув в него подобранной по дороге увесистой веткой. Это был не атака, это было отчаяние. Пёс увернулся, ветка пролетела мимо, но его внимание было на мгновение отвлечено.
‎
‎— ЭЛДЕР, БЕГИ! — закричал Лайам, разворачиваясь к нему спиной, подставляя себя под выстрел. — ДОБЕРИСЬ ДО ЦЕЛИ! РАДИ ОТЦА! РАДИ ВСЕХ!
‎
‎В его глазах не было страха. Была лишь ярость и жертвенная решимость. Это был выбор. Последний выбор друга.
‎
‎Элдер увидел, как арбалет поднимается, нацеливается уже в него. Он отшатнулся, почва под ногами внезапно обвалилась — подточенная водой, она не выдержала его веса. Он полетел вниз, в холодную пустоту, мир опрокинулся, завертелся. Последнее, что он увидел перед тем, как тёмные воды реки сомкнулись над ним, — это фигура Лайама, бросающегося на воина с голыми руками, и безликая металлическая маска Пса, поворачивающаяся в его сторону.
‎
‎Холод обжог кожу, как огонь. Течение подхватило его, потащило, крутя и бросая о подводные камни. Он пытался бороться, вынырнуть, но сила воды была неумолима. Тёмная пелена затянула его сознание, унося прочь от боли, ужаса и чувства чудовищной, невыносимой вины.
‎
‎Тем временем на обрыве всё было кончено. Лайам, оглушённый ударом арбалетного приклада по голове, грубо скрученный и беспомощный, смотрел затуманенным взглядом, как двое других Псов, подойдя к краю, бесстрастно наблюдали за бурным потоком.
‎
‎— Цель скрылась. Вероятность выживания — низкая, — прозвучал чей-то безэмоциональный голос.
‎
‎— Протокол предписывает поиск и подтверждение, — отозвался второй.
‎
‎Внезапно из чащи, бесшумно, как тень, вышел человек. Его появление не вызвало ни суеты, ни докладов — лишь мгновенное выпрямление спин и едва заметное, рефлекторное напряжение в позах остальных Псов. Он был одет так же, как они, но в его осанке, в способе держать голову и в холодном, аналитическом взгляде чувствовалась неоспоримая власть. Его пальцы в тонких кожаных перчатках привычным жестом коснулись скрытого под мундиром предмета — будто проверяя, на месте ли холодный металл талисмана.
‎
‎Его взгляд, методичный и всезамечающий, скользнул по Лайаму, лежащему на земле, затем перешел на фигуру, которую двое других Псов грубо тащили к ним.
‎
‎Кай был жив, но жестоко избит. Его лицо заливала кровь из рассечённой брови, он хромал, но голову держал высоко. Его руки были скручены за спиной стальными наручниками.
‎
‎— Второй задержан. Оказал сопротивление. Ликвидированы трое, — отрапортовал один из стражников, встряхивая окровавленный клинок.
‎
‎Новый прибывший не удостоил доклад ответом. Он медленно, с едва слышным скрипом кожи перчатки о рукоять ножа, обошёл Кая, изучая его с головы до ног. Молчание, висевшее между ними, было густым и тяжёлым. Внезапно он остановился. Его рука резко дёрнулась и сорвала с груди Кая потёртый кожаный шнурок, на котором висел маленький, ничем не примечательный амулет — выщербленный камень с просверленным отверстием.
‎
‎Он замер, рассматривая его на своей ладони. Затем его голова медленно поднялась, и его ледяные глаза уставились на Кая с новым, острым интересом.
‎
‎— Сержант-искатель? — один из младших Псов сделал шаг вперёд. — Протокол предписывает...
‎
‎— Протокол изменился, — голос прибывшего прозвучал тихо, но с такой железной волей, что стражник мгновенно замолчал и отступил, будто получив физический удар. — Опознан. Это не просто скверноносец. Это Кайен из Аргаста. Беглый охотник за головами, некогда служивший в наших рядах. В розыске за дезертирство и измену Империи по личному указу Командования. Он подлежит доставке в Каластрион живым для особого допроса. Его знания стоят больше, чем жизнь десятка скверноносцев.
‎
‎Он сжал амулет в кулаке, и его взгляд на мгновение стал далёким, будто вспоминая что-то. —Готовьте клетки. Конвоируем обоих. Живыми.
‎
‎Лайам, всё ещё оглушённый, услышал эти слова сквозь звон в ушах. Кайен? Охотник за головами? Дезертир? Его мозг, затуманенный болью и страхом, с трудом цеплялся за эти обрывки. Человек, которого он начал считать своим единственным шансом, оказался кем-то совершенно иным. Кем-то, кого разыскивали те, кто сейчас держал его в плену. И этот холодный, безжалостный сержант знал его лично.
‎
‎Кай не сказал ни слова в ответ на разоблачение. Он лишь плюнул кровью на сапог командира, за что получил новый, сокрушительный удар в живот от одного из стражников. Его скрючили, но он не застонал. Его взгляд, полный ненависти и горькой иронии, на секунду встретился со взглядом человека в перчатках, и в воздухе повисло невысказанное понимание чего-то старого и личного.
‎
‎Вскоре из леса появились другие Псы, ведя двух вьючных лошадей с массивными деревянными клетками на спине. Двери со скрежетом открылись. Лайама, не церемонясь, затолкали внутрь одной из них. Деревянные прутья пахли смолой и чужим страхом. Через мгновение рядом, в соседнюю клетку, бросили и Кая. Их взгляды встретились на мгновение — в глазах Лайама был немой вопрос, смешанный с предательством и страхом. В глазах Кая — лишь усталая, каменная решимость и тень чего-то, что могло быть сожалением.
‎
‎— Элдер... — сипло прошептал Лайам, вцепившись пальцами в прутья. — Он...?
‎
‎— Молчи, — резко оборвал его Кай, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, жгучая срочность. — Молчи и слушай. Ты ничего не знаешь. Ничего не видел. Ты просто деревенский парень, попавший под горячую руку. Это твой единственный шанс. Запомни.
‎
‎Командир Псов, наблюдавший за погрузкой с бесстрастным видом, сделал едва заметный жест. Обоз тронулся. Клетки, подпрыгивая на кочках, скрылись в вечерних сумерках, увозя пленников на восток, в самое сердце Империи. Лайам откинулся на грубые доски, глядя в узкую щель между прутьями на уходящий лес. Вопросы, один страшнее другого, бились в его воспалённом сознании.
‎
‎Далеко вниз по течению, на мелководье у излучины реки, вода вытолкнула на песок бесформенную, безжизненную на вид фигуру. Элдер лежал на боку, его одежда была мокрой и рваной, лицо бледным. Река, посчитав свою работу выполненной, лениво обтекала его, шепча что-то на своём вечном языке. Он был один. Совершенно один. Но он был жив.