23. Когда грянет гром.
- Идею мне подала наша семейная книга растений, - говорит Китнисс Хеймитчу, который непонимающим взглядом окидывает бардак в моей гостиной. Сегодня утром привезли коробки с пергаментом, и мы с Китнисс перетащили все посылки ко мне в гостиную.
- И что вы собираетесь с этим делать? - интересуется Хеймитч.
- Мы заведём новую книгу, похожую на книгу растений, и запишем туда всё, что не можем доверить памяти, - объясняю я. Китнисс нетерпеливо кивает. Хеймитч вынимает из коробки кожаный чехол, в который можно вставлять листы, и изучает его.
- Ну, ладно. Удачи вам, - бормочет он и выходит из комнаты.
Мы с Китнисс переглядываемся, и на её губах появляется лёгкая улыбка.
- Старый ворчун. - Она протягивает мне бумагу. - Может, нарисуешь что-нибудь вроде титульного листа, - предлагает Китнисс.
- Давай. - Я беру лист и сажусь за стол. - Есть какие-нибудь соображения?
- Я доверяю тебе, - говорит Китнисс. - Уверена, у тебя и без меня получится что-нибудь стоящее.
Она садится напротив и склоняется над столом в поисках фотографий, которые Китнисс хочет добавить в книгу.
- У тебя есть фотографии твоей семьи?
Я отрываюсь от работы.
- Где-то должно быть фото Брэнника и Рая и, наверное, есть одна старая фотография со свадьбы родителей, - говорю я. - Но большинство из них было в пекарне, и все они сгорели.
Когда я думаю обо всём, что было уничтожено в огне, - вспоминаю об ужасной утрате, которую я в полной мере ощутил пару дней назад, побывав на том самом месте, и чувствую, как живот сводит от боли.
- Прости, - шепчет Китнисс. В её глазах я вижу ту же боль.
- Я уже говорил тебе, это не твоя вина. - Я тянусь через стол и беру Китнисс за руку. Большим пальцем глажу тыльную сторону её ладони. Китнисс накрывает мою руку своей и опускает взгляд.
Кроме того случая, когда я сидел на обломках пекарни, и Китнисс обнимала меня, мы почти не касались друг друга. Мы просто держались за руки - ничего больше. От её тёплого прикосновения бабочки порхают в животе. Я ещё могу вернуться к жизни. Зажить по-настоящему. С ней у меня это получится. Но я не уверен, чувствует ли Китнисс то же самое. Любит ли меня так, как прежде. И знает ли она, что я её люблю. Должно быть, она почувствовала мою ненависть, когда мы были в Тринадцатом. Я помню, как дрогнуло её лицо, когда я отпустил колкое замечание. Чувствует ли она, что я изменился, что я выздоровел? Что я наконец-то могу дышать: ведь она открыла мне глаза и помогла увидеть, что я упускаю?
Не знаю, как ей это объяснить. Стоит ли мне просто сказать, что я влюблён в неё? Могу ли я ей это сказать? Мне кажется, глупо говорить подобные вещи. После всего, что мы пережили, после всех невзгод, уготованных судьбой. Что она может поделать с по уши влюблённым в неё мальчишкой? Вдобавок ко всему я не знаю, что она чувствует ко мне. Вдруг моё признание разрушит ту непрочную связь, которая установилась между нами сейчас? Эту некрепкую дружбу. Нет, уж лучше я приберегу свою откровенность на потом.
Мы сидим в таком положении - Китнисс смотрит на наши руки, а я - на неё - около пяти минут. Потом я отнимаю руку и возвращаюсь к работе. Символ Сойки-пересмешницы со стрелой в клюве. Витиеватым почерком пишу под рисунком: «Книга памяти».
Мы работаем в тишине около часа. Китнисс пишет - я делаю набросок сойки. Китнисс наливает нам чай и, вернувшись, смотрит на рисунок поверх моего плеча.
- Очень красиво, - говорит она. От моего слуха не ускользает скрытая за таким простым предложением боль. Я вдруг чувствую это непреодолимое желание увидеть на лице Китнисс улыбку, вновь заставить её смеяться.
- Что мы будем делать дальше, милочка? - произношу я с деланным капитолийским акцентом.
Работает. Китнисс смеётся.
- Заткнись! - Она хлопает меня по плечу и отпрыгивает в сторону, когда я, коротко вскрикнув, пытаюсь схватить её за руку. Встав со стула, я бросаюсь за ней вдогонку. Китнисс перебегает на противоположную сторону - стол оказывается между нами. Она останавливается, с вызовом ожидая, чтобы я побежал за ней. Мы движемся вокруг стола в подобии танца. Я чувствую себя живым. Вот, что она делает со мной: заставляет позабыть о боли и снова почувствовать себя ребёнком.
Догнать её у меня не получается: Китнисс слишком быстрая. Так что мне приходится перехитрить её. Она мечется туда-сюда возле стула. Я вдруг разворачиваюсь и в два шага достигаю её. Китнисс замечает моё движение, но слишком поздно. В следующий миг я оказываюсь рядом с ней и обвиваю руками.
- Поймал.
- Поймал, - отзывается Китнисс и тут же застывает в моих руках. Я чувствую, как напрягаются её мышцы, и сразу же её отпускаю. Китнисс делает пару шагов назад.
- Прости, - шепчет она. В последнее время я слышу это слово слишком часто.
Разворачиваюсь, иду на кухню и крепко ухватываюсь за крышку стола двумя руками. Костяшки пальцев белеют. Голос в голове говорит, что она больше меня не любит. Не хочет, чтобы я прикасался к ней. Другой же голос твердит, что этого не может быть. Мы целых пять минут держались за руки. Голоса сливаются, и совсем скоро у меня начинается приступ, сопровождаемый блестящими воспоминаниями. Я как всегда не различаю, где правда, а где ложь. Как будто в голове туман, мысли подёрнуты дымкой. Я отпускаю крышку стола и падаю на пол. Смутно слышу крик - перед глазами мелькает. Приближаются шаги. Чья-то пара рук поднимает меня с пола и куда-то несёт. Ничего не различая, я начинаю кричать и метаться.
- Убирайся! Отпусти меня!
- Дай ему морфлинг, - командует мужской голос.
- Я... не знаю как.
- Ну же, Китнисс, ты уже делала это раньше, а теперь что?! - В его голосе столько злости, что моя паника только усиливается, хотя я даже не знаю причины этой паники. Открыв глаза, вижу лицо. В следующее мгновенье в мою руку втыкается игла. Девушка передо мной такая красивая. Почему она исчезает? Жёлтые точки, от которых всё плывёт перед глазами, увеличиваются и чернеют до тех пор, пока всё вокруг не погружается во тьму.
Прежде, чем я обретаю способность ощущать окружающий мир - слышу песню.
«И любовь вернётся к тебе»
Когда я открываю глаза, понимаю, что лежу в своей постели. Китнисс сидит в кресле рядом с кроватью и поёт мягким голосом. Заметив, что я проснулся, она склоняется надо мной и убирает прядь волос со лба.
- Привет, - тихо произносит она. - Рада снова видеть твои глаза.
Услышав, что она повторяет мои слова, я улыбаюсь.
- Я сказал тебе так же, когда мы в первый раз были на Играх. Правда или ложь? - спрашиваю я.
- Правда, - отвечает Китнисс. - Это было после пира. Мирта ранила меня, затем я отключилась. Ты перевязал мне голову и всё время заботился.
- Только потому, что ты спасла мне жизнь.
Китнисс пожимает плечами.
- Что произошло? - спрашиваю я спустя минуту молчания.
- Точно не знаю. У тебя был приступ. Сильный.
- Сколько я был в отключке?
- Я вколола тебе морфлинг и дала чуть-чуть успокоительного сиропа. Ты проспал несколько часов.
Постепенно вспоминаю события этого утра и то, как Китнисс замерла в моих руках перед тем, как случился приступ. Я смотрю на неё, потом отворачиваю голову и устремляю взгляд в потолок.
- Я не понимаю тебя, Китнисс, - говорю я. - Но знаешь что? Я не хотел бы жить вечно. Однако пока живу, я хочу жить по-настоящему.
- Что ты имеешь в виду? - Голос Китнисс понижается до шёпота.
- Я имею в виду, что хочу знать, где правда, и избегать лжи, - отвечаю я, опять повернувшись к ней и глядя в глаза.
- Чего ты от меня хочешь, а? - Она вскакивает с кресла, испепеляя меня яростным взглядом. - Я не умею жить по-настоящему, Пит! Я не умею жить. Она мертва, и это меня убивает! Убивает!
Китнисс начинает плакать и убегает прочь. Она несётся вниз по лестнице и вылетает из дома.
- Вот опять, Пит, ты опять куда-то спешишь, - говорит Хеймитч тем же вечером. Китнисс не вернулась обратно, поэтому мы сидим за ужином вдвоём. Тушёное мясо белки, картошка и грибы с луком. Я добавил красное вино и шалфей. На вкус - неплохо, но даже хорошая еда не может скрасить моё паршивое состояние. Как будто я разрушил всё, чего мы достигли только потому, что я не смог примириться с её бездействием и тем, что она отвернулась от меня.
- Она напугана, - говорит Хеймитч. - Напугана, потому что любовь сильно ранит.
- Любить кого-то, значит постоянно испытывать боль, - говорю я. - Это слова Прим. Она так сказала, когда мы были в Тринадцатом.
- Она была мудрой девочкой.
- Ещё она сказала, что это и величайшее в мире счастье, - продолжаю я, вспоминая наш разговор. - Я думал, что она ошибается, а оказалось, что нет. Любовь ранит, но это единственная вещь, которая придаёт жизни смысл. Мы должны бороться ради неё.
- Не думаю, что у Китнисс достаточно сил, чтобы бороться, - отвечает Хеймитч.
- У неё хватит сил, - возражаю я. - Просто, как ты и говорил, у неё депрессия. Но она сильная, она выкарабкается и вернётся к жизни. У меня хороший настрой.
Хеймитч хмуро глядит на меня, будто не согласен.
- Что ты собираешься делать? - бурчит он. - Ты тешишь себя пустыми надеждами.
- Разумеется, - отвечаю я. - Зато ты у нас здраво мыслишь. И смотри-ка, как ты в этом деле преуспел! - Я киваю на бутылку белого в его руке. - Попробуй найти себе более достойное занятие, Хеймитч. Заведи домашнее животное.
- Домашнее животное! - хохочет Хеймитч. - Ты сошёл с ума.
- Я беспокоюсь за неё, - говорю я. - Как думаешь, где она?
- Где-нибудь в шкафу, - отвечает Хеймитч. - Так она обычно пряталась в Тринадцатом и в Капитолие.
- Я присмотрю за ней, - бросаю я, встаю со стула и выхожу из кухни.
- Не самая блестящая идея, - говорит Хеймитч мне вслед, но я пропускаю его замечание мимо ушей.
Обыскивая дом Китнисс от подвала до чердака, я заглядываю в каждый шкаф. Открыв огромный гардероб в одной из спален, я замечаю, как колышутся длинные пальто. Одним плавным движением я отодвигаю вешалки и нахожу её. Китнисс свернулась в клубочек, обняв ноги руками и уткнувшись лицом в колени.
- Китнисс, - шепчу я, сажусь на колени и опускаю руку на её плечо. Никакой реакции. - Китнисс, пожалуйста, выйди из шкафа.
Она качает головой с явным намерением не двигаться с места. Но меня это нисколько не устраивает, поэтому я беру её на руки и вытаскиваю из кучи одежды. Потом опускаюсь на пол и крепко прижимаю Китнисс к себе.
- Прости, но я не собираюсь просто сидеть и смотреть, как ты остаток жизни прячешься ото всех, забившись в шкаф, - говорю я.
Китнисс не отвечает, но из рук не вырывается, так что я повторяю всё то, что делал на пляже после нападения соек-говорунов. Медленно укачиваю её и шепчу, что всё будет хорошо. Что больше никто не причинит Прим вреда.
- Теперь она в безопасности, - шепчу я. Пока слова срываются с губ, я осознаю, что плачу. В этих словах слишком много боли: в них заключается правда, но эта правда невыносима. - Прости, Китнисс. Прости за то, что её больше нет. Она ушла, но она теперь в безопасности, слышишь? С ней больше ничего не случится.
Китнисс начинает дрожать. Её руки поднимаются, обвивают мою шею, и она прижимается лицом к моей груди.
- Прости, - повторяю я.
- Ты не виноват, - шепчет она в ответ.
Не знаю, сколько мы сидим, вот так прижавшись друг другу, но когда я поднимаюсь - чувствую, как всё тело затекло.
Вместе мы спускаемся на кухню и выпиваем по чашечке горячего шоколада. Допив остатки, я выглядываю в окно и замечаю, что уже стемнело.
- Я устал. Пойду домой.
Китнисс кивает и тоже выглядывает в окно.
- Кажется, будет гроза, - говорит она.
- Спокойной ночи. До завтра.
- До завтра.
Молния бьёт в дерево в полночь, и я точно знаю, что не успею добраться до него вовремя. Китнисс стоит у дерева. Я должен её спасти. Мой крик утопает в звуках грома, когда я зову её. Следующий раскат похож на взрыв. Открываю глаза и сажусь. Поначалу я не понимаю, в чём дело, но потом разум подсказывает мне, что это был сон. Я в своей кровати в Деревне победителей, где нет никаких раскатов грома, и Дерева молний тоже нет. В доказательство моей неправоты яркая вспышка озаряет небо, затем следует грохот. Гремит гром. Я поднимаюсь с постели и подхожу к открытому окну. Китнисс была права: началась гроза. Я вижу, как ветви деревьев раскачиваются под натиском ветра. Гром грохочет и рычит, а молния всё так же освещает небо. Несмотря на то, что при воспоминании об арене я испытываю страх, погода снаружи меня привлекает. Для начала мая на улице не так уж холодно. Я спускаюсь по лестнице, не переодевшись, в шортах и лёгкой рубашке. Быстро обуваюсь, заметив за собой, что спешу оказаться снаружи. Иногда в четырёх стенах бывает очень душно.
Я иду к небольшому фонтанчику, который располагается через дорогу от дома Китнисс, чтобы посмотреть на сверкающие молнии. Зрелище пугающее, но притягательное. Природа живёт своей жизнью. Человек никак не может остановить молнии, и мысль о том, что подобное явление природы способно в мгновенье ока забрать мою жизнь, звучит в моей голове весьма заманчиво. Но в то же время энергия, с которой бушует непогода, заставляет меня почувствовать себя живым.
Я стою в тишине и гляжу в небо.
- Не спится? - Я замираю, услышав голос Китнисс, но не подпрыгиваю от неожиданности. Она появляется справа; её маленькая фигурка облачена в халат. Китнисс обхватывает себя руками, в этот момент она выглядит такой уязвимой, что мне снова хочется укрыть её в своих объятиях. Но события сегодняшнего дня не позволяют мне этого сделать.
- Я от грома проснулся, - качаю головой я. - А ты?
- Кошмары, - шепчет она. - Я говорила, что будет гроза.
Опять сверкает молния, за ней следуют раскаты грома, и мы с Китнисс замираем, затаив дыхание.
- Как громко, - говорит она.
- Изумительно, - отзываюсь я. Где-то вдалеке молния бьёт в дерево и оно загорается, в отличие от того, которое было на арене - на нём не оставалось и царапинки. Воспоминания тянутся друг за другом, и я думаю об обещании Китнисс, данном перед тем, как мы расстались у дерева.
- Сколько время? - спрашиваю я у неё.
Она, нахмурившись, смотрит на меня.
- Не знаю. За полночь, наверное.
- Ты слегка опоздала, - говорю я с улыбкой.
Её хмурый вид сходит с лица, когда она понимает значение моих слов.
- Знаю, - шепчет Китнисс. - Я задержалась.
- Я тоже, - говорю я и, достав руку из кармана, неуверенно тянусь к ней. Китнисс тут же берёт меня за руку, и я вздыхаю от знакомого чувства, которое испытываю, когда наши пальцы переплетаются. - Я рад, что ты здесь.
- Я тоже, - повторяет Китнисс мои слова.
Мы стоим в ночной тишине и держимся за руки. Сейчас этого достаточно. Но потом начинается дождь. Причём начинается не постепенно, а разу льёт как из ведра. Мы тут же промокаем до нитки. Китнисс тянет меня за руку, и мы убегаем от проливного дождя. Оказавшись дома у Китнисс, мы останавливаемся в зале. С нас обоих стекает вода. При виде наших мокрых лиц, Китнисс начинает хохотать, и я присоединяюсь к ней.
- Прости, - выдавливает Китнисс в перерывах между безудержным смехом, - но ты похож на промокшего щенка.
Она пальцами расчёсывает мои волосы, и капельки воды разлетаются в разные стороны.
- Я принесу полотенце, - говорит Китнисс и уходит наверх.
Я же иду на кухню, чтобы поставить чайник. Мне нужно что-нибудь, чтобы согреться. Ночь вроде была тёплой, но из-за дождя я весь продрог. Снимаю с себя рубашку и встаю поближе к плите, чтобы согреться.
Услышав её шаги на лестнице, я поворачиваюсь к двери. Китнисс появляется секундой позже, одетая в сухую пижаму, с полотенцем и рубашкой в руках. Она застывает на пороге, окинув взглядом мою обнажённую грудь. Я опускаю взгляд и смотрю на себя: ровный, плоский живот, бледная кожа, на животе и на груди проглядываются мышцы, но за что сразу цепляется взгляд, - это шрамы. Я внезапно чувствую стыд оттого, что стою перед Китнисс вот так, наполовину раздетый. Я никогда не был блюстителем нравов, и мне всё равно, что Китнисс смотрит на меня, но из-за шрамов я чувствую себя неуверенно. Опускаю левую руку, чтобы прикрыть бок и перевожу взгляд на Китнисс. Она всё ещё глядит на меня во все глаза, но потом, наверно, приходит в себя. Её лицо становится красным как помидор; Китнисс отрывистыми шагами входит в кухню.
- Э-э... вот полотенце. - Она быстро отдаёт мне полотенце и хватает две чашки, чтобы сделать чай, потом понимает, что рубашка всё ещё у неё, и краска на её щеках становится ещё гуще. - И рубашка, - говорит Китнисс и протягивает её мне.
Я забываю про шрамы и с улыбкой дразню:
- Ты хочешь, чтобы я надел рубашку?
- Да, - немедленно отвечает Китнисс, но потом добавляет: - Просто я не хочу, чтобы ты замёрз.
Я насухо вытираюсь полотенцем, стаскиваю с себя мокрую обувь и влажные шорты. Потом надеваю рубашку. Размер мужской.
- Откуда она у тебя?
- Это рубашка Цинны, - отвечает Китнисс и протягивает мне чашку. - Давай разведем огонь в камине, - предлагает она. - Хоть немного согреемся.
Китнисс приносит хворостинки и бумагу, пока я выстраиваю в очаге поленья. Забираю у Китнисс принесённые ею предметы и подсовываю в аккуратную пирамиду. Потом спичкой поджигаю бумагу. Пламя перепрыгивает на веточки, и вскоре огонь разгорается вовсю.
- Ты всё так же в этом очень хорош, - говорит Китнисс, присаживаясь на корточки рядом со мной. Я сажусь на ковёр и обхватываю руками тёплую чашку. Китнисс стаскивает с дивана одеяло и подушки, укрывает одеялом наши ноги и усаживается рядом. Она слегка дрожит, и мне вновь хочется обнять её, но я не решаюсь. «Позволь ей взять инициативу», - говорю я себе.
- На первых Играх ты тоже очень быстро развёл огонь, - вспоминает Китнисс. - Это было нечто.
- Огонь был нам нужен, - говорю я. - Ведь ты очень быстро отстреливала дичь.
- А ты помнишь ту странную птицу? - спрашивает Китнисс.
- Грусёнка? - уточняю я. - Они были похожи на индюшек, да?
- Да, Рута узнала их. Такие птицы водятся у неё дома. Наверное, в Одиннадцатом их много.
Мы молчим какое-то время: смотрим на огонь и слушаем шум дождя. Ко мне приходит ещё одно воспоминание.
- Тогда, в пещере, мы тоже слушали дождь. Я думал, что он никогда не закончится.
Китнисс поворачивается и смотрит на меня.
- Знаешь, что меня волнует, - говорит она. - Как-то ты сказал, что после того, как всё закончится, мы с Хеймитчем будем сидеть у огня и травить байки о Голодных Играх. Именно этим мы сейчас и занимаемся.
Вспомнив об этом, я смеюсь.
- Я сейчас же приведу Хеймитча! - восклицаю я и уже собираюсь встать.
- Нет! - вскрикивает Китнисс и берёт меня за руку. Я смотрю на неё и невольно улыбаюсь, заметив на её лице выражение, близкое к ужасу. Она всё ещё сжимает мою руку своими двумя. Китнисс тоже это замечает и одной рукой перекидывает мою руку себе на плечи. - Он же, наверно, уже спит, - говорит Китнисс, пока я устраиваюсь поудобнее.
- Ты права, - отвечаю я, хотя и не верю, что это правда. - Пусть отдыхает.
- Он не молодеет, - отмечает Китнисс и опускает голову мне на плечо. Я бездумно вожу пальцами по её руке, вырисовывая узоры.
- Да. Ему надо перестать пить и, наконец, взять себя в руки.
- Он должен жить по-настоящему, - говорит Китнисс - я смеюсь. - Пит, прости за вчерашнее утро. - Её голос теперь понижается до шёпота - его почти заглушает шум дождя. - Мне просто... мне страшно.
- Это нормально, - говорю я. - Бояться - это нормально. Но это же не значит, что ты должна бездельничать и прятаться в шкафах. Бояться взяться за какое-нибудь дело - тоже естественно.
Китнисс мычит в ответ - она засыпает. Я осторожно ложусь, опустив голову на подушку, которую Китнисс взяла с дивана. Сама же она кладёт голову мне на грудь, туда, где ей и положено быть. Китнисс обнимает меня одной рукой и прижимается ко мне. Я чувствую каждый дюйм её тела через ткань пижамы. И мне становится так же уютно, как дома.
Мы засыпаем, укрывшись одеялом. Дождь всё льёт, буря бушует. Но сегодня мы в полной безопасности.
В моём сне мы, держась за руки, идём по полю. Солнце сияет высоко в небе. Это прекрасный день. Прим, улыбаясь, бежит рядом с нами. Потом она останавливается, заводит руки за спину, расставив локти, и поднимается на носочки. Словно птичка, собирающаяся взлететь.