28. Эпилог.
Они играют на Луговине. Наши дети. Уиллоу кружится в танце; её длинные тёмные волосы развеваются в такт её движений. Рай пытается повторить за ней, но ему не хватает её лёгкости и грации. Они вместе смеются, когда он шлёпается на землю. Уиллоу помогает ему подняться и взъерошивает его светлые кудряшки. Рай подбирает что-то с земли и бежит к нам.
— Мамочка, мамочка! — кричит он. — Посмотри, что я нашёл!
Китнисс протягивает к нему руки, готовая поймать. Рай кидается ей в объятия. В его маленьком кулачке зажат жёлтый одуванчик.
— Какой красивый, — улыбается Китнисс.
— Это тебе, — говорит он, и его лицо озаряется гордостью. Китнисс берёт цветок и вплетает стебелёк в волосы.
— Спасибо, — отвечает она и крепко его обнимает.
Рай обнимает её в ответ, но тут же вырывается, норовя улизнуть.
— Я хочу догнать Уиллоу, — бросает он и уносится прочь за своей старшей сестрой, которая всё ещё пляшет на траве. Китнисс улыбается и переводит на меня взгляд.
— Своей находчивостью в выборе подарков он весь в отца.
— Не представляю, о чём ты, — дразню её я, потом мягко целую в губы, и мы вновь принимаемся наблюдать за тем, как Рай пытается поймать Уиллоу. Быстро добежав до дуба, растущего посреди поляны, она умело забирается на дерево. Это у неё, конечно, от матери.
Они оба прекрасны. Я ещё никого никогда так не любил — за исключением Китнисс — как люблю их. Наших детей.
Китнисс очень долго сопротивлялась, не хотела заводить детей. А я всё твердил о том, сколько счастья они могут нам принести. Что она просто рождена для того, чтобы стать матерью. Что дети — это чудо, и ничего плохого в этом нет. На протяжении всех жарких ночей, что у нас были, я продолжал убеждать её в том, что она невероятная, удивительная, что она заслуживает лучшего, и я хочу ей дать всё это и даже больше. Она не верила мне. Да что там говорить, её до сих пор одолевают сомнения.
Энни с малышом и миссис Эвердин навестили нас спустя четыре месяца после рождения Фина. Когда Китнисс взяла малыша на руки, я понял и совершенно убедился в том, что она предназначена для этого. Китнисс хорошо смотрелась бы в роли матери. Чтобы ещё больше убедиться в этом, мне нужно было лишь вспомнить о том, как она заботилась о Руте и Прим. Эти мысли подталкивали меня к разговору с Китнисс. Но тщетно. Она сказала, что ей страшно — ведь и Рута, и Прим умерли.
— Всё, что в моей жизни есть хорошего, я теряю, — сказала она после того, как гости вернулись в Четвёртый.
— У тебя есть я.
— Я знаю, — ответила она и заключила меня в объятия. — Но я каждый день боюсь потерять тебя.
— Ты не потеряешь.
Тем же вечером я сделал ей предложение. На этот раз по-настоящему. Подкрепляя и запечатывая тем самым своё обещание. Она сказала «да».
Пару недель спустя мы поженились, проведя свадебный обряд с поджариванием хлебца у нас дома. Хлеб с изюмом и орехами мы испекли вместе, разожгли огонь — тоже. Про церемонию мы никому ничего не говорили до тех пор, пока всё не завершилось. Хеймитч очень рассердился на нас за то, что его не посвятили. Но мы с Китнисс успели вдоволь насладиться вниманием окружающих. Мы хотели, чтобы такое важное событие было только нашим.
После этого жизнь пошла своим чередом. Пекарню восстановили. Я стал работать вместе с Гарретом и Делли. Китнисс снова взяла в руки лук, а Хеймитч со своими-то гусями погряз в заботах. Мы зажили тихо и мирно.
Шли годы. А я всё настаивал на том, что Китнисс была бы прекрасной матерью. Эти попытки стоили мне пятнадцати лет. Я уже потерял было надежду и забросил свои уговоры, но вот однажды она вернулась с охоты и сказала, что тоже этого хочет.
— Пит, — произнесла она с таким серьёзным выражением лица, что в голове тут же пронеслась тысяча плохих мыслей.
— Что случилось? — спросил я.
— Ты уже давно не заводишь тему о детях, — ответила она.
Я подошёл к столу, рядом с которым стояла Китнисс. Она вытаскивала из мешка подстреленную дичь. Я обнял её.
— Давно, — тихо произнёс я.
Её голос понизился до шёпота.
— Может, нам стоит попробовать?
— Ты серьёзно? — спросил я, хотя знал, что шутить она бы не стала. — Я имею в виду, ты готова?
Она кивнула, но спрятала лицо в складках моей рубашки.
— Китнисс, — прошептал я. — Мы не обязаны делать это только потому, что этого хочу я. Я был бы рад, если бы ты хотела того же.
— Я хочу, — сказала она. — По крайней мере, я так думаю. И хочу попробовать до того, как передумаю.
Я не был в восторге от того, как она это преподнесла, однако мы пришли к соглашению. Я примирился со всеми вытекающими из этого соглашения сожалениями, которые я мог бы постичь в последующие дни. Спустя примерно месяц после нашего разговора Китнисс забеременела. Мы почуяли что-то неладное потому, что у Китнисс участились кошмары, и доктор заподозрил беременность. После обследования он заключил, что она действительно ждёт ребёнка. В тот момент вся краска сошла с её лица. Она упала в обморок, а когда пришла в себя, была на грани панической атаки. Я был так зол на себя за то, что верил, что с ней всё будет в порядке, полагал, что это была хорошая идея. Физически беременность прошла вполне хорошо. Морально же Китнисс едва справлялась. Она так боялась того, что готовит будущее, ночами она будила меня по четыре-пять раз из-за кошмаров. Таких тяжёлых дней она не переживала с тех пор, как мы только-только вернулись в Двенадцатый после войны.
Когда Уиллоу появилась на свет, мы обо всём этом забыли. Она была просто чудо. Во всех отношениях. Восхитительная, прекрасная. С тёмными огненными волосами и такими голубыми глазами, блестящими, точно сапфиры. Это был просто идеальный ребёнок, с ней было очень легко. Много не капризничала, хорошо кушала и быстро росла. После рождения дочери Китнисс словно вернулась к жизни. И доказала, что я не ошибся на её счёт. Она любящая и заботливая мать, одним словом, такая, какой я её представлял.
По-настоящему нас изумил Хеймитч. Поначалу ни я, ни Китнисс особо не волновались о том, что он будет находиться рядом с нашей дочерью в нетрезвом состоянии. Но потом немного погодя после её рождения, Китнисс разругалась с ним в пух и прах. Она сказала, что на порог дома его не пустит, если он выпьет хоть каплю.
— Узнаю, что ты пил, — пригрозила она, — и близко тебя к ней не подпущу.
И он бросил пить. Потому что любил Уиллоу так же сильно, как любили её мы. Между ними установилась прочная связь. Он мог бы нянчиться с малышкой, чтобы мы хоть изредка проводили время вместе. Но даже когда мы оставались одни, он всё равно приходил к нам. Первым словом у Уиллоу было: «хэй-хэй». К досадному разочарованию Китнисс и превеликой радости Хеймитча. Он светился от счастья и гордости, когда услышал это. Уиллоу и Хеймитч до сих пор не разлей вода. Когда она пошла в школу, ему приходилось тяжелее, чем нам.
Когда Уиллоу было полтора года и она только-только начала ходить, Китнисс сказала, что хочет, чтобы у её дочери был братик или сестрёнка. Вторая беременность была лишь вопросом времени. На этот раз ей было гораздо проще, несмотря на то, что её всё ещё беспокоили кошмары. На протяжении всей беременности она очень много спала. Гораздо чаще и дольше, чем когда она носила Уиллоу. Доктор сказал, что это абсолютно нормально и причин для беспокойства нет.
Первое, что я заметил, когда увидел нашего новорождённого сына, — это его глаза. Точно такие же, как у его матери. Неописуемо красивые. Идея назвать мальчика Райем принадлежала Китнисс. Она предложила назвать нашего сына в честь моего брата.
Райю сейчас три года, Уиллоу — пять. В этом году она пошла в школу, где узнала о Голодных Играх. Начались вопросы: ведь она знает, что её родители являются частью этой жуткой истории. И эти вопросы расстроили Китнисс.
— Всё будет хорошо, — сказал я ей, когда Уиллоу спросила об Играх в первый раз. — Мы есть друг у друга. У нас есть книга. У нас получится объяснить им всё, так, чтобы они поняли и стали храбрее.
Китнисс согласно кивнула, однако мои слова не подействовали на неё, потому что той же ночью она вскочила с постели, крича от ужаса, перебудив заодно детей. Закончилось всё тем, что мне пришлось успокаивать всех троих.
Но сегодня прекрасный летний день. Над нами не нависают тени. Это воскресенье мы проводим в семейном кругу. Решив устроить пикник, мы выбрались на Луговину. Звали с собой Хеймитча, однако, несмотря на то, что ему только перевалило за шестьдесят, он отказался:
— Я уже слишком стар для таких похождений.
— Не говори ерунды, — ответила Китнисс. — Пойдём с нами.
Он не двинулся с места, и это обеспокоило нас обоих.
Сейчас, когда Уиллоу и Рай резвятся на полянке, Китнисс возвращается к теме:
— Я переживаю за Хеймитча, — говорит она. — Он не так стар, как говорит. Но в последние несколько недель он сам не свой.
— Да, — вздыхаю я. — Я тоже заметил. Может, стоит позвать доктора?
— Хеймитч не захочет, — уверенно говорит Китнисс.
— Может и так, но ведь это нас не остановит, — отвечаю я.
Когда день клонится к вечеру, мы возвращаемся в Деревню победителей. Рай уснул у меня на руках. Уиллоу идёт, держа маму за руку. Китнисс показывает ей растения, попадающиеся на пути, и рассказывает какие из них пригодны для еды, а какие — для медицины.
— Я покажу тебе их в книге, — говорит она.
— Ура! Сегодня? Когда придём домой? — воодушевлённо спрашивает Уиллоу.
— Нет, не сегодня, — отвечает Китнисс. — Уже поздно. Вам уже пора в постель.
Мы возвращаемся домой и укладываем детей спать. Китнисс поёт им колыбельную.
Глазки устали. Ты их закрой.
Буду хранить я твой покой.
Все беды и боли ночь унесет.
Растает туман, когда солнце взойдет.
Тут ласковый ветер. Тут травы, как пух.
И шелест ракиты ласкает твой слух.
Пусть снятся тебе расчудесные сны,
Пусть вестником счастья станут они.
— Я люблю тебя, — говорит она.
— И я люблю тебя, мамочка, — шепчет Уиллоу и обвивает свои маленькие ручки вокруг шеи Китнисс.
Я целую её на ночь — дочка и мне повторяет те же слова.
— Я люблю тебя, папочка.
— И я тебя, красавица, — говорю я и глажу её мягкую щёчку. — А теперь спи. Мы будем охранять твой сон.
— И звёзды тоже? — спрашивает Уиллоу.
— И звёзды, — тихо отвечаю я.
— Хорошо, — шепчет она и закрывает глаза. Её ручонки смыкаются вокруг плюшевого зверька, которого подарил Хеймитч на её первый день рождения.
Рай уже спит, но я всё равно целую его в лоб.
— Спи, малыш. Взойдёт солнце, и ты снова будешь радовать всех своим смехом.
Мы спускаемся вниз, Китнисс заваривает чай и протягивает мне горячую кружку.
— Сегодня был прекрасный день, — говорит она, когда мы усаживаемся на диван. Я киваю — чай мы пьём в тишине. Китнисс сегодня выглядит неотразимо, впрочем, как и всегда. Покончив с чаем, я ставлю наши кружки на стол. Потом притягиваю Китнисс к себе и целую её в губы. Мы забываем обо всём на свете в жарком поцелуе. Наши языки сплетаются, поглаживая, выискивая. Поцелуй становится более глубоким, когда Китнисс перебирается ко мне на колени. Мои руки блуждают по её спине, сминая в лёгкие складки тонкую ткань её летнего платья.
Чтобы снять его, много времени не требуется. Я чувствую, как Китнисс прижимается ко мне обнажённым телом. Осторожно накрываю ладонями её грудь и провожу пальцами по соскам, отчего Китнисс извивается у меня на коленях. Она отрывается от моих губ и начинает осыпать поцелуями лицо, шею. Шепчет, что любит и хочет меня. Её дыхание щекочет моё ухо, и это практически доводит меня до грани. Потому что я тоже люблю её и тоже хочу. Взяв Китнисс на руки, я несу её наверх.
Стараюсь идти как можно тише, чтобы не разбудить детей, однако мне никогда не удавалось ступать мягко. Очутившись в спальне, мы снимаем остатки ненужной одежды. Я укладываю Китнисс на постель и гляжу на неё, упиваясь красотой, поглаживаю, покрываю её тело поцелуями до тех пор, пока она не содрогается от наслаждения. На её губах появляется довольная улыбка. Тем не менее, немного погодя, она притягивает меня к себе, позволяя мне войти.
Меня никогда не перестанет очаровывать такая близость. В Китнисс столько тепла. Как же она хороша! Мы двигаемся в унисон, выстраивая лестницу к той самой вершине, где весь мир взрывается, ослепляя светом, где все звёзды разом срываются с неба только для того, чтобы снова взлететь и вернуться на свои места.
А пока они возвращаются, мы с Китнисс, стиснув друг друга в крепких объятиях, спускаемся с небес на землю.
— Я люблю тебя, — шепчет мне Китнисс. — Люблю так сильно, что иногда даже становится больно. Но это приятная боль.
— Я не хочу, чтобы тебе было больно, — тихим голосом отвечаю я и, скатившись с неё, по обыкновению обвиваю её руками. Китнисс прижимается к моей груди и слушает биение сердца.
— Порой я не верю, что ты всё-таки вернулся ко мне, — произносит Китнисс.
— Но я вернулся, — отвечаю я, поглаживая её волосы. — Раз и навсегда.
Вскоре мы засыпаем, и ни один кошмар не тревожит наш покой.
В один прекрасный летний денёк в конце августа я возвращаюсь домой после долгого и утомительного рабочего дня. Последние двадцать лет дела пекарни продвигаются хорошо. Из нас с Гарретом получилась отличная команда. Делли показала, чего стоит: она стала хорошим специалистом по продажам, так что наш бизнес по-прежнему процветает. Она даже наняла двух сотрудников. Между ней и Гарретом возникла любовь, и вот уже как пятнадцать лет они состоят в браке. Его сыновья уже выросли. Один из них вернулся в Десятый, другой же — работает с нами в пекарне. У Делли с Гарретом родились две девочки: старшей сейчас десять лет, младшей — восемь.
Сегодня был трудный день, и я рад наконец оказаться дома. Хеймитч играет с Райем и Уиллоу. Увидев меня, оба стремглав мчатся ко мне, протянув руки, и кричат:
— Папа! Папа!
Я раскрываю объятия и ловлю обоих. Потом целую в макушки и ерошу волосы Райя.
— Ну, чем сегодня занимались? — спрашиваю я.
Оба начинают тараторить.
— Хеймитч показал мне, как скормить червей гусям! — кричит Уиллоу.
— Я сегодня иглал с Хеймитчем! — воодушевлённо восклицает Рай.
— Да что ты? Во что вы играли? А ты, Уиллоу, надеюсь, ты была осторожна.
— Ну конечно, — смеётся она.
— Где ваша мама? — спрашиваю я, с улыбкой глядя на их радостные лица.
— Дома, — говорит Уллоу. — Она спит.
— Спит? Что это с ней? — обращаюсь я к идущему навстречу Хеймитчу.
— Ну, мама устала, — говорит Рай, найдя единственное разумное объяснение.
— Хеймитч? — спрашиваю я.
— Китнисс попросила меня присмотреть за детьми, пока она спит, — отвечает тот. — Не понимаю, что тут такого.
— Да ты вообще о многом не задумываешься, — слегка раздражённо бросаю я. — Китнисс, спящая средь бела дня, — это странно. Ты знаешь, что она никогда так не делает. Схожу посмотрю. — Я отдаю Райя Хеймитчу и иду в дом.
Китнисс спит в нашей постели. Её волосы разбросаны по подушке. Лицо бледное, но не болезненное. Я слегка трясу её за плечо.
— Китнисс, — приглушённым голосом говорю я, — проснись.
Она открывает глаза — взгляд фокусируется на мне.
— Привет. Уже вернулся. Ты сегодня рано.
— Не рано. Я бы даже сказал, поздно. Уже седьмой час. Сколько ты спала?
Китнисс резко замирает.
— Как седьмой час? Ты смеёшься? Почему Хеймитч не разбудил меня?
— Ты же знаешь Хеймитча, — говорю я. — Когда он с детьми — часов не наблюдает. Почему ты в постели?
Китнисс запускает в волосы пятерню и зевает.
— Просто я очень устала. Сама не знаю почему. — Она закидывает руки мне на шею, тянет к себе и шепчет: — Давай немного поваляемся.
Я заползаю на кровать и охотно опускаю голову на грудь Китнисс.
— Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашиваю я.
— Да, — говорит она, зарывшись пальцами в мои волосы. — Только я как будто совсем не отдыхала. Наверно, это потому, что долго спала.
— Во сколько ты легла?
— Около двух.
— Китнисс, — я поднимаю голову и смотрю на неё, — это ненормально. Так долго спала ты только тогда, когда была беременна Райем.
Её глаза округляются.
— Что? — спрашиваю я.
— У меня задержка, — отвечает она. — За всю жизнь у меня было только две задержки. Уиллоу и Рай.
— Да нет же, — ошеломлённо говорю я. — Ты уверена?
— Уверена. — Мы оба садимся на кровати. — Я сделаю тест.
Китнисс поднимается, идёт в ванную и, порывшись в ящике, находит тест на беременность. Проделав всё необходимое, она выходит, и мы, усевшись на край кровати и взявшись за руки, принимаемся ждать. Китнисс выглядит и вполовину не такой напуганной, как это было первые два раза.
— Как ощущения? — интересуюсь я. — Ты не нервничаешь?
— Всё в порядке, — ободряюще отвечает Китнисс.
По истечении минуты тест показывает то, что мы и так уже знаем. У нас будет третий ребёнок. Я внимательно смотрю на лицо жены, пытаясь понять, как она восприняла эту новость. Она продолжает смотреть на полоску, но на её лице медленно, очень медленно появляется улыбка.
— Ещё один ребёнок, — говорит она. Я заключаю её в объятия. Китнисс прижимается ко мне, но потом отстраняется и со слезами смотрит мне в глаза. — Ещё один ребёнок, Пит.
Я не спеша вытираю слезинку, скатившуюся по её щеке, и киваю. Китнисс вдруг начинает смеяться сквозь слёзы.
— Видел бы ты себя сейчас. Я ещё не встречала человека с таким ошарашенным видом. Ты что, не хочешь ребёнка?
— Не хочу? — я невольно улыбаюсь, не закончив вопрос. Поднявшись с кровати, я кружу Китнисс по комнате. — Третий ребёнок! — кричу я, переполняясь счастьем от такого неожиданного подарка и от реакции Китнисс. Остановившись, я горячо целую её и крепко обнимаю. — Я люблю тебя, Китнисс. И не могу дождаться, когда родится малыш.
— Я и не думала, что это ещё возможно, — говорит Китнисс. — Так неожиданно.
— Невозможно уголь превратить в жемчуг. И тем не менее…
Через два дня мы слышим заключение доктора: Китнисс уже на пятой неделе. Доктор сказал, что таблетки, которые Китнисс принимала, эффективны не на все сто процентов. Что ж, очевидно, так и есть.
Рай и Уиллоу на седьмом небе от счастья, когда мы рассказываем им радостную новость.
— Я хочу младшего блатика, — говорит Рай.
Китнисс улыбается сыну и сажает к себе на колени.
— Мы ещё не знаем. Может, это будет девочка.
— Да, девочка. Я хочу, чтобы была девочка, — выпаливает Уиллоу.
— Нет! — кричит Рай, метнув на сестру взгляд. — Я хочу блатика!
— Ты даже правильно сказать не можешь, — замечает Уиллоу. — Надо говорить: братик.
— Я так и сказал, — возражает Рай.
— Не ссорьтесь, — говорю я. — Ваша мама права, мы не можем знать, кто это будет. Пусть будет сюрприз. А пока мы можем начать увлекательную игру с именами.
Эта игра продолжается все оставшиеся восемь месяцев. Предложения поступают самые разнообразные: они принимаются и отклоняются. Мы вместе смеёмся над нелепыми именами. Целыми неделями обсуждаем один вариант, чтобы в итоге отмести и его. Детям нравится играть так же, как и нам. Третью беременность Китнисс переносит гораздо лучше, чем первые две. Тоже участвует в спорах с детьми по поводу имени малыша. Однажды, обнаружив всех троих в гостиной в разгаре яростного спора, я жалею о том, что вообще подкинул такую идею. Но потом я напоминаю себе, что есть игры гораздо хуже этой.