Сойка-пересмешница - Пит Мелларк.

Ярко-жёлтая краска на холсте служит мне напоминанием о том дне, проведённом в тренировочном центре перед Квартальной Бойней. Мы тогда вместе с Аной и Марсоном разрисовали Китнисс под стать одуванчиковому полю. Кстати, в нашей книге памяти им обоим тоже нашлось место. На той же странице, рядом с их изображениями, я нарисовал букет цветов с учётом предпочтений обоих трибутов: я использовал те же формы лепестков, какие рисовали морфлингисты, выбрал мягкие, бархатистые цвета, которые им так нравились. Сегодня я снова рисую одуванчики. Эта идея пришла мне в голову благодаря той прекрасной вещи, которую Китнисс сказала сегодня утром. Что я стал для неё надеждой. Я не думал, не ожидал такого. Но от этого я более чем счастлив. Потому что мы готовы отправиться в самое захватывающее путешествие. Прожить жизнь вместе, ступая по нашему пути. Я — её надежда, она — мой мир. Мы вновь обрели друг друга. А ведь этого могло и не случиться. За то короткое время, что мы прожили, мы успели несчётное количество раз оказаться на грани, когда могли потерять друг друга. Мы едва не умерли, мы чуть всё не потеряли. Но теперь это позади.

      Китнисс входит в комнату и протягивает мне чашку чая.

      — Какая красота, — говорит она, заглядывая мне через плечо.

      — Я ещё не закончил, — отвечаю я, откладываю в сторону кисть и ставлю чашку на стол. Теперь мои руки абсолютно свободны, чтобы обнять мою девочку. — Чем займёшься? — спрашиваю я у неё.

      — Ничем, — говорит Китнисс. — Останусь здесь с тобой, если ты не против.

      — Ещё бы я был против, — бросаю я и целую её в пухленькие губы.

      Она усаживается в большое кресло — я продолжаю работу. Китнисс клонит в сон, и, когда она засыпает, я разрисовываю её разноцветными красками наподобие своего собственного цветочного поля. Её сонное лицо выглядит вполне довольным, молодым — от одного только вида дух захватывает. Сейчас я осознаю, насколько меня утешает её красота. Чем дольше я рисую, тем вернее убеждаюсь в том, что я могу это сделать. Что я могу жить, занимаясь любимым делом. Пока она рядом со мной — мне подвластно всё. Я могу открыть пекарню вместе с Делли и Гарретом. Мы с Китнисс можем пожениться. Завести детей. Вырастить их такими же сильными и самоотверженными. В конце концов, мы можем жить счастливо.

      Неделю спустя мы с Китнисс идём в городской временный Дом Правосудия, чтобы я подписал нужные бумаги. Пекарня будет построена на прежнем месте. Само здание практически ничем не будет отличаться от старого. Пекарня и прилежащая к ней земля принадлежат мне, поэтому у меня есть полное право решать, как будет выглядеть здание. Гаррет и Делли являются моими партнёрами и официально — сотрудниками. Название я оставил то же: «Пекарня Мелларков». Делли будет стоять за прилавком. У неё уже есть пара замечательных идей, как обустроить магазин: она предложила поставить в зал несколько столиков со стульями и кофе-машину, чтобы посетители могли занять себя чашечкой кофе в ожидании заказа. Или просто сделать короткий перерыв, чтобы отвлечься от работы. Мы с Гарретом установили график: он работает до обеда, пока его дети в школе, а я беру на себя большую часть утренних заказов. Это и к лучшему, потому что с самого раннего утра Китнисс пропадает на охоте.

      Всё идёт так хорошо — кажется, что это счастливый конец ужасной истории. Делли больше всех взволнована и огорчена тем, что пекарня откроется, по меньшей мере, через два месяца, и только тогда мы сможем приступить к делу. Однако она не сидит сложа руки, а занимается приготовлениями: заказывает украшения и сортирует посуду, привезённую из Капитолия.

      Эффи присылает пару словечек о том, как она рада, что я открываю пекарню.

      Во второй половине июля из Дистрикта-4 приходят два письма. Одно из них адресовано Китнисс (оно пришло от её матери), другое же, в котором я узнаю почерк Энни, прислано нам обоим. Я открываю письмо — из конверта выпадает фотография. На ней изображена улыбающаяся Энни с розоволицым мальчиком на руках. Я наклоняюсь, чтобы поднять фотографию, и внимательнее изучаю её.

      — Китнисс! — зову я. — Иди-ка сюда!

      Китнисс бегом спускается по лестнице и вбегает в комнату, одетая в оранжевое платье, в котором она выглядит сегодня особенно чудесно.

      — Какой милый, — тихо произносит она, взяв у меня фотографию. — Как его зовут?

      Я пробегаю взглядом письмо.

      — Фин, — говорю я. — Она назвала его Фин.

      — Фин, — повторяет Китнисс и проводит большим пальцем по лицу малыша. — Звучит красиво.

      — На Финника похож, да? Цвет глаз такой же.

      — Как и у Энни, — отвечает Китнисс. — Но ты прав. Он похож на отца. Потрясающе.

      — Не могу поверить, что он не увидел это чудо, — говорю я, думая о нашем друге и союзнике, который когда-то спас мне жизнь. Спас нас обоих.

      — Мне тоже не верится, — шепчет Китнисс и прижимается лицом к моему плечу. Я обнимаю её одной рукой, собираясь перечитать письмо Энни, на этот раз более внимательно.

      — Она счастлива, — говорю я и читаю вслух. — «Я безумно по нему скучаю, благо Фин мне его напоминает. Ему всего день отроду, но я уже чувствую его поддержку. Роды прошли хорошо. Рядом со мной были Эмили и опытная акушерка. Мне, к счастью, не пришлось ехать в больницу: терпеть их не могу. И я не хотела, чтобы мой сын появился на свет в больничной палате. Надеюсь, вы как-нибудь навестите нас. Или, может быть, когда Фин немного подрастёт, мы сами к вам приедем вместе с Эмили».

      — Мы не сможем приехать к ней, — говорит Китнисс. — Мне нельзя покидать дистрикт.

      — Думаю, она об этом не знала. Но, может, нам удастся отозвать это решение. Угрозы для страны ты не представляешь: этот запрет ни к чему.

      — Не знаю. По-моему, я не готова покинуть дистрикт.

      — Это необязательно, — отвечаю я. — Они могут подождать пару месяцев, а потом приехать, как и предложила Энни.

      Мы идём на кухню, где Китнисс открывает книгу памяти, чтобы поместить фотографию. Я усаживаюсь за стол и наблюдаю за ней, пока она с нарочитой осторожностью прикрепляет фотографию к листу бумаги, будто обращается с собственным малышом.

      — Когда-нибудь ты станешь прекрасной матерью, — говорю я.

      Китнисс качает головой.

      — Я не собираюсь заводить детей.

      Я слегка озадачен таким заявлением.

      — Никогда?

      Она смотрит мне в глаза и вновь качает головой.

      — Никогда.

      — Почему?

      — Потому что я не могу так рисковать, Пит, — отвечает она с неожиданным безумным блеском в глазах. — Я не могу позволить любить кого-то ещё. Я и так с тобой всем рискую. Мне кажется, что если я позволю себе какое-нибудь удовольствие, то тут же его лишусь — вот чего я боюсь.

      — Ты всё ещё веришь, что любить кого-то — значит испытывать боль? — спрашиваю я.

      — Дело не в том, верю я или нет, — говорит Китнисс. — Я знаю, что это правда. Я потеряла сестру, потеряла папу, да что уж там говорить, матери я тоже лишилась. И остальные: друзья, люди, которые были мне небезразличны. — Она смотрит на фотографию в книге и шёпотом прибавляет: — Финник.

      Я подхожу ближе к ней.

      — Твоя сестра говорила мне, что любовь может ранить, но ещё любовь — это величайшее в мире счастье. Это её слова, — говорю я и притягиваю Китнисс к себе, заставляя подняться со стула. — Она права. И даже больше, любовь — и есть жизненная цель. Ты просто не можешь жить, не любя и не чувствуя любовь в ответ. — После недолгой паузы, обдумав то, что хочу сказать, я продолжаю. — Послушай, Китнисс. Я понимаю, что ты во мне нуждаешься, и это до смерти пугает тебя, но от этого твоя жизнь становится более значимой.

      — Верно. Но на большее я не способна, — говорит Китнисс. — Я не могу иметь детей. Не могу.

      — Нам всего по восемнадцать. Мы молоды. Всё равно об этом ещё рано думать, — отвечаю я. — Однако я от своего не отступлюсь.

      — Что ты имеешь в виду? — смутившись, спрашивает Китнисс.

      — Я не собираюсь принуждать тебя. Никогда. Но я сделаю так, что ты изменишь своё решение. Потому что быть матерью это твоё призвание. И когда придёт время, ты великолепно справишься с этой ролью, и мы будем очень счастливы.

      — Прекрати давить на меня, — злобно бросает Китнисс и пытается вырваться из объятий. В ответ я ещё крепче прижимаю её к себе.

      — Я не давлю на тебя, — мягко произношу я. — А просто говорю то, что есть. Я тебя не отпущу.

      Недолго сопротивляясь, Китнисс всё-таки сдаётся, и опускает голову мне на грудь.

      — Пит, мне страшно, — шепчет она.

      — Чего ты так боишься? — спрашиваю я и приподнимаю её подбородок, чтобы взглянуть в серые глаза.

      — Я боюсь потерять себя, — тихо отвечает Китнисс. — Я боюсь потерять себя в тебе.

      Некоторое время я думаю над её словами, а потом улыбаюсь.

      — Не бойся. Я найду тебя снова.

      Чувствую мягкое прикосновение её губ.

      — Ладно, — отвечает Китнисс, и её дыхание разбивается о мои губы.

      — Всё на своих местах, — говорю я. — Ты не должна бояться, Китнисс. Если к тебе когда-нибудь вернётся страх — просто обними меня, и он отступит. Со мной ты в безопасности.

      — Откуда ты берёшь все эти красивые слова? — спрашивает Китнисс.

      — Наверно, ты во мне их пробуждаешь, — шёпотом отвечаю я.

      Она смотрит на меня и прижимается губами.

      — Спасибо.

      — Тебе спасибо, — говорю я. — За то, что ты такая, какая есть. За то, что ты удивительная.

      — Удивительная, — с лёгкой усмешкой повторяет Китнисс. — Я до сих пор не понимаю, что ты во мне нашёл.

      — Разумеется, не понимаешь. Потому что ты до сих пор не имеешь ни малейшего представления, какое влияние ты оказываешь на людей.

      Я припадаю к её губам, и мы сливаемся в медленном и долгом поцелуе. Китнисс полностью открыта передо мной. То, что я могу вот так обнимать и целовать её, до сих пор кажется мне невероятным. Спустя довольно долгий промежуток времени, мы отстраняемся друг от друга, пытаясь отдышаться.

      — Я должна тебе кое-что сказать, — подаёт голос Китнисс. — Раз уж мы затронули эту тему… — Она высвобождается из объятий, и я замечаю на её щеках румянец. — Я говорила о нас с доктором Аврелием.

      — Да? — Я знаю, что Китнисс звонит доктору примерно раз в неделю, и меня нисколько не удивляет тот факт, что они обсуждали нашу жизнь.

      — Он кое-что мне прислал, — продолжает Китнисс — при этом краска на её щеках сгущается. — Это что-то вроде противозачаточных таблеток.

      — Противозачаточных? — переспрашиваю я, не сразу сообразив, о чём разговор. Но потом я понимаю. — О… — выдавливаю я, не зная, что ещё сказать. Чувствую, как и к моим щекам приливает кровь. — Хорошо. Мм… да, да. Хорошо.

      Внезапно Китнисс разражается смехом.

      — Я-то думала, что это я не в меру стыдлива, — хохочет она и берёт меня за руку. — Пойдём, я обещала Хеймитчу, что мы пообедаем вместе. А после я тебе кое-что покажу.

      После непродолжительного обеда с Хеймитчем, который оказался слишком пьяным, чтобы составить приятную компанию, мы с Китнисс возвращаемся обратно.

      — Не хочу сидеть дома, — говорит она по дороге домой.

      — А что хочешь? Может, погуляем? — спрашиваю я.

      — Нет, этого мало, — отвечает она. — Хочу ненадолго уйти.

      Я слегка обеспокоенно смотрю на неё.

      — Куда?

      — В лес. Я недавно заказала палатку и походные матрасы — их доставили вчера. Мы можем уйти на пару дней.

      — Мы? — переспрашиваю я, с облегчением подумав о том, что я тоже вхожу в её планы.

      Китнисс тепло мне улыбается.

      — Конечно. А ты что думал?

      — Я уж подумал, ты бросишь меня, — робко говорю я.

      — Я хочу, чтобы ты пошёл. Конечно, если ты тоже хочешь, — произносит она слегка застенчиво.

      — Ещё бы, — улыбаюсь я. — Будет о чём вспомнить.

      — Хм… — бормочет Китнисс. — Смена обстановки пойдёт на пользу. Будет весело.

      — Уверен, так и будет, — отвечаю я. — Когда ты хочешь пойти и на сколько?

      — Может, сегодня? Если мы сейчас всё соберём и выдвинемся немедленно, то успеем до темноты.

      — До темноты? Ты уже присмотрела местечко?

      — Да. Пробудем там пару дней. Ты не против?

      — Шутишь. Лето, лес, мы с тобой вдвоём и никакого выпивохи-Хеймитча? Да это же просто рай, — радостно говорю я. — Уже пакую вещи.

      Сложив одежду в сумку, Китнисс собирает рюкзак с едой. Сырные булочки, фрукты и бутылка апельсинового сока.

      — Этого, конечно, недостаточно, но я буду охотиться. Так что не пропадём. Ну что, готов? — спрашивает Китнисс.

      Выдвигаемся мы после полудня. Китнисс всегда берёт с собой лук, даже если не собирается охотиться. Это скорее ради безопасности, учитывая, что мы уже имели дело с дикой собакой. Сегодня Китнисс ведёт меня через Шлак и Луговину. В лес мы попадаем прямо оттуда.

      — Раньше я пользовалась этой дорогой, — говорит она. — Тогда ещё отец был жив. Я покажу тебе кое-что, что принадлежало только нам.

      — Часто ты охотилась с отцом? — интересуюсь я.

      — Да. Он научил меня всему, что я должна была знать. Благодаря ему я набралась опыта. — Какое-то время Китнисс молча плетётся по тропинке. — Иногда я так сильно скучаю по нему, что становится больно. Его больше шести лет как не стало, а я всё думаю: пройдёт ли это?

      — Ты скучаешь по нему так же сильно, как и шесть лет назад? — спрашиваю я, думая о своём отце и о том, как меня самого гложет тоска. И правда, пройдёт ли это?

      — Теперь я уже не так часто думаю о нём, — признаётся Китнисс. — Наверно, со временем всё проходит. Но когда я всё же думаю о нём, боль становится вполне ощутимой.

      Мы бродим по лесу в течение двух часов, и всё это время Китнисс говорит о своём папе.

      — Ещё он научил меня плавать. Мы как раз туда и идём. К озеру.

      — Хорошая идея, — отвечаю я. — Я бы хотел научиться плавать.

      — Я уже показывала тебе, как правильно. На прошлой арене, помнишь? — говорит Китнисс. — Вот и пришли.

      Озеро оказывается удивительно прекрасным местом. Небо отражается в воде глубоким голубым цветом; само озеро окружено деревьями, листва которых пестрит разнообразными оттенками зелёного. По другую сторону озера возвышаются горы. Воздух наполнен ожиданием тёплого дня. На деревьях поют птицы. Это место, оно превосходно.

      — Невероятно, — выдыхаю я. — Я обязательно должен нарисовать это место. Хорошо, что я прихватил с собой блокнот с карандашами.

      Здесь же, на берегу, располагается небольшой домик.

      — Гляди-ка, — говорю я, указывая в сторону домика. — Мы можем спать там, а не в палатке.

      Но Китнисс качает головой.

      — Гейл собирал здесь беженцев из Двенадцатого. Теперь это место значит не то, что прежде, — объясняет Китнисс. — Люди были так напуганы… с ними и Прим.

      Я окидываю взглядом домик, потом смотрю на Китнисс.

      — Может, отойдём немного влево. Тогда дом окажется вне поля зрения, — предлагаю я. — Сегодня тепло: необязательно спать в доме — достаточно палатки. Будет обидно, если такой прекрасный день омрачится плохими воспоминаниями.

      — От них никуда не денешься, — возражает Китнисс.

      — Я знаю, но зачем усложнять себе жизнь? Идём. — Я беру её за руку и примерно милю веду вдоль берега озера, потом мы останавливаемся на небольшой лужайке.

      — Отсюда легко подобраться к воде, — говорит Китнисс. — Мы можем закончить обучение. На тебе тогда был надувной пояс, так что не считается.

      Я качаю головой.

      — Не припоминаю такого, — говорю я, сосредоточенно пытаясь вспомнить запись, на которой Китнисс учила меня плавать.

      Она берёт меня за руку и слегка сжимает ладонь.

      — Ничего. У нас будет что вспомнить. И это будут хорошие воспоминания.

      Китнисс стаскивает оранжевое платье, снимает обувь и остаётся в одном белом белье.

      — Давай за мной! — кричит она и сигает в воду. — Здесь мелко — не утонешь.

      Я следую её примеру: раздеваюсь до трусов и опускаюсь в воду, не без труда, конечно. Левой ногой я ничего не чувствую, поэтому мне нелегко найти опору, зато, кажется, все ощущения теперь сконцентрированы на правой стороне. Чувство это очень странное.

      Китнисс подплывает ко мне и обнимает за талию. Я приподнимаю её, притягиваю к своей груди и убираю с лица налипшие мокрые волосы.

      — Мы снова приступим к урокам, — говорит Китнисс. — Будет весело!

      Она показывает, как удержаться на плаву. Я пробую плыть, не касаясь ступнями дна, и между тем радуюсь прохладной бодрящей воде, пришедшейся очень кстати в этот жаркий летний день. Китнисс упрекает меня в том, что я не принимаю урок всерьёз.

      — Кому какая разница? — выкрикиваю я и брызгаю в неё водой. — У меня же есть ты.

      — Ты так думаешь? — игриво улыбаясь, спрашивает Китнисс. — Ошибаешься. Попробуй догони!

      Она ныряет под воду и уносится прочь с такой скоростью, с какой плавал, наверно, один только Финник. Я пытаюсь догнать её, временами даже стараюсь плыть, но мне до Китнисс в этом умении ещё далеко. В конце концов, я возвращаюсь на мелководье.

      — Китнисс! — зову я. — Я сдаюсь, ты победила! Вернись ко мне!

      Она тут же разворачивается и буквально через минуту уже стоит рядом со мной.

      — Я всегда возвращаюсь к тебе, — мягко произносит она мне на ухо, но в следующую секунду хватает меня за руку и пытается потопить, я тяну её за собой; брызги летят во все стороны. Спустя несколько минут борьбы, я держу её в таком положении, в котором она не может двигаться. Мы оба смеёмся так громко, что даже птицы улетают с насиженных мест.

      — Пойдём перекусим, — предлагаю я, подхватив её на руки.

      Я выношу Китнисс из воды и опускаюсь на заранее расстеленное нами одеяло. Мы долго сидим плечом к плечу, в тишине наблюдая закат. Захватывающее зрелище.

      — Теперь я абсолютно уверена, что знаю, почему тебе так нравится оранжевый цвет. Он очень красивый, — говорит Китнисс, положив голову мне на плечо.

      — Когда я тебе об этом сказал? — спрашиваю я. — В поезде?

      — Да, во время Тура победителей, — отвечает Китнисс. — Ты помнишь закат, который мы смотрели на крыше Тренировочного центра?

      — Да, — шепчу я, поглаживая её волосы. — Но этот мне нравится гораздо больше.

      — Это потому что завтра никому не придётся давать интервью, — улыбается Китнисс.

      — И это тоже, — соглашаюсь я. — Давай поедим — я проголодался.

      Я нарезаю яблоко дольками, а Китнисс достаёт сырную булочку.

      — М-м, — протягивает она, чуть не проглотив булочку целиком. — Мне всегда будет мало.

      — Вот и хорошо, — отвечаю я. — Потому что я никогда не прекращу их печь.

      Яблоки и булочки мы заедаем остатками вчерашнего рагу. Набив животы до отвала, любуемся звёздами, которые уже зажглись в сумеречном небе. Китнисс указывает наверх.

      — У каждой из них своё место на небе.

      — Поверить не могу, что ты всё ещё помнишь, — говорю я.

      — Конечно, помню. Уже стемнело. Давай разведём костёр.

      Собрав дрова и хворост, мы выстраиваем «домик» для костра. Когда языки пламени охватывают поленья, мы отсаживаемся и наблюдаем. Китнисс наклоняется ко мне и мягко целует.

      — Это был чудесный день, — шепчет она.

      — Ты больше не злишься на меня за то, что я наговорил сегодня утром? — спрашиваю я.

      Слегка нахмурившись, Китнисс перефразирует:

      — Ладно, чудесной была вторая половина дня.

      — А будет ещё лучше. — Я придвигаю её ближе к себе и целую в ответ.

      Я втягиваю в рот её нижнюю губу. Поглаживаю по спине.

      Её руки блуждают по моей спине, плечам, груди. Она отстраняется от меня и мягко отталкивает, чтобы я откинулся на одеяло. Китнисс не спеша снимает одежду, и я с восхищением смотрю на её обнажённое тело. Она стягивает с меня трусы, оставляя нагим. На краткий миг её взгляд задерживается на мне, затем Китнисс принимается осыпать поцелуями мою грудь, мою шею, мои шрамы. Я целую её в ответ, наслаждаясь, упиваясь её прекрасным ликом. Обхватив ладонями и массируя её грудь.

      — Ты такая красивая, — говорю я, усаживаю её сверху и целую в губы.

      Китнисс смотрит мне в глаза. Наши тела прочно сплетены. Всё, что я чувствую, всё, что я вижу, — это она. Этот мягкий серебристый блеск в её глазах заставляет меня желать большего: быть ещё ближе, чувствовать ярче, любить крепче.

      — Китнисс, — шепчу я. Ощущаю какое-то шевеление, и вдруг чувствую на себе её руку. Китнисс придвигается ближе и медленно опускается. Приятное тепло и ощущение этой близости не передать словами. Оно превосходит все ожидания.

      Я смотрю на неё, и внезапно мной овладевает беспокойство, потому что лицо Китнисс слегка исказилось от боли.

      — Ты в порядке? — шепчу я. — Я не хочу причинить тебе боль.

      Я приподнимаю её за бёдра, медленно выхожу из неё и переворачиваюсь. Теперь Китнисс лежит на спине, тяжело дыша.

      — Всё хорошо, — шепчет она в ответ, — продолжай, — и притянув к себе, открывается мне.

      Вот оно, место, где наша любовь достигает апогея, где мы источаем эту любовь. На поляне рядом с озером. Наши судьбы навек связаны с этим местом. Как и с другой поляной, с другим озером, с тем моментом, когда мы достали ягоды и выбрали друг друга. Мы выбираем друг друга и сейчас.

      — На свете нет никого дороже тебя, — шепчу я ей на ухо.

      — Это хорошо, — отрывисто отвечает Китнисс.

      Вместе мы достигаем пика. Звёзды рассыпаются на миллионы цветных осколков, и только потом мы возвращаемся на землю. Мы замираем в объятиях друг друга, боясь пошевелиться. Лишь бы только не спугнуть этот волшебный момент.
Настало время и ей признать это.

      — Ты любишь меня. Правда или ложь? — шепчу я.

      И она отвечает мне:

      — Правда.