26. Мое наследие.
Мы больше не одни, потому что теперь мы есть друг у друга. И я знаю, что Китнисс любит меня, хотя она никогда не говорила об этом. Я уверен, что это правда, даже если закрыть глаза на вчерашние события. Она не оттолкнула меня. Это та самая истина, которая прячется в глубинах моей души. Бежит по венам, пробирает до костей. Я люблю её, а она любит меня. Наступит день, когда она тоже об этом скажет. Когда я закрываю глаза — воссоздаю в памяти её прикосновения: руки гладят спину, грудь, следуя рельефу шрамов, в то время, как мы прижимаемся друг к другу в долгом поцелуе. Я с каким-то восхищением отношусь к тому, что она находится в моих объятиях.
За завтраком Китнисс сидит прямо напротив меня. Я смотрю на неё. Лёгкая улыбка играет на её губах: Китнисс всё ещё думает о гусях Хеймитча. Она листает книгу памяти в поисках страниц, которые она хочет показать Эффи.
Из кабинета раздаётся телефонный звонок, и я иду, чтобы ответить. Судя по голосу, Хеймитч пребывает в более или менее вменяемом состоянии.
— Ну как она? — интересуется он.
— Уже всё хорошо, — отвечаю я. — Мы поговорили вчера и всё уладили. Иногда полезно высказаться.
— По части разговоров ты у нас мастер. — говорит Хеймитч. — Эффи звонила, она уже едет. Поезд прибывает в полдень. Вы пойдёте встречать?
— Конечно пойдём.
За полчаса до прибытия поезда Китнисс, Хеймитч и я выходим из Деревни победителей и направляемся к железнодорожной станции. Нам нужно пройти через площадь, которая, можно сказать, пустует с тех пор, как я был здесь в первый раз. От развалин не осталось и следа. Всё очищено и готово к восстановлению. Я вспоминаю о предложении доктора Аврелия и вздыхаю. Могу ли я быть частью этого возрождения? Восстановить пекарню и возобновить работу? Могу ли стать пекарем, как мой отец? Здесь, в Дистрикте-12, во мне нуждаются. Требуется всё больше людей, которые имеют кулинарные способности, или те, у кого есть склонность к медицине. Из Тринадцатого домой вернулось несколько сотен жителей. Все дома в Деревне победителей теперь заняты, за исключением старого дома Китнисс. Но скоро и туда кого-нибудь поселят. Пока же там остановится Эффи. В дистрикте нет гостиницы, жильё Хеймитча — не вариант, и я не хочу, чтобы Эффи жила с нами, потому что неизвестно, как на Китнисс будет действовать её присутствие.
Остальная часть населения проживает в аварийных зданиях — строительное дело не стоит на месте. Дома реконструируют, теперь они становятся ещё лучше и больше. Все шахты закрыты: они слишком опасны, к тому же правительство нашло хорошую альтернативу источнику энергии. Солнце, ветер, море — по всей видимости, то, что нам было так нужно, всё время находилось у нас под носом. Мы просто должны найти способ использовать эту энергию, направив её на наши печи, нагреватели и электрические предметы. К счастью, земля носит таких гениев, как Бити, которые без труда справляются с подобными задачами.
В начале мая из Капитолия доставили рабочие машины. Одну их часть направили на постройку завода по изготовлению медикаментов. Другую — на работу с землёй. Они засевают зерновые культуры. Вся идея состоит в том, чтобы каждый дистрикт жил своей жизнью, обособленно. Это, как и новый метод получения энергии, — очень полезно для окружающей среды, а следовательно, и для нас. Мы начали более трепетно относиться к природным ресурсам. Теперь мы задумываемся о будущем, чтобы сохранить планету для следующих поколений. Эта мысль, эти незначительные вещи наполняют меня чувством надежды. Надежды на то, что мы справились, выиграли этот бой и что жизнь станет лучше.
Поезд приходит вовремя: ведь у Эффи всё по расписанию. Как только она ступает на платформу, я тут же узнаю её. Наша бывшая сопровождающая нисколько не изменилась. На голове у неё всё тот же золотистый парик, в котором она была при нашей последней встрече. Кожаные сапоги на высоком каблуке и облегающее розовое платье. Стоит Эффи увидеть нас, как она тут же расплывается в улыбке и машет нам рукой.
— Здравствуйте! Вы себе не представляете, как я рада вас видеть! — восклицает она, поочерёдно обнимает нас с Китнисс и целует в щёки. Хеймитч обходится коротким кивком.
— Где гуси? — спрашивает он.
— В специально отведённом для животных вагоне. Они там, в хвосте состава, — отвечает Эффи. — К счастью, между прочим. Потому что запашок от них тот ещё. — Она произносит это с таким видом, как будто сама мысль содержать домашних животных кажется ей отвратительной. Хеймитч бредёт в конец поезда, а Эффи переходит к расспросам о том, как мы поживаем.
— Большое спасибо за платок, — благодарит её Китнисс за подарок, увиливая от ответа.
— Да, разве не прелесть? — сияя всем своим существом, осведомляется Эффи. — Это натуральная пашмина. Очень дорогая и весьма редкая вещь.
Эффи опускает взгляд на наши переплетённые пальцы и смотрит на нас глазами, полными слёз.
— Вам хорошо вместе?
К моему облегчению Китнисс кивает и улыбается Эффи, которая схватив её за свободную руку, принимается изучать жемчужину на кольце.
— Всё-таки подарил! — выдыхает она.
— Да, на день рождения, — говорю я. — Нам хорошо настолько, насколько это возможно. Тяжело выносить потери, но мы есть друг у друга. И с нами Хеймитч.
— Хеймитч, — бормочет Эффи. — Как же.
— Может, пойдём домой? — предлагает Китнисс. — Еда стынет.
— Пойдём, пойдём скорее! — произносит Эффи. — Я с удовольствием посмотрю, как вы устроились. Хеймитч сказал, что вы теперь живёте вместе. В твоём доме, Китнисс?
— Нет, у Пита, — отвечает та и выглядывает из-за плеча Эффи. Хеймитч идёт к нам с большой клеткой, в которой сидят четыре гуся.
— Там ещё одна такая, и гусей столько же, — говорит он. — Пойду найду тачку.
— Я помогу, — вызываюсь я, забираю у Хеймитча клетку, и он идёт за другой.
— Может вызвать вам машину? — обращаюсь я к дамам.
— Лучше пешком, — отвечает Китнисс.
— Да, но Эффи…
— Я пройдусь, — говорит та. — Я тут не только, чтобы навестить вас, знаете ли. Мне нужно сделать отчёт о том, как тут продвигаются дела, поэтому пойдём пешком. Я мельком посмотрю, что да как. Они ещё хотят прислать операторов. Скорее всего завтра.
При упоминании камер Китнисс вся напрягается.
— Никаких съёмок, — говорю я обоим.
— Нет, нет, нет! Они приедут, только чтобы заснять процесс строительства. Отдел восстановления хочет видеть материал. Кое-кто из правительственных органов тоже приедет, но им нужно заснять строительство для того, чтобы выяснить, как развивается дистрикт и что нужно для улучшения остальных округов, — объясняет Эффи, глядя на наши обеспокоенные лица. — Не переживайте, я сделаю всё возможное, чтобы вы не попали в объективы камер. По сути дела, они в Деревню победителей вообще не сунутся, потому что в этом нет надобности. Да и пробудут они здесь всего пару дней.
От её слов становится легче.
— Ладно. Хочешь, устроим экскурсию по дистрикту после обеда? — осведомляется Китнисс.
— Замечательная идея, — говорит Эффи, поглаживая её руку. — Конечно, если вы сами готовы.
Обед состоит из запечённой в духовке индюшки с картофельным гарниром и свежим салатом. Затем следует десерт в виде клубничного торта со взбитыми сливками. Пока мы едим, Эффи рассказывает новости из других дистриктов. Везде одна и та же картина. Люди разгребают завалы, расчищают улицы, заново строят дома и открывают заводы.
— Дистрикт номер два всё ещё в довольно плачевном состоянии, — рассказывает Эффи. — Сопротивление было сильным, и, как вы знаете, когда повстанцы взорвали Орех, там долгое время царил полный хаос. К счастью, туда направили какое-то военное руководство, так что дела налаживаются.
Я замечаю, как при словах Эффи Китнисс вздрагивает, и накрываю её руку своей.
— Ты в порядке? — спрашиваю я. Она кивает, но Эффи, уловив это движение, тут же продолжает:
— Твой брат там всем заправляет.
— Гейл? — спрашиваю я. Эффи кивает. — Он ей не брат, — коротко говорю я. — Я думал, мы это выяснили.
Эффи удивлённо смотрит на меня.
— Я… прошу прощения. Я думала…
— Меня бесит, что люди до сих пор верят в эту чушь, навязанную Капитолием, — со злостью бросаю я, поднимаюсь из-за стола и собираю тарелки, чтобы составить всё на стойку.
— Вряд ли многие всё ещё верят, что он её брат, если вообще верили с самого начала, — подаёт голос Хеймитч. — Да и потом, какое теперь это имеет значение?
— Большое, — отзываюсь я и ставлю тарелки на стойку с такой силой, что одна из них разбивается, отчего Эффи судорожно вдыхает. — Теперь-то вы должны понять, как это важно. По крайней мере, для меня важно знать: что правда, а что — ложь.
Китнисс поднимается со своего места, подходит ко мне и, обняв меня, говорит:
— Ты прав, это важно. Гейл никогда не был моим братом. Он был моим лучшим другом, товарищем по охоте. Когда-то даже значил для меня целый мир.
Я смотрю ей в глаза, удивлённый этим признанием.
— И я не собираюсь врать ни тебе, ни всем остальным, — продолжает Китнисс. — И о том, что я скучаю по нему — тоже. Так много всего произошло, и теперь его нет рядом. Когда я охочусь в лесу, мне становится без него тоскливо.
Она кладёт голову мне на грудь и прижимается всем телом, излучая всю боль, испытываемую ею в этот момент, так, что эта боль передаётся и мне. Я нерешительно обнимаю её в ответ.
— Всё хорошо, — шепчу я. — Конечно, ты по нему скучаешь.
— Может, и не так, как ты об этом думаешь, — отвечает Китнисс, глядя на меня.
— Честно говоря, я об этом даже не задумывался. До этого момента, — произношу я, вспоминая нашу с Гейлом последнюю встречу. «А что насчёт неё?» — спросил он так, будто совершенно безразличен к Китнисс.
— Ах, вот оно что, и что же ты думаешь теперь? — спрашивает она.
Поглаживая по щеке одной рукой, другой я заправляю прядь тёмных волос ей за ухо.
— Исходя из твоих слов, я могу решить только, что ты скучаешь по нему, потому что он твой лучший друг, — тихо говорю я. — Мне тоже плохо без моего лучшего друга.
Мы стоим в объятиях друг друга, разделяя горечь утраты, на протяжении нескольких минут. Немного странно думать так, учитывая прошлое, связывающее Китнисс и Гейла, но я верю ей и понимаю её боль. Мои мысли возвращаются к Нику. Он всегда был рядом со мной, я мог поговорить с ним о чём угодно. Он всегда мог дать совет или заставить смеяться. Мог разъяснить что-нибудь непонятное. Перед Туром победителей Ник посоветовал, чтобы я переборол себя и заговорил с Китнисс. Это воспоминание вызывает улыбку. Как же сильно я по нему скучаю. Зарывшись носом в волосы Китнисс, я беззвучно оплакиваю своего лучшего друга.
Ко мне приходит другая мысль. Ник мёртв, а Гейл-то жив. Каково должно быть Китнисс? Она потеряла так много родных ей людей. Даже сестру, которая была для неё всем. Но остались и живые. Почему они не здесь? Что Гейл делает во Втором? А её мать — в Четвёртом? В голове не укладывается, что они бросили Китнисс. Я ещё крепче обнимаю её и тихо шепчу на ухо:
— Я никогда тебя не оставлю.
— Вот чёрт! — выкрикивает Хеймитч, вскакивает с места, проносится мимо, разорвав наши с Китнисс объятия, и выбегает из дома. Мы подходим к окну и видим, как он носится по двору за гусями, которые, видимо, вырвались из заточения клетки и разбрелись по Деревне победителей. Китнисс разражается смехом.
— Хеймитч укротитель гусей, — говорит она.
— Думаю, нам стоит ему помочь, — предлагаю я.
Эффи остаётся внутри, пока мы с Китнисс помогаем Хеймитчу поймать всех гусей.
— Хеймитч, надо построить для них небольшой загон в саду, — говорит Китнисс. — В клетках им тесно. Гусям нужен простор.
Тот бормочет что-то невнятное, отчего мы с Китнисс опять смеёмся.
Поймав всех гусей, мы вчетвером прогуливаемся до городского центра. По пути к окраине мы проходим через бывший Котёл. Китнисс показывает Эффи, где раньше располагался её дом. Та что-то строчит в блокноте.
— Тебе нравится работать на этот Отдел по восстановлению? — спрашиваю я.
Она отрывается от своих записей и улыбается мне.
— Да, очень. Эта работа отличается от той, что я делала раньше.
— Эти перемены, надеюсь, к лучшему? — с каким-то предостережением в голосе произносит Китнисс.
Эффи останавливается, будто наткнувшись на невидимую преграду, прямо посреди дороги.
— Я знаю, вы думаете, что меня радовала работа сопровождающей, и знаю, как ужасали вас Игры. Мне жаль, Китнисс. Мне правда очень жаль.
Они долго испытывают друг друга взглядом, и на одну пугающую секунду мне кажется, что Китнисс вот-вот развернётся и уйдёт, но она лишь кивает головой и двигается дальше.
Мы проходим через весь Шлак и достигаем Луговины, которая превратилась в братскую могилу жителей Двенадцатого. Я был здесь пару недель назад. Меня поражают перемены: ведь на тёмной почве пробивается зелёная трава.
Китнисс, на губах которой играет счастливая улыбка, произносит:
— Снова зеленеет.
Она садится на корточки и гладит зелёный покров. — Глядите! Уже одуванчики появились. — Она указывает на небольшое растеньице, затерявшееся среди травинок. — Эти цветы обладают невероятной силой. Они прорастают каждую весну и, к тому же, способны выжить, несмотря ни на что.
— Поэтому ты так сильно их любишь? — спрашиваю я.
— Отчасти, — отвечает Китнисс, поднимается и берёт меня за руку. — Они напоминают мне тебя: ты выжил вопреки всему. И ты всегда ко мне возвращаешься.
— Но не теперь, — произношу я, поглаживая её по щеке. — Потому что отныне я буду с тобой всегда.
— Хорошо.
Хеймитч учтиво покашливает, однако, когда я поворачиваюсь к нему, то натыкаюсь на суровый взгляд.
— Вам двоим, похоже, никто не нужен, — ворчит он.
— О, Хеймитч. Оставь их. Чего ты ожидал от влюблённых подростков? — с упрёком говорит Эффи.
— Я не ожидал, что это будет так сопливо, — говорит Хеймитч и поворачивается к Китнисс. — Особенно я не ожидал этого от тебя. Куда подевалась твоя чёрствость?
Китнисс отвечает ему тем же хмурым взглядом, но ничего не говорит. Вместо этого она обращается к Эффи:
— Ну что, пора закругляться?
Эффи гостит у нас неделю. Пока в дистрикте работают капитолийские операторы, мы с Китнисс предусмотрительно не покидаем Деревню победителей. Помогаем Хеймитчу построить загон для гусей. Завтракаем, обедаем и ужинаем мы вчетвером, что, вроде как, стало привычным, хотя раньше мы это делали при несколько иных обстоятельствах. Никаких советов по поводу выживания на арене, никаких наставлений о том, как вести себя на публике в дистриктах — мы ведём обыденные беседы. Погода. Жизнь в других районах. Общие знакомые. Эффи говорит, что Энни ждёт ребёнка в начале июля. Джоанна переехала обратно в Седьмой. Мы не так уж часто слышим о ней новости, но, к счастью, стало известно, что она забыла о разногласиях с Энобарией, которая тоже перебралась в родной Второй. Каждый из нас связан со своим дистриктом, ведь это наш родной дом.
В последний день пребывания у нас Эффи мы провожаем её до железнодорожной станции, но прежде посещаем городскую площадь, и я показываю, где раньше стояла пекарня.
— Ты построишь новую? — интересуется Эффи.
— Администрация собирается поставить здесь несколько магазинов. И, скорее всего, построить пекарню, — отвечаю я. — Но я не знаю, будет ли мне там место.
— А почему нет? — говорит Эффи. — Ты ведь любишь это занятие.
— Не знаю, готов ли я, — спокойно произношу я. — Так много воспоминаний. — Я закусываю губу. Китнисс слегка сжимает мою ладонь.
— Да, да, конечно, — озабоченно говорит Эффи и кладёт руку мне на плечо. — Я всё понимаю, это причиняет боль.
После отбытия поезда мы с Китнисс возвращаемся на площадь и останавливаемся на том самом месте, где должна быть пекарня.
— О чём думаешь? — спрашивает Китнисс.
— О том, что я в долгу перед ними. Перед моей семьёй, — отвечаю я, окидывая взглядом пустую площадку.
— Но ты этого хочешь? Я понимаю, что значит быть должным кому-то. Но ты не обязан уходить в это дело с головой.
— Ты права, — говорю я. — Я к этому ещё вернусь.
— Тебя никто не принуждает дать ответ сегодня, — прибавляет Китнисс. — Давай. Пойдём домой.
На протяжении следующих недель мои мысли занимает пекарня: я взвешиваю все «за» и «против», прислушиваясь к самому себе. Какая-то часть меня хочет этого горячо и настойчиво. Тогда как другая — хочет сбежать от всего этого и где-нибудь укрыться. Давление, ответственность — не знаю, смогу ли я всё это вынести. Несколько раз у меня едва не случались срывы. Китнисс беспокоят кошмары, и она будит меня по три, а то и по четыре раза за ночь. И тогда я думаю, получится ли у меня жить в таком ритме и держать пекарню. Китнисс говорит, что я не должен делать это в одиночку, но к кому же мне обратиться? Никого больше не осталось. Мне бы пришлось учить кого-то с нуля. Но сама мысль о том, что я откажусь от семейного дела — ужасает не меньше. Пекарня — это моё наследие, на которое я вполне законно могу претендовать. Правительство восстановит пекарню, и я её приобрету, как законный владелец. Если бы нашёлся человек, который тоже хотел бы приобрести пекарню, ему бы пришлось спросить у меня, и тогда я подписал бы свой отказ. А я этого сделать не могу. Я не могу отказаться от того, что принадлежит мне.
Благодаря этим размышлениям я заработал бессонницу. Мои мучения длятся до тех пор, пока однажды мне не звонит наш новый мэр.
— Дело в том, что появился желающий из другого дистрикта, — говорит мне мэр. — У него есть опыт работы в пекарне. Я спросил, не хочет ли он перенять у вас права на пекарню, но он ответил, что не хочет работать там один. Поэтому я подумал, может, вы встретитесь с ним лично и обсудите это дело?
Делли, с которой мы пьём чай, приходит в полный восторг.
— Я могла бы работать на вас, — говорит она. — Я ведь столько всего знаю о работе в пекарне. Было бы очень здорово.
— Ты хочешь работать на меня? — переспрашиваю я. — Тебе не кажется это немного странным?
— Почему это должно казаться мне странным? Я думаю, это прекрасная идея. Да и Китнисс понравится.
— Ей будет нравиться до тех пор, пока я не прекращу вёдрами таскать домой сырные булочки, — улыбаюсь я.
Делли оказалась права. Когда Китнисс возвращается домой с охоты, я рассказываю ей о наших планах, и она со всей искренностью их одобряет.
— По крайней мере, так, вы разделите между собой тяжкий груз ответственности, — говорит Китнисс. — И ты сможешь бывать дома.
На том и порешили. Я звоню мэру и договариваюсь о встрече с человеком по имени Гаррет. Он из Дистрикта номер десять. Я беру с собой Делли, и втроём мы прекрасно проводим время за беседой. Оказывается, Гаррет привёз из Десятого двух своих сыновей — совсем ещё мальчишек. Их мать стала жертвой революции. Поэтому Гаррет оставил родной дистрикт: слишком много плохих воспоминаний. По этой же причине он не может работать в пекарне в одиночку.
— Мне нужно присматривать за детьми.
Мы договорились, что он может жить на втором этаже пекарни. Я же останусь в Деревне победителей. Несмотря на то, что к работе мы приступим ещё нескоро, я уже весь в предвкушении.
Этой ночью мне трудно уснуть. В голове крутится тысяча мыслей. Понравится ли это родителям? Согласны ли они со мной? В какой-то момент я встаю и выхожу навстречу ночному летнему воздуху. Высоко в небе сияют звёзды. Думая о том, что мои родители где-то там наверху и что они наверняка знают, как мне поступить, я пытаюсь найти ответ. Но звёзды не говорят, а лишь мерцают. Около получаса я гляжу в небо, но, в конечном итоге, сдаюсь и возвращаюсь в постель.
На верхушках гор красуются снежные шапки. Здесь холодно. Сейчас зима. Повсюду в воздухе, предвещая снегопад, собираются тяжёлые облака. Меня одолевает печаль.
— Ты должен сделать всё сам, — говорит папа. — Нас больше нет рядом.
— Но вы нужны мне, — говорю я в ответ.
— Я тебе не нужен. Ты справишься.
Я чувствую, как он исчезает в тумане, и кручусь на месте, пытаясь найти хоть кого-нибудь. Но я один.
Она приходит ко мне, появляется откуда-то из-за гор. Её руки раскинуты, как будто она готова поймать меня в свои объятия. Китнисс.
Она подходит, обвивает меня руками и прячет лицо, уткнувшись мне в шею.
— Ты нужен мне, — говорит она.
Я обнимаю её в ответ. В голове проносится мысль: всё будет хорошо. Свысока на нас светит яркий лучик солнца.
Но наступает тьма. Из тени протягиваются длинные руки и забирают её у меня. Я начинаю кричать:
— Нет, Китнисс! Останься!
Тени настигают и меня. Мессалла попадает в луч света, его тело плавится, словно воск. Переродок разрывает Финника на части. Прим пылает. А Китнисс исчезает. Я остаюсь один. Все умерли — меня снова утягивает забвение. Слишком много потеряно того, чего уже не вернуть.
— Пит. — Кто-то шепчет на ухо моё имя. — Пожалуйста, Пит, проснись. Проснись! — Её губы касаются моего уха. Это не может быть правдой, потому что, её больше нет. Это какая-то уловка.
— Пожалуйста, Пит! — снова слышу я её уже более настойчивый голос. — Это только сон. Ну проснись же!
Она трясёт меня за руки. Я распахиваю глаза и первое, что вижу, — это потолок своей собственной спальни. Задыхаясь, я сдавлено кричу от страха. Китнисс притягивает меня к себе и кладёт мою голову себе на грудь, потом вплетает пальцы в мои волосы и шепчет:
— Всё хорошо. Это неправда.
Я весь вытягиваюсь в струну от напряжения, когда Китнисс берёт мою руку и, засунув под свою футболку, прижимает к своей обнажённой коже.
— Вот так. Почувствуй. Почувствуй меня, — произносит она, ещё сильнее прижимая меня к своей груди другой рукой. — Я настоящая. Я здесь.
— Ты здесь, — шепчу я.
— Я здесь и никуда не ухожу.
— Ты исчезла. Тени забрали тебя у меня, — говорю я, губами прислонившись к её груди и всё ещё не веря в то, что она рядом со мной.
— Это был всего лишь сон, — успокаивает Китнисс. — Всё было не по-настоящему. Ты чувствуешь меня?
— Да, — мягко отзываюсь я. — Чувствую.
— Я спою тебе, — шепчет Китнисс и заводит нежную песню. Точнее, колыбельную. Ту же песню она пела для Руты.
Я слышу лишь последнюю строчку.
«Пусть вестником счастья станут они».
— Ты нужна мне, Китнисс. Обними меня, — прошу я. — Обними и не отпускай, пока не станет светло.
— Хорошо, — отвечает Китнисс и крепче прижимает меня к себе. — Я тебя не отпущу.
Утром я просыпаюсь в её объятиях. Голова по-прежнему покоится на её груди. Я поднимаю взгляд и вижу, что Китнисс уже проснулась — она задумчиво водит пальцами по моей голове.
— Привет, — говорит она. — Как ты себя чувствуешь?
— Уставшим.
— Мы можем ещё немного поваляться. Спешить ведь некуда.
— Звучит неплохо, — отвечаю я. — Прости за сегодняшнюю ночь.
— Ты не должен извиняться, Пит, — говорит Китнисс, убирая волосы с моего лица. — Ты можешь позволить себе слабость. Я тоже могу быть сильной.
— Я знаю. Я всегда это знал. Отчасти именно из-за этого я тебя и люблю.
Китнисс улыбается и наклоняется ко мне. Медленно и плавно её губы касаются моих. Я отвечаю на поцелуй, сначала нерешительно, потом с большей настойчивостью. Обхватываю Китнисс руками и прижимаю к себе. Губы приоткрываются, и наши языки встречаются, соприкасаясь совершенно лениво и нерасторопно. Она просто невероятная на вкус, а кожа такая мягкая. Мои руки блуждают по её телу, скользят под одежду и гладят нежную, повреждённую кожу. Китнисс едва слышно стонет, придавая мне храбрости двигаться дальше, изучая её тело. Её округлые ягодицы. Упругие, накаченные бёдра. Она прекрасна.
Одним плавным движением она снимает с себя ночнушку и нижнее бельё. Я заворожено исследую взглядом её обнажённое тело, каждый дюйм которого прекрасен.
— Не могу поверить, что ты позволяешь мне смотреть на тебя, — шепчу я.
— Да, — говорит Китнисс. — Наверно, теперь я не такая чистая.
Я улыбаюсь при упоминании того неловкого разговора в день парада трибутов.
— Пожалуй.
Мы опять целуемся. На этот раз долго. Целуемся поцелуем ищущим, обещающим, говорящим, что грядёт нечто большее. Мои руки гладят её тело, прикасаются к ней, нежно ласкают. Ладони накрывают её грудь — Китнисс судорожно вздыхает. Зажимаю между пальцев нежные бутоны наслаждения — она стонет мне на ухо. Я спускаюсь ниже и осторожно втягиваю в рот её сосок, медленно посасываю. Китнисс выгибает спину, вцепившись пальцами в мои волосы, и настойчиво прижимает к себе, чтобы я продолжал. Меня переполняет всеобъемлющее чувство счастья оттого, что я могу сделать ей приятно. Я хочу, чтобы она окунулась в сияние звёзд. Потому что я люблю её и хочу, чтобы она чувствовала себя любимой. Я не спеша опускаю руку между её ног.
— Всё в порядке? — шёпотом спрашиваю я.
Глаза Китнисс округляются, но она кивает в знак согласия. Постепенно изучая её тело, находя точки наслаждения, я учусь доводить её до пика, когда перед глазами открываются и звёзды, и солнце, и радуга. Мир красок, любви и чувства настолько утончённого и совершенного, что она достигает вершины, дрожа в моих объятиях.
— Я люблю тебя, Китнисс, — шепчу я ей на ухо. Она прячет лицо, уткнувшись мне в шею, а я вырисовываю узоры на её обнажённой спине.
Спустя, как мне кажется, долгое время, Китнисс отстраняется и смотрит на меня. Её глаза, как обычно, сияют серебряным блеском.
— Ты помнишь одуванчик на Луговине? — спрашивает она. Я киваю, и Китнисс берёт моё лицо в свои ладони. — Он означает не только выжить любой ценой. Он означает любовь, надежду и обещание того, что жизнь продолжается. Это ты, Пит. Ты тот, кто мне нужен. Ты мой весенний одуванчик.