9
9
Жаркое утро, бьющие через раскрытые окна палящие лучи невыносимого солнца, сухость в горле как после двух дней без воды и потная одежда, прилипшая к телу. Я стер пот со лба, вытер запотевшую ладонь о штанину и взглянул на настенные часы. Восемь утра. Ровно через час встреча с Кристианом Кавиллом и… Колдером. Чувствую, это будут самые напряженные переговоры в моей жизни, и улыбочки «восходящей звезды», его смешки и милое личико лишь усугубят их.
Неужели он согласился лишь потому, что думал, будто я тоже буду участвовать в съемках? Что ж, он, оказывается, несносный, дружелюбный прилипала, который, сдается мне, даже не думает о том, что я все еще не испытываю к нему нежных чувств.
Но стоило задуматься над этим, как в мыслях всплыла картина минувшего вечера, и мой сонный мозг, подобно проектору, отобразил ее так, что она теперь была у меня перед глазами. Колдер, тьма, бирюзовый свет прожектора – причудливое, волшебное смешение трех прекрасных вещей, что привлекали мой взор. Все теми же потными руками я закрыл не менее потное, покрытое испариной лицо, словно старался стереть эту замечательную картину, но как можно избавиться от того, что высечено в памяти и залито мерцающими в ночи красками?
Колдер – прелестный парень, слишком идеальный, чтобы поверить в это, но в нем должны таиться слабости, недостатки, бреши и щели, сквозь которые разит зловоние темной жизни. Осталось лишь их найти.
– Здравствуй, Питер. Выглядишь потрясно, – льстил мне Кристиан уже на входе в свой кабинет, чем-то напоминавший мне номер японского отеля: такой же крохотный и ничем не примечательный, серый и почти безжизненный. Лишь поздравительные и похвальные грамоты, фотографии со знаменитыми актерами в золотистых рамочках и дорогая кожаная мебель не позволяли этому месту опуститься в моих глазах, а Кристиану – разочаровать меня, показав себя не только гениальным режиссером, но и безвкусным человеком.
– Здравствуйте, мистер Кавилл.
Все те же проклятые горячие лучи солнца падали точно на его массивный стол и пачки скрепленных бумаг – сценарии самопровозглашенных сценаристов. В Лос-Анджелесе у каждого второго пылился на старой полке или был заточен в душном шкафчике стола недописанный, отвергнутый или отличный сценарий, в коем никто не увидел потенциала. У каждого второго – но только не у нас с Ганном. Он был страстным любителем музыки, но не почитателем кино. В последнее время его сердце пронзали песни группы The Cranberries, сравнительно недавно прославившейся благодаря своей песне «Zombie» – крику души, призыву к власти прекратить обрывать жизни невинных ради своих политических целей:
In your head,In your head,Zombie, zombie, zombie, ei, ei.What’s in your head?In your headZombie, zombie, zombie, ei, ei, ei, oh.Ганн, бедный мой настоящий отец, трепещущий из-за своего настоящего сына. Дважды случайная жертва негодующего Бога, чей тяжелый взгляд оставил на его жизни несмываемый отпечаток. Он часто говорил о «Zombie» и его смысле, возмущался, почему люди поют эту песню с улыбками, и не мог дождаться релиза альбома No Need to Argue. Он намеревался перепеть эту песню под собственную музыку, но все не мог начать. Забывал? Едва ли. Не хотел. Он был уверен, что есть способ спасти дочь, но правительство не желает им делиться, и эта песня, быть может, напоминала ему о ненависти к политике, жестоким правителям наших жизней, которые прямо сейчас, пока вы это читаете, отдают новые приказы для наступления на мирных людей. Но зачем же он порождал в себе эту ненависть? Моральный мазохизм, беспрерывное, окрыляющее, на секунды освобождающее, опьяняющее и добровольное саморазрушение. Разве не этим я занимаюсь каждый день, но иначе?
Кристиан не спешил садиться. Размеренными шагами он кружил вокруг диванчика, на котором я решил отдохнуть и перевести дух после пешей прогулки по раскаленным улицам Лос-Анджелеса. Мой будущий режиссер, если на то будет моя воля после переговоров, был едва ли не выше Ганна. Они ровесники – им обоим по тридцать шесть, но мистер Кавилл выглядел моложе своих лет. Если бы не темная коротко стриженная бородка, я не дал бы ему больше двадцати пяти. В отличие от моего настоящего отца, он не имел выступающего горба, страсти к старым рубашкам и разодранным широким джинсам. Кристиан носил черный костюм и белую рубашку с переливающимся в свете солнца фиолетовым галстуком. Вьющиеся черные волосы касались широких плеч, большой, но прямой нос придавал его лицу серьезность, маленькие, почти азиатского разреза глаза смотрели вниз и таили в себе нетерпение.
Очевидно, Кавилл не собирался говорить со мной без него. Он не предложил мне чашечки кофе с утра или охлаждающего напитка, как это делают обычно приветливые и настроенные на долгое сотрудничество режиссеры. Он не спросил меня, как мои дела, как жизнь. Ничего человеческого, личного или приятного. Лишь сухое пожатие на входе и беглый взгляд его черных глаз, разглядеть в которых что-либо было невозможно.
В Голливуде ходили слухи о его неординарном методе работы, странном подборе актеров и спонтанном принятии решений. Я точно знал, что от этого кинотворца стоит ждать сюрпризов.
Его молчание тревожило мой пошатнувшийся со времен его звонка покой, но вместе с тем будило интерес. Во мне зародилось странное, щекочущее предчувствие, как если бы я съел вкуснейший торт, а затем узнал, что он был отравлен; как если бы я был маленькой, юркой, казалось бы, хитрой мышью, решившей отведать ароматного сыра, но в итоге попавшей из-за него в мышеловку.
Наконец в дверь постучался Колдер.
– Здравствуйте! Извините, я опоздал.
– Надо же, как ты проницателен, – съязвил я, не оборачиваясь.
Повисла недолгая тишина, прерванная натянутым смешком Кристиана и его приглашением Колдеру сесть рядышком со мной.
Я пожалел, что все это время не репетировал свое поведение рядом с ним, не готовился к его появлению, а размышлял о пустых вещах. Камнем, и не одним, свалился этот парень на мое хрупкое умиротворение. С немалыми усилиями я сдержался, чтобы сохранить невозмутимый вид и не повернуться, тем самым показав тайному врагу и по совместительству примеру для подражания беспокойство из-за его прихода.
Он сел рядом, на секунду появившись передо мной в полный рост. Я поймал себя на диком желании смотреть лишь на стопку сценариев, чудесную настольную лампу, стул или часы, висевшие прямо над рабочим местом Кристиана, к которому он и направился, важно уселся в кожаное кресло, вздохнул и сложил пальцы в замок.
Мне было интересно разглядеть Колдера, ибо за ту секунду, что он стоял передо мной в полный рост, мои глаза увидели недостаточно. Это был лишь интерес… нет, кого я пытался обмануть? То были еще одно желание, куда сильнее предыдущего, жажда, граничившая с необходимостью. Я позволил себе бросить на Колдера еще один взгляд, но сделал только хуже: теперь от моего слабого равнодушия не осталось и следа.
Я видел этого парня лишь дважды, и обе наши встречи произошли в темном клубе. Но сейчас был день, самое его жаркое начало, и весь кабинет Кристиана был залит радостным светом, окрашивающим в теплые краски все, кроме одежды Колдера: черные брюки, черную рубашку с раскрытым воротом и закатанные до локтей рукава. Выражение его лица выражало решительность. Это были его первые неожиданные переговоры. Он не выглядел тем миленьким пареньком из клуба, готовым принять мои оскорбления с улыбкой на лице. Встреть я его сначала здесь, в моей голове не зародилось бы ни одной скверной мыслишки, скрывающейся в тени благоразумия.
Сейчас я видел и его едва заметные скулы, и русые волосы почти до плеч, зачесанные назад так, что ни одна волосинка не смела осквернить его прилежный вид. Он закинул ногу на ногу и сложил покрытые венами руки на коленях. Он не предпринял ни одной попытки для того, чтобы взглянуть на меня.
– Наконец-то мы можем начать. – О Кристиан, как я тебе благодарен за то, что ты начал разговор и отчасти избавил меня от беспокоящих размышлений. Но почему же мне от этого не легче? – Два года назад вышла моя «Ода тщеславию». Вы должны были слышать об этом фильме.
– Вы бы хотели повторить успех? – спросил Колдер. Он выглядел таким ответственным, словно его брали в брокерскую контору. Так и хотелось похлопать его по плечу и сказать: «Расслабься, парень, это кино. Здесь нужно быть чуть проще, тем более что тебя персонально пригласили сниматься в кино знаменитого режиссера». Но я продолжил сидеть и упиваться чрезмерной серьезностью своего знакомого. Это даже забавляло.
– Нет, что вы, я хотел бы его раздавить новым успехом, более сокрушающим, нежели тот. Я бы хотел дать вам сразу сценарии, но в него сейчас вносятся последние правки.
«Ничего, Джонни Деппу дали роль в „Что гложет Гилберта Гейпа?“ еще до того, как сели за сценарий. Правда, мне до него еще далеко, а Колдеру – как до центральной планеты в соседней вселенной».
– Вы так уверены в том, что мы согласимся? Мне бы увидеть сценарий.
Я заметил на себе удивленный взгляд Колдера. «Что ты такое несешь? Как в таком предложении можно сомневаться?» – так и спрашивал он у меня мысленно, и я чуть не ответил ему вслух: «Это ты готов сняться в чем угодно, даже в порнофильме, потому что для тебя это шанс осуществить свою долбаную мечту».
Были времена, когда я так отчаялся, что сам думал сняться в эротических и более откровенных картинах, только бы получить деньги и выбраться из трущоб Лос-Анджелеса, где из-за пары долларов рисковал остаться инвалидом, не дойти целым до дома из школы, находившейся через дорогу, и стать свидетелем продажи подростками заполненных шприцев.
Один за другим кастинги даже в самую глупую, дешевую рекламу проваливались, и о мире хотя бы скромного кино я мог лишь мечтать или видеть его лишь во снах. Нередко долгожданные пробы начинались и тут же заканчивались выстраиванием нас, начинающих актеров, в строй. Особа, отвечавшая за кастинги, перебирала нас, как одежду на вешалках. «Нет, нет, да, нет, нет, нет, да, нет, нет, да. Остальные свободны», – говорила она без вступлений и уходила, тут же забывая лица отвергнутых. И я почти всегда входил в эту безликую группу.
Кристиан вздернул брови, хитро ухмыляясь. Я уже видел этот взгляд и знал, что сейчас на уме у режиссера денежный вопрос. Он демонстративно облизнул кончик указательного пальца, стянул с крохотной стопки два листа бумаги, секунды две побегал по ним своим томным взглядом и вручил по одному из них нам с Колдером. Я не спешил смотреть на свою бумагу, ибо знал, что там привлекательные цифры. Вместо этого я наблюдал за Колдером: бедняга, он выпучил глаза от увиденного, наверняка пытаясь понять, не показалось ли ему.
– Надеюсь, такой гонорар вас удовлетворит. – Я бы воспринял слова Кристиана как вопрос, если бы не довольство собой, слышимое по характерным ноткам его голоса.
«300 000 долларов».
Это должно было меня обрадовать, если бы не одно но:
– И все-таки мне бы хотелось взглянуть на сценарий. Такие деньги редко платят даже за главные роли.
– Да, это действительно очень много. – Колдер тряс головой, не сводя взгляда с договора. – Это моя первая роль. Не уверен, что…
– Не такая уж это и большая сумма на самом деле, – признался Кристиан. – Расценки на игру покойного Ривера Феникса, так, к слову, порой доходили до миллиона долларов… Эх, такая трагедия. Джонни пришлось несладко после его кончины, а бедный ДиКаприо, считавший Ривера своим кумиром, так и не успел с ним поболтать, увидев его лишь за день до смерти. Пусть покоится с миром. Говорят, он был борцом против издевательств над животными, вырубки лесов и вообще просто замечательным человеком, коих сейчас осталось немного. Порой смерть забирает у нас лучших, чтобы напомнить о себе другим.
«И его, кстати, убили наркотики», – с горькой иронией напомнил я себе.
Я хорошо помнил первый день после его ночной кончины. Все газеты кишели огромными заголовками, кричавшими о том, что одного из самых перспективных молодых актеров мирового уровня не стало из-за передозировки. Это был не просто тревожный звоночек для всех наркоманов, а грохочущий звон десятка колоколов. Это была драгоценная жертва, принесенная жизнью смерти, для того чтобы напомнить всем сомневающимся и лишенным страха: «Наркотики – это не кайф и даже не сломанная жизнь. Это ее полное отсутствие, без возможности возврата».
По иронии судьбы Ривер мечтал сыграть подростка-наркомана Джима Кэрролла в экранизации его же романа «Дневник баскетболиста». Но сыграет эту тяжелую роль его поклонник Леонардо ДиКаприо. По той же иронии судьбы за несколько дней до смерти Ривера утвердили на роль Артюра Рембо в «Полном затмении», и после его внезапной кончины гениального поэта должен сыграть тоже ДиКаприо. Страшно представить, сколько ему будут напоминать о тени Ривера Феникса над ним.
– И все же, – начал Колдер, – я никогда никого не играл. Да, упоминал, что хотел бы этому научиться, но… Здесь такие цифры… Очевидно, ваши ожидания в отношении меня высоки. Но я вряд ли смогу их оправдать. Мне нужно начать с чего-то простого.
– Прорекламируй какой-нибудь возбудитель, – вставил я. – С твоей-то мордашкой не только девушки, но и все парни будут сгребать их с полок магазинов.
Колдер уставился на меня с заметным оскорблением, и я чуть не засмеялся.
– Я читал статьи о вас, – признался Кристиан уже без улыбок. – Чего только вам не приписывали. Я уже не помню, в какой газете, но вы читали статью, в которой даже писали о вашей внешней совместимости?
– Нет, – честно сказал я.
– Да, – Колдер мялся: статьи, вероятно, смущали его.
– «Совместимость сто процентов» произвела на меня впечатление. Что ж, здесь даже думать долго не пришлось. – Он откатился ближе к окну, не сводя с нас оценивающего взгляда.
– К чему вы клоните? – мне не нравился душок этого разговора.
– Мой новый фильм будет называться «Песнь сожалению». Это история о двух тайно влюбленных друг в друга юношах. Драма, атмосфера арт-хауса и любовь, любовь, любовь…
– Нет, – мой ответ был очевиден. В порыве злости я забыл, с кем разговариваю, вскочил с уютного дивана и сжал драгоценный договор. – Я не буду играть любовь с парнем даже за эти деньги. Тем более любовь с Колдером. У того же Феникса были проблемы после «Моего личного штата Айдахо», где он на пару с Киану Ривзом сыграл гомосексуального проститута. И вы должны были слышать, что после этой роли ему приписали гомосексуальность и даже роман с Ривзом, который был просто его лучшим другом. Но да, фильм отгремел и что-то получил. Вы просто решили сделать на нас… на мне… неважно. Вы хотите срубить денег на этом скандале, но спешу вас огорчить: я не собираюсь в нем участвовать.
Некоторое время мы молчали. Как краска, распространяющаяся по чистой материи, в моей голове расползались осознание чрезмерной болтливости и эмоциональная несдержанность. Но отрицать свою правоту я не собирался.
– Знаете, в чем заключается отличие фильма от того, что вы тут же себе представили? – спросил Кристиан нас обоих, но смотрел он на меня. – В нем нет ни постельных сцен, ни поцелуев. В чем же тогда суть? В их отсутствии. Только подумайте: зрители будут ждать поцелуя героев, а его так и не будет. Какое разочарование! – Он всплеснул руками и встал с кресла, его искусной смене гримас и артистичной эмоциональности позавидовал даже я. Вернее, снова я. О, какое разрушающее и заразное чувство! – Для зрителя это будет стресс. Он завалит создателей фильма письмами с вопросами, просьбами отснять хотя бы кусочек со страстным соитием героев, а внимание зрителя приведет лишь к большему вниманию в прессе, ведь, подумайте только, практически все режиссеры делают то, что хотят зрители, снимая то, что те любят, а значит, ожидают увидеть. А это будет неожиданный поворот, взлом системы. В конце концов, те же знаменитые песни потому и знамениты, что несут в себе тайный посыл, и чаще всего это – боль. Боль управляет миром и чувствами людей, она – наш жестокий король и покровитель, и, хотя мы отстраняемся от нее, каждый из нас в душе в определенные моменты дает слабину и причиняет себе боль неприятными воспоминаниями и мыслями. Этим самым моментом станет «Песнь сожалению», который будет сниматься в Айдахо.
Проникновение и распознание желаний людей – это то, чем должен обладать любой трудящийся во благо народа. Особенно если дело касается его развлечений, незаметного побега от реальности. Кристиан знал свое дело, и сквозь тернии моей неприязни пробивался росточек уважения к нему за это качество. Уважения и зависти.
Он поправил свой пиджак и сел на место, не дожидаясь нашего ответа.
– Вы хотите снять что-то вроде «Моего личного штата Айдахо»? – спросил Колдер, тем самым совершив ошибку: неужели ему было не понятно после всего услышанного, что мистер Кавилл не из тех, кто допускает сравнение себя с другими?
Лишь сейчас я заметил, что мы с ним похожи, и я, быть может, в будущем стану именно таким безумцем. Если доживу, разумеется.
– Я сниму лучше, – уверенно ответил Кристиан. – Как вам предложение?
Я расправил скомканный договор.
– Мне нужно подумать над этим.