10
10
Деньги на банковском счету таяли буквально на глазах. Предпоследний гонорар был пущен на ночные развлечения. Я даже не успел моргнуть, когда полез в карман, а вытянул из него не деньги, а подкладку.
Последнему же гонорару, выстраданному в омерзительно ванильной короткометражке, вот-вот придет конец.
Ганн всегда с ухмылкой наблюдал за тем, как я ищу по всему дому заначки, но нахожу лишь пустые, выгребенные собственными руками места. А идти в банк я не любил, как и выходить на люди в дневное время. Ночью ты можешь скрыться под ее таинственным покровом, проскользнуть в толпе и затеряться, но днем кажется, что все взгляды мира прикованы к тебе, тебя анализируют, а ты не можешь сделать ни единого движения, не подумав о последствиях и мнении чужаков.
Деньги кончались, но я не спешил хвататься за первую же предложенную моим агентом роль. Во мне сгорала страсть к актерскому искусству, испепелялась малейшая тяга примерять на себя шаблонные маски, умирало желание продолжать свое нелегкое дело – желание, некогда сравнимое с глотком свежего воздуха, со свободой после гнилой, но прочной клетки. С жизнью оно было сравнимо. Но теперь оно умирает. Клубы, наркотики, выпивка, гулянки в неизвестных компаниях и случайные подружки его убивали. Сначала ослепили, отупили и вот теперь убивали, и мои жалкие попытки вдохнуть в него жизнь оканчивались мыслью: «А может, то было временное увлечение?»
– Если не можешь продолжить дело, из-за которого раньше сердце наполнялось теплом, то вспомни, почему так происходило, – говорил мне Ганн. Он пусть и был тогда дико пьян, но как никогда прав.
Так почему же мое сердце наполнялось теплом, когда я думал об актерском мастерстве? Почему я стремился к этому? Что же я нашел в нем? И как мне вернуть страсть к актерству?
Я занялся этим делом не только из-за интереса. Оно у меня получалось, а люди были готовы платить сумасшедшие для «Аллеи шприцев» деньги, которые могли помочь мне завершить полосу неудач. Меня привлекали легкость обогащения, удовольствие от процесса зарабатывания денег, но очень скоро я ощутил, насколько это тяжело.
Истинный ответ, казалось, был у меня перед глазами. Незамысловатый будущий фильм Кристиана Кавилла с героем, коего мне никогда не приходилось играть. Часто бывает так, что чем проще описание фильма, тем тяжелее, глубже и сложнее он. И тем больший и глубокий отпечаток оставит эта лента не только на зрителях, но и на самих создателях. Надо же, я еще даже не согласился на предложение сняться в нем, а он уже оставил свой отпечаток у меня в душе. Так, может, роль парня, влюбленного в другого парня, – тот редкий глоток свежего воздуха и полет в неизвестную реальность – и есть спаситель моей тяги к актерскому искусству? Но будь то настоящей тягой, стал бы я так терзаться и искать шанс на спасение?
– Колдер сегодня придет, – напоминал мне Ганн. Он стоял в дверях коридора и поправлял галстук. Мне стоило увидеть подарочную коробку на кресле, чтобы даже спросонья понять, что он собирается к дочери.
– Почему ты не сказал мне, что уходишь? – Я зевнул, взъерошивая волосы.
Я был еще сонным, но слишком обидчивым и критичным, чтобы принять молчание Ганна за отстраненность или усталость от моей компании. Последние три-четыре дня после переговоров с Кристианом мы провели вместе, практически не выходя из провонявшей чипсами, алкоголем и сигаретами квартиры.
На эти дни я превратился в настоящую свинью. Спал и ел там, где только желала моя одурманенная алкоголем голова, разбрасывал грязную одежду, белье, упаковки от неаккуратно сожранной еды, остатки и крошки которой ютились на полу, совокупляясь с пылью там, где только позволяла моя лень.
Ганн в своем чистом костюмчике на фоне этого хаоса одиноких душ выглядел как интеллигент, ошибшийся квартирой, хотя он и сам был частичным создателем этого беспорядка. Однако, в отличие от меня, он искал в этом выгоду – ту обстановку, в которой мысль сама бежит к нему на бумагу, а он сам – так, лишь ее проводник, невольный трансфер, который в случае отсутствия этих мыслей задохнется, ибо эти мысли – его личные глотки свежего воздуха.
– Я не сказал тебе потому, что ты не смог бы пойти со мной, – Ганн открыл дверь. – Вы договорились с Колдером встретиться сегодня у нас. Забыл?
Нет, не забыл, но после четырех дней оторванности от реальности его приход превратился в мираж, окутанный серой дымкой, и я уже не надеялся, что он не только превратится в четкую картинку, но и воплотится в реальности.
– Я ведь упоминал, что не особо-то и хочу учиться музыке. А после встречи с Колдером мне вообще расхотелось чему-либо учиться.
– Прошу, не перебивай его, когда он будет рассказывать тебе о музыке, – наставлял меня Ганн, и я с усилием сдержался, чтобы не припечатать руку ко лбу и не закатить глаза. – Нам повезло, что он согласился помогать тебе, но и ты помоги ему. Нельзя оставаться в долгу. – Он уже собирался выходить, но вдруг, что-то вспомнив, закрыл дверь и спросил: – Кстати, ты принял предложение Кавилла?
– Ты о роли гея? Нет, не принял и не приму, – мой ответ прозвучал уверенно, но я знал, что еще не раз рассмотрю предложение, даже если придется кричать всему миру о своем отказе. В этом и заключалась фишка: пока все думают одно, ты занимаешься совершенно другим.
– Какой же ты упрямец. – Ганн покачал головой. – Ладно, пойду, пока костюм не провонял этим смрадом. А ты… – Он оценивающе оглядел меня и сжал губы. Я был лишь в трусах и запачканной чем-то кофте, что была больше на три размера. – А ты оденься в нормальную одежду и приберись. Не опозорься перед Колдером.
Каждый раз, когда Ганн давал мне задания, я чувствовал себя малышом. «Веди себя хорошо, пока меня не будет, и никому не открывай дверь, даже если будут требовать» – Ганну оставалось сказать лишь это, чтобы окончательно превратить меня в ребенка, которому еще взрослеть и взрослеть.
В просторном зале не было ни единого чистого квадратного метра: бутылки, пакеты, упаковки от чипсов, сами чипсы, жалобно хрустевшие под моими босыми ногами, грязная одежда, засыпанная крошками и залитая колой, скомканные листы бумаги и покоящиеся на полу книги, собранные в кривые стопки. Я распахнул окно, чтобы впустить холодный остужающий ветерок. Тело мгновенно покрылось мурашками, но я не спешил поднимать с пола джинсы и одеваться. Холод помог окончательно проснуться, чтобы встретить новый день с его серым настроением в десятом часу утра.
Колдер должен был прийти ближе к одиннадцати, и за несчастный час невозможно убраться во всех комнатах. На одну лишь кухню ушло бы не меньше полутора часов. А впрочем, кто сказал, что я буду предпринимать попытки прибраться? Колдер не так дорог моему сердцу, чтобы бояться встречать его в такой грязи, а потому я просто включил телевизор и приготовил себе крепкий кофе.
Не успел я сделать глоток горячего напитка, как по всем комнатам разлетелся звонок из коридора. Я не имел привычки смотреть в глазок перед тем, как открыть дверь. Причина заключалась в моем равнодушии. Увижу я там грабителей, убийц или соседей – разницы нет. Задумавшись над этим, я с сокрушающим сожалением, наводящим на жалость к самому себе, понял, как сильно запутался в своих суждениях и желаниях. Но, казалось, чем дальше я брожу в поисках себя и скрываюсь в недолгих блаженствах, тем больше теряюсь уже не в желаниях, а во тьме, возникшей после исчезновения этих самых желаний.
Я больше ничего не хотел от жизни. Мне всего восемнадцать, а я уже так устал, что, если бы на пороге моего дома сейчас стоял убийца со смотрящим на мой лоб дулом пистолета в руке, я бы не испытал ничего, кроме, быть может, облегчения. Но никто не смотрел на мой лоб, никто не держал оружия и даже не было никакого убийцы. На меня смотрел один лишь Колдер.
– Привет. – Его взгляд мигом пробежался по мне с головы до ног и сменился с приветливого на озадаченный: да, на мне все еще не было штанов и я все еще выглядел как обдолбанный пьянчуга.
– Ты сегодня рано. – Я не спешил впускать его в дом. – Не вижу гитары у тебя за спиной.
– Я не посчитал нужным приносить ее сегодня. Есть другие вопросы, которые нам следовало бы решить.
– Например?
Колдер намекающе бросил взгляд в коридор, напрашиваясь на приглашение войти. И он получил его в виде моего молчаливого ухода в гостиную. Осторожно оглядываясь, как если бы он очутился в непроходимом лесу, гость вошел в дом, стянул с себя куртку и повесил ее на вешалку в шкаф с залапанным стеклом.
– Проходи. – Я сделал глоток кофе и уменьшил громкость телевизора. – Чувствуй себя… как дома.
До ощущения «как дома» Колдеру, судя по его озадаченному виду, было как до луны. Он наступил на пустую упаковку от чипсов и чуть не подпрыгнул от испуга. Я все-таки надел штаны, расчистил диван от крошек и расселся на нем, как бы приглашая гостя составить мне компанию.
– Что здесь произошло? – спросил он.
– Мы… отдыхали.
– Очевидно, вам было очень весело.
– Ты даже не представляешь как. Так, что я ничего толком не могу вспомнить.
– Надеюсь, ты не забыл о предложении Кавилла.
– Разве об этом забудешь? Словно мне каждый день предлагают сыграть гея.
Я не анализировал мысли, прежде чем дать добро на их превращение в слова. Мой приглушенный безразличный голос перетекал в едва слышимый шепот, но я был не в силах повысить его хоть на один тон – лень прилагать к этому усилия. Я облокотился о подлокотник дивана и уперся щекой в ладонь, закрыв глаза.
Признаться, я сейчас с удовольствием обнял бы свою пропитанную утренним холодом подушку и укутался бы в тяжелые мягкие одеяла, чем сидеть на неудобном диване с неожиданно пришедшим Колдером.
Успешные люди говорят, что лучше прийти на час раньше, чем опоздать даже на минуту. Это был тот случай, когда лучше бы Колдер опоздал на тот самый час. А лучше – на два. Ладно, чего уж там, лучше бы он вообще не приходил и не сиял в этой вонючей дыре своим идеальным лицом и шелковистыми волосами.
Я согласился на его еженедельную компанию лишь ради Ганна. Вернее, ради тихих вечеров с ним без доводящих до тошноты разговоров. Еще пара таких моральных зачитываний по памяти – а мне иногда думалось, что он все усердно читает с листка, ибо некоторые его предложения повторялись слово в слово, – и мои глаза закатятся вовнутрь.
– Так что ты об этом думаешь? – спрашивал меня Колдер.
Я оторвался от своей потной ладони, поднял на него сонный взгляд слипающихся глаз и взъерошил волосы, убирая их со лба и приговаривая:
– Думаю, что это бред. Я не хочу в этом участвовать. Я все сказал тогда или ты меня не слушал?
– Как можно было тебя не слушать? – Он улыбнулся. На секунду его глаза сузились с характерной хитринкой и наигранностью. – Ты говорил достаточно… жестко. И громко. И, как я понял… – он перевел взгляд на пол, – в наших взаимоотношениях все еще имеются бреши.
– Ты даже не представляешь какие.
Я не знал, чего стоило ждать от него после этих слов, после этого безобидного признания, выпущенного с такой легкостью. А Колдер не показал эмоций. Он лишь склонился над коленями, уперев локти в них, и сплел пальцы в замке.
– А что думаешь об этом ты? – Меня действительно это интересовало.
– Думаю, что соглашусь, потому что, возможно, другого такого предложения у меня не будет. Хотя роль гея меня пугает. Она способна поставить на мне клеймо. Сейчас не лучшее время для таких фильмов…
– Как раз наоборот. В последнее время режиссеры обратили свои взоры на табуированные темы, которые для ночного Лос-Анджелеса уже обыденность. В Содоме и Гоморре смущенно краснеют.
Колдер усмехнулся.
– Согласись на это хотя бы ради денег, – предложил я.
– Почему же ты сам ради этого не согласишься?
– Если я даю советы, это еще не значит, что сам бы им последовал.
– Дело вовсе не в деньгах, а в… удовольствии, которое я могу получить от этого. В самом процессе заключается суть: в блаженстве и свободе с легкостью, которую я могу ощутить благодаря этой роли, стать на секунды другим, забыв о себе настоящем.
– Смотри не потеряйся в этой роли.
Колдер умел толкать красивые речи, и при всей моей всеобъемлющей душевной гнили до сердца смогла добраться чистейшая игла восхищения и пронзить его насквозь.
– Почему ты не хочешь играть? – спросил меня Колдер.
– Почему? Потому что… меня не привлекает эта роль. Даже за деньги.
О, если бы это была единственная причина! Эта роль была не столько непривлекательная, сколько пугающая и непривычная мне, а сыграть ее на пару с Колдером – некогда раздражающим незнакомцем, который за время нашего общения не смог стать менее раздражающим, – для меня невыносимо и тяжело почти физически. Но это были лишь два ножа, запущенных в мою крохотную уверенность в принятии этого вызова самому себе. Третьим был этот парень, точнее, не он лично – это был таинственный симбиоз ненависти и зависти к нему, смешанных до состояния однородной массы, с восхищением и симпатией.
– Ты даже не читал сценария, – напомнил мне Колдер с улыбкой.
– Вот именно. Ты, может, и готов сыграть что угодно и с кем угодно, лишь бы закрепиться, но я пас. В последнее время, признаться честно, меня вообще не тянет ни к музыке, ни к актерской игре.
Я не собирался признаваться в последнем, но горькое осознание смерти моей любви к кино было столь терпким и невыносимым, что оно само незаметно, не спрашивая одобрения, дало себе волю и стало частью воспоминаний ненужного человека.
Но действительно ли ненужного?
Колдер выпрямился, и я заметил в его широко раскрытых глазах испуг.
– Почему ты больше не хочешь играть?
– Пропала страсть, ослепленная разгорающейся любовью к музыке, которая тут же померкла от осознания неспособности заниматься этим. И вот я ни с чем.
«Сказать по правде, я был почти уверен, что, если начну делать успехи в музыке уже сейчас, поставив свой хрупкий, тихий голосок на сносный уровень, через пару лет перенесу еще одну смерть – смерть страсти к музыке. И тогда останусь я один, и дело вовсе не в деньгах, а в любимом занятии, ведь это занятие – мой плот, мое укрытие, мой канат, по которому я медленно ползу вверх в надежде найти там себя и стать счастливым. Один канат был на грани разрыва, и я готовился схватиться за соседний. А если однажды все канаты закончатся? Они, и лишь они, не давали мне свалиться в пропасть отчаяния. Ганн протягивал мне руку, но я отказывался принимать ее, ибо был не готов цепляться за жизнь другого человека, делая его ее смыслом. Люди более хрупкие, чем цели и мечты, и связывать свою жизнь с ними равносильно самоубийству и добровольному соглашению на вечные страхи и мысли: „А если он умрет, что же буду делать я?“»
Так Ганн связал себя со своей дочерью, и взгляните, что с ним стало! Не проходит и пяти минут, чтобы он не задумался, какой жизнь будет без его девочки. Он рисовал картины ее смерти каждый день, пытаясь подготовиться к принятию каждой, но мы оба знали, что, когда придет время, все полотна смоются его горькими слезами.
– У меня тоже такое бывает, – ответил Колдер тише, но в его глазах ни на секунду не угасала надежда, которую он, казалось, хотел передать мне. О милый парень, какое бесполезное занятие! – Но это проходит. Я думаю, ты просто не нашел роль, которую хотел бы сыграть. Роль, которая смогла бы вернуть тебе интерес, – он усмехнулся собственной мысли. – Думаю, что тебе стоит принять предложение Кавилла. Мне самому страшно, но сейчас у меня период поисков себя и тех, с кем мне было бы хорошо. Я видел фильмы с твоим участием. Большинство ролей и правда скучные. Понимаю, что для Голливуда клишированные герои – беспроигрышный вариант, но так ведь будет не всегда. Однажды люди начнут искать что-то новое, почувствовав, что им недостаточно того, что уже видели. И они обязательно найдут фильм Кавилла и скажут: «Вау, это было круто. Это я запомню надолго».
Интересно, слышал ли Колдер свои слова или он, как и я, говорил не думая? Потому что его речь была верна.
– Стоит ли жертвовать ради будущего, которое ты, возможно, никогда не увидишь? – спросил я.
– Жертвовать?
– Создавать нечто новое, раскрывать пугающее на первый взгляд, отвратительное для большинства – это жертва, огромный риск. У тебя могут появиться недоброжелатели, на тебя могут наброситься прямо на улице и избить, и о чем же ты будешь думать под градом сыплющихся ударов: «Зато в будущем люди будут мной восхищаться, и я изменю многих в лучшую сторону»?
Я видел, как уверенность в глазах Колдера срывается вниз, как с обрыва, но она тут же, словно найдя точку опоры, вновь взлетела вверх:
– Во время войны солдаты не думают о том, что они делают сейчас. Они думают лишь о том, что ждет их и весь мир впереди. Думай они в первую очередь о себе, ни за что не пошли бы на войну, где вероятность умереть под шквалом огня в десятки раз больше, чем выжить.
– Получается, мы тоже солдаты? И мы, стало быть, тоже на войне? – Я окончательно вовлекся в наш спор. Колдер заметил мой интерес, повернулся ко мне, закинул руку на спинку дивана и, жестикулируя, ответил со страстным порывом:
– Наша война несколько другая. Мы боремся не за сохранение жизней людей, а за их внимание, за изменение их в лучшую сторону. Мы боремся за свободу мысли, выступаем за духовное обогащение и создаем то, что способно изменить людей, оставить теплое или, наоборот, болезненно теплое воспоминание о наших трудах.
– Получается, мы – манипуляторы?
– Мы – творцы и открыватели. Мы создаем и направляем, а не манипулируем.
– Поразительно, – признался я без задней мысли, – ты и секунды никого не играл, а уже мыслишь как искусствовед с десятилетним стажем.
Колдер улыбнулся, опустив смущенный, благодарный взгляд.
– Разве так думают не все?
– Все думают о деньгах и славе.
– Меня не так учили.
– Меня – тоже, но я сам к этому пришел, и ты, уверен, однажды тоже придешь, когда хотя бы раз, найдя ключ от нужной двери, откроешь ее и обнаружишь за ней стену.
– Я не стану с тобой спорить, потому что только одному Богу известно, что будет.
– О, и как я сразу не догадался, что ты религиозный человек, – я усмехнулся.
– А ты? – спросил меня Колдер с опаской.
– Верю, потому что… боль и отчаяние не могли возникнуть сами.
– Их создают люди. Второе является следствием первого. Они почти неразлучны.
– Их могло и не существовать. Но почему-то их создали.
– Бог может помогать руками людей. Но не все это замечают или попросту не хотят замечать, – Колдер говорил с заминками и смущением. – Он не может прийти к тебе на помощь в черном костюмчике, лакированных ботинках и галстуке, но может помочь тебе через кого-то.
Во мне росло раздражение.
– Почему же никто не пришел к моему другу и не отдернул его от дороги, когда он выбежал на нее, и его сбила машина? Не сказать, что он был мне настоящим другом. Так, скорее для проведения досуга, но в момент его смерти я испытал чувства несправедливости и страха, что вот так просто может оборваться любая жизнь. Всего за час до трагедии он отпросился у матери погулять, а та отпустила, не допуская мысли, что видит его в последний раз. И такие неожиданные несчастья происходят каждый день, час, каждую минуту, даже пока мы тут с тобой болтаем.
Лицо Колдера вытянулось: то ли от удивления, то ли от испуга или от всего вместе. Недолго помолчав, он громко сглотнул и приглушенно, почти шепотом произнес, виновато опустив глаза:
– Мне очень жаль, но… Именно осознание того, что все может закончиться в любой момент, и придает жизни жестокий, но смысл.
Обсуждение религии и Бога с людьми, кои твоих взглядов не разделяют, – это как хождение по канату, который раскачивает тот, кто с тобой не согласен.
– Завтра Кристиан будет ждать ответа, – напомнил мне Колдер, вставая с дивана. – И еще, – он достал из кармана джинсов синюю тонкую картонку, походившую на билет, – если захочешь, то я буду рад видеть тебя завтра на благотворительном концерте музыкантов и певцов. Я тоже буду выступать, пятым по счету.
– Благотворительный? – Я принял билет, продолжая сидеть на насиженном месте.
– Деньги, заработанные от продажи билетов, пойдут в фонд лечения наркозависимых.
– Сомневаюсь, что мне достанется хотя бы цент.
Колдер пожал плечами, поставил руки на пояс и оперся на левую ногу. Какая дивная картина! Если ему суждено стать не очень хорошим актером и однажды быть отвергнутым миром музыки, он вполне сможет работать моделью.
– Так ты придешь?
– Я подумаю.
Разумеется, мой ответ был «да», но пусть он немного потомится в догадках.