Тихий Ветер

Спустя два года

город Велич, Великославия

Все началось в море.

Привычный мир окунулся в хаос из-за воды.

Во все времена войны вспыхивали на запале человеческих амбиций и агрессивных интересов жадных до власти лидеров. Но спустя мирное столетие самая кровожадная и долгая война началась из-за воды.

Конвенция ООН «О запрещении военного или любого иного враждебного использования средств воздействия на природную среду» одним сентябрьским утром была нарушена.

Намеренно ли? Случайно ли?

Правду знают лишь те, кто отдавал приказы, и те, кто выполнял их. Однако те, кто пострадал больше остальных — правду не узнают никогда. Ибо так было и будет всегда.

Когда самые сильные умы современности создали смесь на основе магния из более чем двадцати химических элементов и их соединений, то назвали его одновременно ласково и устрашающе — «Маленькое солнце». Его уникальность была в том, что оно быстро разгоралось и горело даже в воде, уничтожая все на своем пути до тех пор, пока не выгорит.

Для дальнейшего исследования ученые приняли решение переместить вещество в научный центр Антарктиды с помощью транспортного самолета, в который поместили контейнер размером с грузовой вагон.

«Маленькое солнце» долетело до места назначения. Но не так, как планировали.

Миру уже известны случаи, когда сбивали пассажирские рейсы, приняв их за вражеские самолеты. Люди оплакивали жертв трагедии, объявляли траур и выставляли скорбящие посты на страницах соцсетей. Но каждый из нас был эгоистично рад тому, что это не случилось с ним или с его близкими.

Наступило время для трагедии, которая затронула всех, кто жил здесь.

Всех. Без исключения. И не только людей.

Кто в этом виноват?

Возможно, ученые, которые создали такое вещество? Команда лучших военных пилотов транспортного самолета «Карна», который перевозил новую разработку, способную разрушить самый большой ледник в мире — Ламберт-Фишер? Или следует винить систему ПВО, которая приняла его за крылатую ракету другой страны и совершила роковой запуск? Виноват ли солдат, выполнявший приказ командира, не придавшего особого внимания информационному блоку?

Кто-то непременно виноват в этом. В ошибке, которая погубила миллионы жизней. Или в заговоре мирового масштаба, который изменил мир.

Ведь ледник сгорел. Природная мощь льда слилась с мировым океаном, обманчиво бескрайние земли стали дном соседних морей. Суши стало меньше в три раза. Большая часть берегов перестала существовать. Города, мегаполисы и знаменитые столицы превратились в воспоминания.

Наши грехи переполнили чашу терпения Вселенной. Наши пороки вышли за пределы допустимого. Наша наглость и жадность стали смертным приговором для этого мира.

Жестокость людей, подогреваемая безумством от инстинкта выживания, оказалась благоприятной почвой для вспышек конфликтов. И военная мощь современных войск показала свою убийственную власть.

Казалось, что солнце уже никогда не будет таким, как было вчера. Небо не станет беззаботно-голубым, а звезды померкнут навсегда.

Жизнь разделилась на два периода. Теперь она перестала быть обычной, радостной, порой скучной или печальной. Жизнь стала неузнаваемой. Ведь в нее вошла война.

Дверной колокольчик в любимой кофейне жалобно звякнул и замолчал, утонув в музыкальной заставке выпуска новостей на плоском телевизоре в центре уютного зала.

Привычный и любимый аромат обжаренных кофейных зерен оказался не так сладок, как раньше. Тяжесть тревожных перемен испортила его.

Беззвучно ступая, я двинулась к стойке, подмечая, что сегодня посетителей в три раза меньше чем обычно. На меня никто не обратил внимания. Их взгляды сосредоточились на лице ведущего программы, который уже без улыбки вводил нас в курс дела.

—Доброе утро, телезрители! Хотя, отныне такая фраза звучит саркастично. Напоминаю, что сегодня, двадцать четвертого апреля, в три часа восемнадцать минут утра армия диктатора Якоба Кайзера вероломно вторглась на территорию Великославии с западной стороны. Два часа назад президент Николас Аргинский объявил военное положение...

—Один ванильно-миндальный раф без сахара, пожалуйста, - почти прошептала я, отвлекая печального баристу от телевизора.

Он посмотрел на меня так, будто едва удержался от вопроса: «Какой, к черту, раф?! Война же!». Но сдержался и, коротко кивнув, дрожащими руками принялся выполнять заказ.

—...сотовая связь отключена, Интернет тоже. Телевизионные башни постепенно прекращают свою работу и через сорок три минуты ваши телевизоры будут включаться и выключаться автоматически в момент экстренных новостей, - ведущий продолжал озвучивать новый распорядок жизни.

Я заметила, что многие тут же перепроверили смартфоны и, убедившись, что отныне они бесполезны, бросили на стол или спрятали в карманы.

—Как и предполагалось, наступательной операцией руководил Черный Полковник — Герман Валенти. Командующий группой армий «Аванпост», который отказывается от звания генерал-фельдмаршала, пока не присоединит к пантеону Великославию. В свое время именно он разработал стратегию по захвату всей западной части европейского материка...

На экране замелькали фотографии офицера армии чернорубашечников. Под мрачный рассказ ведущего новостей, я смотрела на изображения человека, которого так часто и презрительно упоминали брат и отец, когда говорили о стратегиях вражеской стороны.

—Валенти активно выступал в поддержку национал-радикальной партии Кайзера на выборах пять лет назад. Но затем ушел в сторону и долгое время не участвовал в политических и военных событиях. Он вместе с семьей вел отшельнический образ жизни...

На фото довольно молодой для полковника мужчина с надвинутой на глаза фуражкой недовольно поджимал губы, явно не радуясь, что его снимают.

—Во время «Ветряной ночи» погиб его отец — в свое время выдающийся политик — граф Геррит Валенти и младший брат Фабиан. О судьбе его матери — графини Доминик и юной сестры — Кристины Валенти, до сих пор ничего неизвестно. Никто их не видел уже более шести лет...

Я содрогнулась. На экране замелькали картины одного из самых ужасных дней человечества.

«Ветряная ночь». Такое лирическое название пресса дала жуткому варварству. Все начиналось как мирный парад в защиту прав переселенцев, которые были вынуждены оставить свои затопленные дома. Им пришлось выйти на улицы города с транспарантами, чтобы хоть немного сравнять свои гражданские права с теми, кто там родился.

Внезапно вооруженные люди в черной униформе без опознавательных знаков налетели на толпу из нескольких сотен человек. Так прошел первый публичный расстрел.

Официально расследование ведется до сих пор. Виновных не найдено. Кто убил людей — неизвестно.

Однако «Ветряная ночь» окончательно разрушила авторитет прежнего правительства и открыла путь к власти Якобу Кайзеру.

—Герман Валенти, несмотря на дворянское происхождение, не отличается благородными поступками. Он яро доказывает, что его не зря позвали Черным Полковником и любимцем Кайзера, - продолжал тем временем диктор.

Меня передернуло, когда я увидела кадры с участием Якоба Кайзера, который пожимал руку Валенти под вспышки фотокамер.

—Основатель Пантеона держит подле себя еще одного офицера — Карстена Коппа, который два дня назад получил новое звание и теперь стал генералом. Награду ему вручил Кайзер во время очередного Черного парада в Париже, который прошел после безжалостной, так называемой, «чистки» жителей захваченного города. И на этот раз они вероломно казнили сто пятьдесят две тысячи мирных жителей, которые не соответствовали критериям нового общества в государстве Пантеон.

Я не сводила глаз с лица человека, который возомнил себя богом этого мира. Высокий, худой, с зачесанными назад темными волосами и прямой осанкой. Она ничуть не прогнулась от миллиардов проклятий, которые звучали каждый раз при упоминании его имени. Ему далеко до дряхлости и старости, ко всеобщему сожалению. Его всегда прищуренные, серые, почти бесцветные глаза взирали на всех и вся с нескрываемым превосходством, а самодовольная улыбка тонких губ вызывала отвращение.

Безупречная внешность диктатора была с единственным изъяном, который он нанёс себе сам. Татуировка на лице в виде чёрной тонкой вертикальной линии, которая проходила от левой надбровной дуги вниз по веку и заканчивалась под глазом.

Такие татуировки с гордостью и вызовом делали все, кто верил в его силу и «освобождение». В том числе и генерал Карстен Копп — седовласый, с прищуренными бледно-зелеными глазами и жутким шрамом на всю левую сторону лица: от виска до шеи. Поверх шрама он и набил себе черную полосу, публично заявляя, что выстрадал эту «честь».

Генерал возглавлял личную охрану диктатора, которая вскоре стала полноценным военным формированием. «Черные Грифоны» или «кайзерцы» — специализированный отряд солдат, выполняющих жестокие способы зачистки среди мирного населения. Другими словами — это убийцы, которые нашли оправдание своему садизму.

—Ваш кофе, пожалуйста, - бариста не глядя забрал деньги и снова уставился в экран.

—Спасибо. Хорошего... - но я замолчала, так и не договорив привычное пожелание.

На мгновение наши взгляды встретились, но тут же разошлись. Я повернулась к выходу, а он снова к телевизору.

—Мы были готовы к нападению комитаджей! Наши воины дали достойный отпор чернорубашечникам! И теперь... - телевизор не умолкал.

Выйдя на улицу, я испытала радость, что не слышу слов журналиста, не вижу репортажа с места событий и могу спокойно попрощаться со своим любимым кофе, насладившись им в последний раз.

Каждый из нас начал понимать разницу между тем, когда ты слышишь о войне и тем, когда она переступает порог твоего дома. Войну отрицать больше нельзя, ибо она уже уносит с собой то, что раньше казалось неизменным, верным, вечным.

Я шла по брусчатой мостовой к дому, где провела всю свою жизнь. В сумке лежал сложенный вдвое лист бумаги, исписанный словами, которые стучали в голове. Они сбивали пульс и путали мысли.

Шла, постукивая невысокими каблучками любимых туфель, раздумывая над тем, когда снова смогу их надеть. Когда опять увижу цветение каштанов, вдохну их аромат и улыбнусь мальчишкам, которые так азартно играют наполовину спустившимся мячом. Как скоро мой город станет снова мирным, на стенах закрасят жуткие надписи «Бомбоубежище», а с дорог унесут противотанковые ежи?

Я не знала ответы и увы, вряд ли узнаю.

Войдя в подъезд старинной высотки, я вызвала лифт. Его двери разъехались, выпуская мою улыбчивую соседку Герту, держащую за руку пятилетнего мальчугана.

—Привет, Вив! - она попыталась привычно улыбнуться, но ее губы дрожали. —Ты уже слышала?

—Да, - кивнула я и присев, улыбнулась ее сыну. —Привет, Адам! Куда это ты ведешь маму?

—В аптеку, - смутился тот и покрепче сжал ладошку матери.

—Что-то случилось? - встревожилась я, поднявшись на ноги и глядя уже на Герту.

—Война случилась, - печально ответила та.—Хочу пополнить запасы лекарств для мамы. На всякий случай.

На минуту мы замолчали. Словно сдавшись, я обняла ее и похлопала по спине.

—Все будет хорошо! - прошептала я.

Она обняла меня тоже и тихо всхлипнула:

—Да. Их сюда не пустят.

Я отстранилась и заглянула ей в глаза:

—Не пустят!

Мы молчаливо попрощались, сжав руки друг друга.

Они пошли к выходу из дома, и я провожала их взглядом до тех пор, пока двери лифта не закрылись.

Оказавшись на своем этаже, я нерешительно замерла. Не хотела торопиться, приближая время, когда в последний раз пройдусь по лестничной площадке, достану ключ-карту из сумочки и проведу ею по электронному замку.

Завтра в это же время я буду далеко от родного дома.

—Кайзер просчитал и это. Не могу поверить до сих пор!

—Как я и предполагал. Впервые сожалею, что оказался прав...

Мужские голоса смолкли, как только я переступила порог. Я поставила сумку на тумбочку рядом с двумя офицерскими фуражками.

Отец и брат еще дома.

По привычке взглянула на свое отражение в прямоугольном зеркале, висящем на стене в прихожей.

Слегка вьющиеся светло-русые волосы всегда выгорали под солнцем и приобретали золотистый оттенок. Они были слишком густыми, а теперь еще и длинными, доходили почти до поясницы.

Придется их основательно укоротить. Неприятно, но необходимо.

Ресницы и брови были привычно без косметики, на которую всегда не хватало времени и желания. Повезло, что природа сделала их темными, иначе черты лица непременно смазывались бы из-за светлой кожи. Единственное, что я использовала почти всегда — губная помада. Я любила насыщенные и сочные оттенки, и никогда не экономила на качестве. Важно, чтобы цвет на губах стойко держался до момента, когда я сама решу его стереть.

Но с этой привычкой тоже придётся расстаться.

Я поджала губы и встретилась с собственным взглядом в зеркале.

Поверх свободной футболки висел аромакулон на тонкой цепочке с овальными звеньями из белого золота. Круглый, с замысловатыми узорами и завинчивающейся крышечкой. Внутри — жасминовое масло. Мой любимый аромат с шестнадцати лет.

Это мамин подарок на последний день рождения, когда она еще была рядом. Я не снимала его уже шестой год. Окружающие принимали за парфюм, и лишь немногие знали, что аромат исходил из моего украшения.

На войну я точно отправлюсь с ним!

Я решительно сжала кулончик. Не смогу избавиться и от него тоже.

Прошла вглубь квартиры, привычно оглядывая высокие потолки и арочные переходы.

Простоит ли квартира до конца? Не заденут ли ее бомбы комитаджских стравщиков?..

—Где ты была, Вивьен?

Голос отца разрушил печальные раздумья. Оглянувшись, я встретилась с холодными синими глазами под густыми и всегда нахмуренным бровями, которые уже тронула седина.

Говорят, мои глаза такие же синие.

—В комендатуре, - ответила я и поставила стаканчик с недопитым кофе на кухонный стол.

Рядом с ним сидел мой старший брат. Многие утверждают, что я очень похожа на него. Внешне. Светлые волнистые волосы, темные брови и ресницы, открытый взгляд синих глаз и выразительные губы. Только у него была родинка, которая расположилась над левой бровью.

Я заметила, как плечи брата чуть расправились, будто ему действительно понравился ответ.

—Зачем ты ходила туда? - вновь заговорил отец.

Я двинулась в их сторону и, отодвинув тяжелый дубовый стул, села напротив.

Когда в следующий раз я буду обедать за этим столом? И будут ли здесь со мной эти двое мужчин — вся моя семья?

—Моя интернатура переносится на фронт, папа. Возможно, там мы будем видеться чаще.

—Ты сделала это добровольно? - нахмурил брови отец.

—А разве дочь офицера Великославии может поступить иначе? - вторила ему я.

—Ты отправляешься на войну как врач? - уточнил брат, призвав к себе мой взгляд.

Его серые глаза были точной копией маминых. Но сам он — дубликат отца. Во всех остальных смыслах.

—Думаю, так я буду полезней всего, - уклончиво ответила я.

—Переводчики нам тоже нужны, - подметил он без улыбки. - Особенно с такими знаниями, как у тебя.

—Ты полагаешь, что пора сказать всем об истинном происхождении мамы? - мой сарказм очевиден.

—Тш-ш-ш! - резко зашипел отец. —Это должно быть забыто и вами, и мною!

—Вот поэтому я и отправляюсь на войну как врач, а не как переводчик, - устало подытожила я.

Повисло молчание. Только часы на комоде выстукивали бесценные мгновения уходящего времени.

—Осталось последнее дело, - заговорил отец и поднялся на ноги.

Я наблюдала, как он полез во внутренний нагрудный карман офицерского мундира и достал стопку конвертов. Ветхие и потертые, они выдавали тот факт, что их часто держали в руках.

Отец оставил их на столе прямо передо мной.

—Письма бабушки... - выдохнула я и ощутила, как предчувствие необратимой и болезненной потери кольнуло в сердце.

— Был уверен, что ты избавилась от них, когда я просил, - строгий выговор сквозил в тоне отца.

—Это все что у меня осталось от нее!- с горечью прошептала я.

Мои пальцы неосознанно потянулись к драгоценным листочкам, которых когда-то касалась рука любимой бабушки. Она ненавидела современные технологии. Даже когда мы гостили в ее доме, она писала мне записки и просовывала под дверь. Ее красивый почерк замелькал воспоминаниями, слух пока еще безупречно воспроизводил ее голос и смех...

—И это все может погубить нас! - прогремел отец и яростно выхватил стопку из-под моих пальцев.

Только сейчас я увидела железное ведерко, которое непривычно стояло рядом со столом.

Отец швырнул в него письма и чиркнул спичкой. Через мгновение в комнате уже пылало пламя, превращая в пепел мое сокровище.

—Никто не должен знать, что у тебя была такая бабка! Ты слышишь, дочь? Эти строки могут казаться нежными лишь на первый взгляд, но недоброжелатель, жаждущий расправы, может прочитать в них свой смысл. И тогда дороги назад уже не будет. Для всех нас.

Я смотрела на огонь и почувствовала, как слезинка скатилась по щеке, оставляя мокрый след.

—Прощай, бабуля! - прошептала я.

Пламя стало меркнуть и я резко поднялась на ноги. Глаза скользнули сначала по отцу, потом по брату. Как всегда хмурые. Кажется, что они не умеют улыбаться и готовы на любые жертвы ради своей страны. Борцы, воины, солдаты. Но увы, не брат и не отец.

—Обратная дорога - это миф, папа. Его придумали те, кто пытается успокоить себя шансом на отступление. Есть только одна дорога — наша судьба.