Гоголь

Николай плачет, стоя возле камина с бутылкой вина. В разуме юноши кружится метель, мысли сметает торнадо, по сознанию бьет град, бури яростно клокочут в солнечном сплетение, и слезы, подобно ручьям, сбегают вниз по острым скулам. На спинке кресла лежит забытая крылатка: сегодня, облачившись в нее так, что из-под нее выглядывали только лазурные глаза, Гоголь снова скупал экземпляры «Ганца Кюхельгартена», сейчас обгорающие под острыми языками пламени. Николая трясет, как от озноба, потому что сегодня он был безукоризненно ничтожным. Критики, напрочь разнесшие произведение Гоголя, ситуацию только усугубили, и брюнет не принимает никакого решения лучше, чем напиться и продолжить акт кремации своего уродливого детища. Где-то за спиной писаря стоит Яким и безостановочно читает нотации о том, какая это все дурость и нелепость, и насколько Гоголь губителен в своих импульсах. У юноши пульсирует в висках от настойчивых проповедей крепостного, он раздражен, опустошен и подавлен, потому в один момент не выдерживает.

— Яким, я тебя крымским татарам продам. Они таким, как ты, язык отрезают. — в льдистых глазах Гоголя мелькает что-то темное и злое, когда он холодно чеканит каждое слово, — Продам, а потом выкуплю, только уже без языка, понял? — жестокое удовлетворение начинает циркулировать по венам, и Николай делает еще один глоток из бутылки, мертвым взглядом сверля бушующий огонь и летящие от него искры.

— Не получится у Вас выкупить меня обратно, потому что у Вас денег не будет. Вы все их на свои книги потратите, Николай Васильевич. — отвечает Яким, слегка уязвленный репликой барина. На Гоголя иногда такое находит: нечто чужеродное, жуткое и неопознанное, и тогда его лицо становится отсутствующим, а взгляд незнакомым. И хотя Яким знает, что Николай никогда в жизни не сделает то, о чем говорит, нервный укол неприязни все же попадает в свою цель.
— Яким, крымские татары. — повторно угрожает Гоголь, пока слова с его языка слетают самостоятельно, непроизвольно. Писаря снова окутывает странное забытье, в котором брюнет не помнит ни имени, ни фамилии. Конечности леденеют, а глаза накрывает мутной пеленой. В такие моменты Николай будто не принадлежит самому себе. Только вот кому принадлежит юноша, остается большим вопросом. Пальцы тянутся к злополучным книгам, с неистовой яростью кидают их в костер, и Гоголь чувствует, как нечто внутри него ликует и ехидно хлопает в ладоши. Пламя все пожирает, пожирает и пожирает страницы «Кюхельгартена», и огонь этот, кажется, исходит от самого Николая. Юноша скалится, словно зверь, залпом опустошает бутылку вина и на негнущихся ногах падает в кресло. Перед глазами всплывает экипаж, указатель с Полтавой и Кто-то умопомрачительно страшный в капюшоне и без лица. Нечистый расправляет плечи, и из груди его льется бесконечная темнота, постепенно наполняющая собой все вокруг. Веет погребной затхлостью, и этот запах забивает нос и рот. Гоголь снова беспомощно задыхается от ужаса.

Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие,
Господь с Тобою,
Благословенна
Ты в женах, и благословен
Плод чрева Твоего, яко
Спаса родила еси душ наших.
Николай с неистовством падает на колени и, практически не осознавая происходящее, рассыпается в молитве. Три дрожащих сомкнутых пальца проходят путь лоб-живот-правое плечо-левое плечо, вновь и вновь возвращаясь на исходное положение и продолжая нехитрый ритуал. Сердце в грудной клетке бьется, как сумасшедшее, и Гоголь на последнем издыхании шепчет: «Богородице Дево, радуйся». Он еще не полностью протрезвел, но стоит на коленях перед милостивым Господом, в наивной надежде, будто Тот услышит. Слипшиеся волосы нещадно падают на лицо, но писарь снова и снова касается пола лбом, игнорируя все посторонние факторы. Стены навязчиво перешёптываются между собой: «Скрывающий свои преступления не будет иметь успеха; а кто сознается и оставляет их, тот будет помилован»; «При чужом не делай тайного, ибо не знаешь, что он сделает. Не открывай всякому человеку твоего сердца, чтобы он дурно не отблагодарил тебя»; «Не ревнуй злодеям, не завидуй делающим беззаконие, ибо они, как трава, скоро будут подкошены и, как зеленеющий злак, увянут». Николай рыдает, когда шепот становится навязчивее и перебивает слова молитвы. Брюнет знает, что если замолчит, Некто заберет его себе, потому запинается, хрипит, но продолжает. Ближе к утру он засыпает, свернувшись калачиком на полу, и голоса наконец умолкают. Дверь в комнату со скрипом отворяется, и кожаные сапоги на небольшом каблуке ровно отстукивают по паркету. Паучьи пальцы поднимают с пола покалеченную огнем книгу, поглаживают корешок и неторопливо перелистывают страницы. Николай открывает доселе сомкнутые глаза, непонимающе глядя на вошедшего мужчину. Гоголь опирается рукой об пол, помогает себе привстать, после чего неуверенно садится, взирая на следователя снизу вверх. Почему-то Николай вечно оказывается подле его ног. Голос Якова звучит весенним громом и ударяет прямо в черепную коробку юноши — следы вчерашней попойки. Гоголь несколько раз моргает, пытаясь немного прийти в себя и осознать — сон это или явь?

— Жизненный опыт — всего лишь топливо для писателя. Он исчезает в процессе сочинения. Ну, примерно так же, как вот эти книги. — следователь ухмыляется, продолжая листать «Кюхельгартена», — Чем больше страданий и разочарований — тем лучше писатель. Так что не расстраивайтесь, Николай Васильевич, все-то у Вас впереди. — говорит мужчина под полный непонимания взгляд писаря, — Извините, что я вот так вот запросто, без предупреждения. Сегодня уезжаю, возможно надолго. Ехал мимо: дай, думаю, зайду. Хотел сказать, что мне безумно приятно было познакомиться и поработать с Вами. Хоть и коротко. — добавляет Гуро, протягивая Гоголю книгу. Николай неуверенно забирает, будто ожидая подвоха в виде насмешки. Но мужчина не издевается и говорит вполне серьезно, потому юноша старательно сохраняет чужой монолог в памяти. Якову было безумно приятно познакомиться, и это по-детски льстит.
-Спасибо, — отвечает Гоголь, прокашливаясь — его голос слегка хриплый после сна. — Я… Я много слышал про Вас. То, что Вы следователь, который умеет раскрывать самые трудные дела. — улыбается юноша, и Гуро позволяет себе небольшую улыбку в ответ. — Так люди говорят. — Николай смотрит на следователя восхищенно, лучисто и искренне, и мужчина встречает этот взгляд нечитаемо, только что-то плещется на дне черных глаз.

— Ну да. Честь имею, — просто отвечает Яков и разворачивается, оставляя брюнета глядеть ему вслед, словно маленького щенка, дожидающегося своего хозяина. Писарю отчаянно хочется что-нибудь сказать, остановить Гуро, заставить того обернуться, и Гоголь мягко просит:

— Подождите.

      Следователь мгновенно оборачивается, будто только этого и ждал, и произносит резкое:

— Что?

      И черти играют в его темных глазах.

— А куда Вы едете? — вопрошает Николай, подаваясь вперед. Может быть, он сможет уговорить Гуро и поедет расследовать новое дело вместе с ним? Выберется из тесной квартиры, перестанет так много пить, напишет что-нибудь новое, хорошее, и, самое главное, поможет Якову разобраться с делом и спасти многих людей? Стоит только убедить, показать дружелюбие, серьезную настроенность и самые чистые намерения.
-В Полтавскую губернию. У меня там срочное дело. Что-то мне подсказывает, что одно из самых интересных за всю мою службу. — Гоголь аккуратно приподнимается, выпрямляясь в полный рост — Гуро умеет интриговать, как никто другой.

— Но Вам же там наверняка понадобится писарь? — с надеждой спрашивает юноша, сияя своими небесно-голубыми глазами, — Возьмите меня с собой. — просит легко и правдиво, как может только он. Следователь усмехается, беззлобно поддевая:

— А вы справитесь? Знаете, дело сложное, дорога дальняя, а потом вот эти Ваши, — Яков лукаво хмыкает, — обмороки.

— Я… Я уверен, что справлюсь. Тем более, я… — беззаботно улыбается Николай, — родился в этих местах.
Гоголь набирает немного воздуха в легкие и на выдохе произносит: — Я могу быть Вам полезен.