4 Глава
блаженны плачущие, ибо они утешатся.
Царю Небесный,
Утешителю,
Душе Истины, Иже везде сый и вся исполняяй,
Сокровище Благих и жизни Подателю,
прииди и вселися в ны,
и очисти ны от всякия скверны,
и спаси, Блаже,
души наша.
Село Диканька представляет собой грязное, неприветливое и отдаленное место: суровые казаки с трубками в зубах, маленькие ребята в оборванной одежде, нищие старики, уставшие от домашних хлопот женщины, пьяницы и мужики-работяги в поношенных рубахах. Возле экипажа стоит настоящее вавилонское столпотворение. Каждому интересно, что за франты приехали из далекого Петербурга в местные трущобы. Николай мнется, олицетворяя собой неуверенность: радушно ли их встретят жители столь неотесанного села? Легкая неприязнь настигает Гоголя, когда он думает о том, как шагнет на размокшую после дождя землю. Как в подобных условиях выживает та незнакомая девушка на коне? Одета она прилично и, более того, дорого. Однако почему сидит здесь, в Богом забытом поселении, а не на светских вечерах вместе со статными дамами и господами? Гуро выходит из экипажа первый, натягивая на лицо вежливую улыбку, более похожую на оскал. Его уверенности Гоголь может только позавидовать, но делать этого, разумеется, не будет — грешно. Оставшись один, юноша смотрит некоторое время на чужую спину в алом пальто, решив, что отсидится здесь еще несколько десятков секунд. Если местные жители не нападут на блестящего следователя с вилами и факелами, значит, можно выходить. Но снаружи слышится вполне дружелюбное:
— Яков Петрович, хлеб соль. Хлеб соль. — на этом моменте Николай решает покинуть экипаж, служащий своеобразным укрытием, и буквально вываливается на улицу. Благо Яков вовремя успевает его поймать, спасая от унизительного падения лицом в землю. Гуро расслабленно потягивается, пока Гоголь остервенело сжимает в пальцах ручку чемодана. Слишком большое количество людей в одном месте порядком напрягает юношу.
_В нашем случае, наверное, сало и борщ, — весело бросает Яков, и мужчина, стоящий впереди толпы, растягивается в улыбке. За ним стоят несколько человек, среди которых брюнет успевает отметить длинного молодого человека в забавной шляпе и с усами, батюшку и диакона лет двадцати. Остальных не позволяет как следует рассмотреть зрение.
— Разумеется, — отвечает мужчина. Парень рядом с ним все также протягивает свежеиспеченный хлеб, но его, кажется, никто не замечает, — Пойдемте ко мне, у меня уже все на столе, все горячее. Пойдемте, пойдемте, у меня и жить будете. — Гуро бодро ступает прямо, продолжая демонстрировать белозубую улыбку.
— А Вы, милейший, собственно, кто будете? — спрашивает следователь, останавливаясь возле ответственного. Мужчина в ответ произносит многозначительное «а», будто вспомнив о том, что совсем забыл представиться. Николай все это время держится на расстоянии, не зная, нужно ли ему подходить ближе, или все же стоит остаться стоять на своем месте.
-Александр Христофорович Бинх, глава местного управления полиции. А это, — мужчина поворачивается в сторону, указывая на священника за спиной, но почти сразу же отворачивается, подумав, что это, в принципе, и не важно на данный момент, — А впрочем… Пойдемте ко мне, там со всеми и познакомитесь.
Гоголь решает, что все-таки лучше остановиться рядом с Яковом, поскольку так ему будет спокойнее, и появится эфемерное чувство некой защищенности. Юноша становится справа от Гуро и теперь исподтишка смотрит на следователя, дожидаясь его ответа. Конечно, для Николая было бы лучше, если бы Яков поселился где-нибудь рядом с Николаем, но этому, скорее всего, не бывать. Где находится Гуро, а где какой-то там Гоголь? Яков, словно прочитав чужие мысли, кидает беглый взгляд на писаря, после чего со всей учтивостью обращается к Бинху.
— Не сочтите за неуважение, но лучше мы на постоялом дворе остановимся. Нам так привычнее, — с улыбкой поясняет мужчина, а брюнет глядит на него и не может поверить своим ушам. Бинх поджимает губы, расценивая слова следователя по-своему, опускает взгляд в землю, а затем снова поднимает глаза на Гуро. Кажется, оттуда пропало былое радушие. Николай чувствует себя неудобно, а Якову, кажется, безразлично.
-Разумеется, — коротко отвечает Александр и касается плеча молодого человека с усами, и тот передает забытый всеми хлеб кому-то сзади. Гоголю отчего-то становится по-человечески жаль этого парня. Он и сам не знает, почему.
— Где девушки? — мягко спрашивает Яков, и писарь внутренне стонет от осознания того, что пришло время снова лицезреть трупы. Бинх почему-то мнется, и Николаю становится интересно, откуда такая реакция. Наверняка Александр Христофорович скажет сейчас нечто такое, что точно не понравится Гуро, оттого мешкает и не торопится отвечать.
— Признаться, мы не подумали, но… Думаю, можно устроить, — лицо следователя мгновенно меняется, приобретая раздраженное выражение. Гоголь заливается румянцем, и при этом он так очарован этими переменами в настроении Якова с шутливого до слегка возмущенного, что не замечает, как рядом стоящая лошадь тыкается ему носом в бок. Николай вздрагивает.
-Александр Христофорович, где погибшие девушки? — серьезно спрашивает мужчина, — Была депеша: тела не хоронить, держать на льду до приезда дознавателя, — Бинх смущенно кивает, опустив взгляд в пол, а после, собравшись, выдает неловкую улыбку.
— Не по-христиански это, — басит священник, и молодой диакон с рыжей бородкой согласно кивает несколько раз. Николай, может, и согласился бы с ними, однако понимает — это необходимо для следствия. Бог уже наверняка даровал бедным девушкам покой, и теперь душа их живет отдельной жизнью, потому вскрытие тел для поимки преступников — вещь необходимая и, безусловно, правильная. Гоголь скорее чувствует, чем видит, как Гуро закатывает глаза, — Что мы родным-то скажем? — диакон печально отмахивается и вздыхает.
— И кто на своем льду мертвую держать разрешит? — горько спрашивает он, а после неслышно добавляет, — Как я на мою Анку смотреть буду?
— Яков Петрович, мы с Вами одно дело делаем, и… — разводит руками Бинх, — Нам нужно, чтобы местные поменьше волновались. — взгляд Гуро становится совершенно каменным и недобрым, а голос выдает чистое негодование, когда он прерывает Александра Христофоровича. У Николая от этого бегут мурашки. С ним Яков всегда был учтив и любезен.
-Наше дело, Александр Христофорович, убийцу поймать как можно скорее. Сегодня же проведем эксгумацию трупа, — отчетливо говорит мужчина, словно неразумному ребенку. Диакон опускает глаза, полные слез, но высказать противоречия не смеет — по статусу не положено.
— Выкопать хотите, — то ли вопрошает, то ли утверждает Бинх. На этом моменте полицмейстеру становится ясно, что Гуро от своего дела никогда не отступит, невзирая на неодобрение окружающих, и, словно в подтверждение этому, следователь приподнимает брови, мол: «В правильном русле мыслите, Александр Христофорович».
— Как это выкопать? — снова возмущается священник, и диакон устремляет свои изумрудные глаза на него, в последней надежде, что тот хоть как-то повлияет на Гуро, и тело Анки никто не осквернит. Николай со стопроцентной уверенностью готов поклясться, что все эти препирательства все равно ни к чему не приведут.
— Обыкновенно, батюшка, лопатой. Как закапывали. Почва у вас хорошая, суглинок, так что займет немного времени. — откровенно издевается Яков, и Гоголь сдерживает себя от того, чтобы не усмехнуться на такое замечание, но вовремя сдерживается — у людей, в конце концов, горе. Отчего-то у Гуро очень легко получается шутить над подобными вещами, будто это для него ничего не стоит, и брюнет нехотя отмечает, что, должно быть, так и есть. Якову совершенно все равно.
- Всемилостивая Богородица! — вместе со священником одновременно крестится диакон и молодой человек в смешной шляпе, и Гуро победоносно цокает языком.
— Вот и договорились. — ставит точку в дискуссии следователь и стремительно уходит, напоследок кинув, — Ступайте за мной, Николай Васильевич.
Гоголь быстро передает небольшой чемодан Якиму и спешит вслед за Гуро.