БАЛДУИН IV
Ночь опустилась на Иерусалим тихо, будто укрыв город мягким покрывалом. В его покоях горели только несколько свечей, и их свет дрожал на каменных стенах, придавая всему происходящему оттенок тайны. Она сидела рядом с ним — его лекарь, его спасение и боль, женщина, к которой он слишком долго тянулся, но не решался приблизиться.
Сначала всё было осторожно, будто между ними стояла невидимая стена. Он смотрел на неё, и в его взгляде было слишком много: тоска, нежность, страх, желание. Он не смел прикоснуться, но её руки сами нашли его — и в тот момент он понял, что уже не способен отступить.
Её губы коснулись его губ. Нерешительно, но искренне. И тогда время перестало существовать.
Он боялся собственной болезни, своей изломанной судьбы, но она не дрогнула, не отстранилась. В её взгляде не было ни отвращения, ни жалости — только тепло. Ночь стала их тайной клятвой, когда стены дворца и сам мир остались далеко за пределами этих покоев. Его пальцы скользили по её волосам, её руки держали его, будто возвращая к жизни. И впервые за много лет Балдуин позволил себе не быть королём, не быть прокажённым — только мужчиной, любящим и любимым.
---
Утро пришло слишком рано. Первыми его разбудили слабые лучи солнца, пробившиеся через занавеси, и боль в теле, привычная, тянущая, напомнила ему, кто он. Но рядом лежала она — и всё остальное переставало иметь значение.
Он долго лежал молча, всматриваясь в её лицо. Она спала спокойно, дыхание было ровным, на губах будто играла тень улыбки. Локоны рассыпались по подушке, и он невольно провёл пальцами по одному из них. Сердце болезненно сжалось — от нежности и страха одновременно.
Балдуин осторожно поднялся на локтях. Его тело протестовало, каждое движение отзывалось болью, но он не издал ни звука, чтобы не разбудить её. Он смотрел на неё и думал о том, что эта ночь изменила всё. Он привык скрывать свои чувства, привык быть холодным, потому что болезнь лишила его будущего. Но теперь будущее — это она.
Он тихо прошептал её имя. Ему казалось невероятным, что она согласилась разделить с ним эту ночь, что выбрала его — слабого, обречённого, но всё ещё живого.
Мысли о дворце, о шёпоте приближённых, о тяжёлом кресте власти мелькнули в голове, но он оттолкнул их. Сейчас это утро принадлежало только им.
Она пошевелилась, прижалась к нему ближе, и он ощутил её тепло. Губы Балдуина тронула улыбка — редкая, искренняя, словно забытая давно.
Он наклонился к её уху и едва слышно произнёс:
— Ты моё спасение.
И впервые за долгое время он почувствовал себя не королём-прокажённым, а человеком, которому дано право любить.