Глава 18
Мы буквально вбежали в гостиную Гриффиндора, не говоря ни слова, сотрясая лестницу под ногами. Сердце всё ещё колотилось в груди, в ушах звенела тишина после того, как исчезла змея. Гарри первым пересёк портретную дырку, за ним Рон, Гермиона и я. Едва оказавшись внутри, мы остановились посреди комнаты, переведя дух.
— Так ты Змееуст?! — выпалил Рон, даже не скрывая своего удивления и... лёгкого испуга. Его голос прозвучал громко, будто он не мог больше сдерживать всё, что копилось.
Гарри ошарашенно повернулся к нему.
— Почему ты нам не сказал об этом? — продолжил Рон, глядя на него почти с упрёком.
Гарри лишь растерянно покачал головой, не зная, что ответить.
— Ты умеешь говорить со змеями, Гарри, — пояснила Гермиона. Её голос был мягким, но в глазах читалась тревога. — Это редкость. Очень редкость.
Гарри молчал.
— Я... знаю, — сказал он наконец, немного растерянно. — То есть, однажды... я случайно... натравил питона на своего кузена Дадли. В зоопарке. Один раз. Мне тогда было десять.
Мы с Гермионой переглянулись, не веря своим ушам.
— Натравил питона?! — выдохнула я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
— Ну, что с того? — Гарри пожал плечами, пытаясь сохранить спокойствие. — Уверен, что многие могут это делать... правда?
— Нет, не могут, — серьёзно сказал Рон и покачал головой. — Это... это очень редкий дар, Гарри.
Он замолчал на секунду, а потом добавил тише:
— И обычно... он у тёмных волшебников.
Я шагнула ближе, глядя на Гарри в упор.
— Это плохо, — прошептала я.
Он нахмурился.
— Что плохого? — спросил Гарри, в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Я же не сделал ничего плохого. Я просто... разговаривал с ней. Я не хотел никому навредить.
— Я знаю, — сказала я. — Но теперь все думают, что ты мог. А такие слухи опасны, Гарри. Очень.
Он опустил взгляд. Словно до него только сейчас начало доходить, что именно произошло. Что видел весь зал. Как на него смотрели. И что это значит.
— Если бы я не приказал этой змее не нападать на Джастина... — начал Гарри, но не успел договорить — Рон резко перебил его:
— Вот что ты сказал ей! — воскликнул он, глаза загорелись, будто он только что сложил все части головоломки воедино.
Гарри резко повернулся к нему:
— Ты был рядом, ты слышал меня! — в голосе его звучала настойчивая защита.
— Я слышал, да, — кивнул Рон, глядя прямо на него. — Но ты говорил на парселтанге. Это змеиный язык, Гарри.
Комната будто сжалась. Воздух стал глуше. Я почувствовала, как холод пробежал по рукам — не от страха, а от осознания.
— Я... говорил на другом языке? — Гарри смотрел на нас, глаза его метались. — Но я не заметил. Я думал, что просто говорил ей... обычные слова. На английском.
Он замолчал, будто вдруг понял, насколько это было странно. Насколько необычно.
— Как можно говорить на языке, которого просто не знаешь? — наконец спросил он, потрясённо, почти шёпотом. Его голос дрогнул.
Я не знала, что сказать, но Гермиона оказалась первой, кто нарушил напряжённую тишину.
— Я не знаю, Гарри, — сказала она, глядя на него с тревогой. — Но казалось, что ты науськиваешь змею или вроде того.
Гарри застыл, его глаза метнулись от Гермионы к Рону, потом ко мне, словно он пытался понять, что они имеют в виду. Он выглядел сбитым с толку, почти растерянным, но в его взгляде не было ни тени вины.
Я медленно подошла ближе, стараясь говорить спокойно, хоть внутри всё сжималось.
— Гарри, послушай, — сказала я, заглядывая ему в глаза. — Знаешь, почему символ Слизерина именно змея?
Он нахмурился, но не ответил.
— Салазар Слизерин был Змееустом. Он тоже умел говорить со змеями.
В этот момент Рон резко выпрямился, будто его пронзила мысль.
— Точно! — воскликнул он. — Теперь вся школа подумает, что ты его пра-пра-пра-правнук.
Его голос прозвучал почти как приговор, и от этого мне стало не по себе. Гарри тяжело сглотнул, потом покачал головой.
— Но это не так, Рон! — возразил он, в голосе его зазвучала тревога, граничащая с отчаянием.
Он вдруг замер, словно что-то понял. На лице промелькнуло осознание, а затем растерянность.
— Он жил тысячу лет назад, — пробормотал Гарри.
Я кивнула, понижая голос, но всё ещё сдерживая напряжение внутри.
— Всякое возможно, — сказала я.
И в комнате повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина. Мы смотрели друг на друга, не зная, что чувствовать. Что будет дальше.
Гарри сидел на склоне недалеко от Хогвартса — там, где трава начинала ложиться под тяжестью вечерней росы, а дальняя рябь на воде ловила последние отблески заходящего солнца. Его силуэт был почти неразличим в тени деревьев, и только когда я подошла ближе, увидела, как он слегка шевельнулся, услышав мои шаги. Он не обернулся — просто продолжал смотреть вперёд, на реку.
Я тихо присела рядом. Ветер мягко тронул моё лицо, принеся с собой прохладу вечера.
— Как ты? — спросила я, глядя на него сбоку.
Гарри вздохнул. Глубоко, будто выдыхая всё напряжение дня.
— Не знаю, — сказал он после паузы. — Всё кажется... запутанным.
Он слегка наклонился вперёд, обхватив колени руками. — Я просто говорил со змеёй. Не думал, что это... что-то странное. А теперь все смотрят на меня, будто я — не я.
Я внимательно слушала. Его голос звучал неуверенно, но не жалобно — в нём чувствовалась усталость, та, которая приходит не от физических усилий, а от постоянных сомнений, чужих ожиданий и внезапной ответственности.
— Я не знал, что умею это, — продолжил он. — И когда понял, было уже поздно.
— Гарри, — тихо сказала я, — никто не выбирает, с какими способностями он рождается. Но то, что ты сделал — ты не позволил змее навредить. Это говорит о тебе гораздо больше, чем сам дар.
Он повернулся ко мне. Его глаза, обычно ярко-зелёные, сейчас были тёмными, почти серьёзными.
— А если всё-таки я... как он? — произнёс он, еле слышно.
Я покачала головой.
— Нет. Ты — это ты. И я знаю, кто ты. Даже если сам иногда забываешь.
Он смотрел на меня чуть дольше, чем обычно, потом кивнул. Лёгкая, почти незаметная улыбка скользнула по его губам. Он опустил взгляд, как будто что-то обдумывая.
На мгновение между нами повисла тишина — тёплая, уютная. Ветер раскачивал верхушки деревьев, вдалеке перекликались совы. Я чувствовала, что могу быть рядом. Без слов.
Я чуть придвинулась ближе и, не думая, просто положила голову ему на плечо. Он не отпрянул. Только на миг замер — а потом, едва заметно, расслабился.
Мы сидели вот так, молча, минуту, может больше. А потом он заговорил, тише, спокойнее.
— Иногда я думаю... как было бы здорово жить обычной жизнью. Просыпаться, идти в школу, делать домашку, жаловаться на учителей. И всё. Без таинственных способностей, без врагов, без ожиданий.
— Я бы с удовольствием просто проспала пару утренних занятий, — усмехнулась я.
Он тихо рассмеялся. Смех у Гарри был редким, но таким настоящим, что от него становилось теплее внутри.
— И есть шоколадных лягушек на завтрак, — добавил он.
— И играть в «Угадай привидение» вместо трансфигурации.
— И чтобы Снэйп улыбался... хотя бы один раз. Только не в духе "я собираюсь тебя отравить".
Мы оба засмеялись. Негромко, но с каким-то облегчением. Этот смех стал словно передышкой от всего — от змеиного языка, от шёпота в коридорах, от постоянной тревоги.
Потом мы ещё долго разговаривали — обо всём. О том, какие у нас были глупые мечты в детстве. О любимых и ненавистных уроках. О друзьях, которых не хватает. О том, как сложно быть собой, когда все вокруг пытаются навесить ярлык.
И чем дольше мы говорили, тем легче становилось. Будто все слова вымывали тревогу. И в какой-то момент я поняла: мне не хочется, чтобы эта тишина возвращалась. Потому что рядом с Гарри даже молчание было важным.
А он... он просто сидел рядом. Настоящий. И в этот момент — совсем не один.
Мы сидели в библиотеке и писали домашнее задание. Между полками скользил лёгкий полумрак, а свечи на стенах отбрасывали колеблющиеся тени на страницы книг. В воздухе стоял знакомый запах пергамента и чернил, приглушённый шелестом переворачиваемых страниц.
Рон с Гермионой устроились напротив нас с Гарри — каждый склонился над своими конспектами. Я с трудом разбирала формулы зелья, которое мы должны были разобрать к следующему уроку, и машинально щёлкала кончиком пера по полям. Гарри молчал. Он сидел рядом, хмуро глядя в свою тетрадку, но почти не делал записей.
Вдруг он, словно почувствовав чей-то взгляд, обернулся. Я тоже подняла голову и проследила за его взглядом. Две девочки у дальней полки, перешёптываясь, явно обсуждали его. Одна из них даже ткнула пальцем в его сторону, будто подтверждая свои слова.
Я сразу поняла, о чём они. И Гарри — тоже.
Медленно, молча, я посмотрела на него. Мне захотелось как-то поддержать, сказать, что они не правы, что я знаю, какой он на самом деле. Но я просто тихо вздохнула и вернулась к пергаменту. Поддержка — это не всегда слова.
Гарри чуть повернул голову к Рону и Гермионе, как будто ища в них ту же поддержку. Но и они промолчали. Гермиона, правда, заметив это, слегка улыбнулась — мягко, но с уверенностью. Её взгляд говорил: «Ты не один». Этого было немного, но хотя бы это.
Гарри снова уставился в тетрадку, но та не давала ему никакого утешения. И тут он заметил — не только те девочки. Всё больше учеников украдкой поглядывали на него. Кто-то шептался, кто-то просто смотрел с непониманием, а кто-то... с откровенным страхом. И даже Джинни — его подруга, сестра Рона, казалось бы, должна верить в него, поддерживать... — сидела за соседним столом, прижавшись плечом к подруге и опустив взгляд. Будто боялась встретиться с Гарри глазами.
Я увидела, как его плечи напряглись. Он быстро захлопнул тетрадку, взял перо и с глухой решимостью сказал:
— Встретимся в общей комнате.
И не дождавшись ответа, резко поднялся и ушёл, быстро шагая между столами, не оборачиваясь.
Я проводила его взглядом и посмотрела на Рона с Гермионой. Мы все переглянулись — одинаково растерянные и, кажется, виноватые.