Закрытые настежь

Внутренности Гермионы обледенели. Если бы кто-то сейчас попытался добраться до её сердца, им бы пришлось вооружиться, как минимум, ледорубом, потому что она оцепенела и обзавелась толстой коркой, опоясывающей все внутренние органы.

Как ощущает себя человек, у которого выбивают почву из под ног? Она чувствовала себя примерно также. Только в десятки раз хуже.

Добрые, небесно-голубые глаза директора выглядывали из под очков-половинок и внимательно осматривали замерших от неожиданности студентов. Кончиками пальцев, удерживающими Малфоя под локоть, она ощутила, как тот напрягся и сильнее, чем следовало, сжал её руку. Захотелось одарить его внушительным толчком под ребра, но вместо этого она задержала дыхание.

Как же нелепо и стремительно весь их "грандиозный" план по краже маховиков времени превратился в труху. Прямо под этими лучистыми глазами-океанами.

Гермиона хотела броситься к Дамблдору и заранее начать вымаливать прощения за дурацкую выходку, которая могла стоить им жизни или, что ещё хуже, – и теперь вероятность этого стала ясна, как белый день – вылета из школы.

Она отчётливо представила лица родителей, надежды которых безжалостно растоптала в ту самую минуту, как согласилась помогать слизеринским самодовольным болванам. Лица Гарри и Рона, на которых кроме шока и отвращения не увидит ничего, что могло бы дать ей надежду на прощение.

Когда-нибудь, когда она станет старой всеми забытой выскочкой с гриффиндорского факультета, которая остаток своих дней проведёт в какой-нибудь захудалой конторе, перебирая никому ненужную макулатуру. Вместо так трепетно лелеемой в её сердце мечты добиться высот в магическом мире и стать самым лучшим министром магии за все существование Министерства.

Всё это оказалось скомкано, разорвано на маленькие частички и развеено по ветру, предварительно опаленное огнём пожизненного клейма позора.

Гермиона отчётливо представляла самые ужасные исходы событий, позаботившись о мельчайших подробностях, вплоть до того, что скажет декан её факультета, когда посмотрит в глаза, укоризненно покачав головой.

– Профессор Дамблдор, – первым заговорил мистер Де Лакруа, фамилия которого показалась Гермионе смутно знакомой, но из-за волн подкатившей паники, она не могла вырвать плавающее на подкорках сознания воспоминание, чтобы соединить пазлы. – Вы тоже решили присоединиться к нашей процессии?

– Я здесь по делам школы, но, если вы так настаиваете, я с радостью присоединюсь к вам. – Альбус улыбнулся одними уголками губ и ещё раз внимательно осмотрел их глазами-рентгенами.

– Не смеем вас задерживать. – Голос Драко проскрежетал металлом по оголенным нервам.

– Ну, что же вы, мистер Малфой, – Грегори приподнял брови и постарался сгладить неловкую паузу. – Ведь профессор участвовал в согласовании проверки. Думаю, что ему стоит пойти с нами.

– Думаю, это не самая лучшая идея, – вклинился Тео, но на его лице Гермиона не могла считать ни одной эмоции, оно казалось непроницаемым, прямо как у Снейпа большую часть времени, за исключением злорадных ухмылок, когда удавалось несправедливо списать лишние баллы с Гриффиндора. – Как мы смеем отвлекать вас от министра?

– Думаю, Корнелиус найдёт чем себя занять, пока я тут.

Гермиона не могла разгадать, что затеял Дамблдор, от чего становилось ещё более не по себе. Он уже должен был сказать, что понятия не имеет о какой проверке речь, но отчего-то медлил, вызывая в ней повторную волну ужаса и предчувствия неизбежного.

– Вот и славно, – Грегори улыбнулся, и от Гермионы не укрылось то, как натянуто это было. – Моя смена заканчивается через час, так что нужно поторапливаться.

Гермиона невесело подумала, что на действие оборотного зелья осталось примерно сорок пять минут, что уже не укладывалось в рабочий график Де Лакруа. Они обязаны были провернуть все гораздо быстрее, и теперь так нелепо попались. Как им удастся выкрасть маховик под носом у самого великого волшебника в мире?

– Нарцисса, – Гермиона вздрогнула, когда директор обратился к ней, спокойной походкой вышагивая следом. – Я слышал, что вы открыли ещё один благотворительный фонд.

Благотворительный фонд? Грейнджер прикусила щеку, яростно соображая, что можно ответить по этому поводу, потому как она не имела ни малейшего понятия о каком фонде речь. Фонд холодных и властных женщин с придурками сыновьями? Или Фонд несчастных жён рядовых Пожирателей смерти? Впрочем, назвать таковым Люциуса не поворачивался язык. Он имел большое влияние даже среди этой отмороженой шайки убийц и трусов. И трусливых убийц.

А может быть это был Фонд для людей страдающих отсутствием человеческих эмоций? Фонд защиты людей от нападок белобрысых заносчивых хорьков? Фонд спасения гиппогрифов? Гермиона едва сдержала нервный смешок, вспомнив, как на третьем курсе Люциус самолично посодействовал постановлению смертной казни для Клювокрыла, который всего лишь оставил на руке его сыночка парочку царапин. Да даже Живоглот атакует беспощаднее!

А может быть они основали "Фонд Исследования Грязнокровок Недостойных Являться на свет" при содружестве с "Малфой: Учреждение Добра и Аристократического Класса" – что сокращённо звучит, как "Ф.И.Г.Н.Я" и "М.У.Д.А.К"?

– Да, Дамблдор...то есть профессор... – Гермиона пролепетала это быстро и сконфуженно и, заслуженно получив убийственный взгляд льдистых глаз Малфоя с очередным передавливанием собственной конечности, краем уха уловила тихий скрежет зубов. – Да, профессор Дамблдор.

Альбус выжидающе посмотрел на нее, пока Гермиона проклинала Нотта, Малфоя и весь этот идиотский план, явно придуманный в пьяном бреду или под тяжёлыми наркотиками. Ей хотелось провалиться сквозь землю или ещё глубже, лишь бы не видеть этих испытующих голубых глаз с лучиками морщинок вокруг, заглядывающих в саму душу.

– Нарцисса открыла Фонд помощи детям магического происхождения, но без выдающихся способностей, иными словами детям-сквибам. – Драко говорил равнодушно, без особой заинтересованности. – К чему я отношусь весьма скептически.

– Ах, вот как? – Тепло улыбнулся директор, проявив заинтересованность. – И чем же конкретно занимается этот фонд?

Гермиона силились понять, чью конкретно точку зрения озвучил Малфой – свою или же отца? Мог ли такой, как он, на полном серьёзе быть неравнодушным к судьбам тех, кто так разительно отличался от них самих? Разумеется, их кровь была чиста, но отсутствие магического потенциала накладывало отпечаток, и, как правило, такие дети были изгоями среди сверстников.

К примеру, мистер Филч. Он едва ли был всеобщим любимцем, даже если отбросить скверный характер. Но ведь тот и мог сложиться таким дерьмовым из-за презрительного отношения со стороны, усмешек и неутешительного понимания, что ты самый обычный среди особенных.

Люциус, определённо, мог быть скептически настроен к подобному акту благотворительности со стороны Нарциссы, а вот Драко? Был ли в его сердце хоть маленький уголок, не оскверненный предрассудками и презрением?

– Акцент сделан на помощи в развитии их способностей, с элементарными основами магии, так сказать, для чайников. А ещё усилении социализации и принятии себя. – Драко слегка ослабил хватку, за что Гермиона была ему искренне благодарна, и это помимо помощи в ответах директору. – Нарцисса всегда была неравнодушна к убогим.

Гермиона вздрогнула. Её взгляд пробежался по лицу Люциуса, и замер на надменно поджатых губах. До чего же холодный человек. Несмотря на то, что рука Драко обжигала пальцы, когда он слегка отстранился и зашёл в Отдел тайн, проводя кистью по её оголенному предплечью, морозный отпечаток визуального присутствия его отца все еще тисками сдавливал легкие.

К такому невозможно было привыкнуть.

В это мгновение Гермионе критически сильно захотелось увидеть перед собой лениво-расслабленное лицо Драко с лёгкой тенью усмешки на бледных, чуть розоватых губах.

Мерлин, пусть это поскорее закончится!

– Прошу вас, – мистер Де Лакруа слегка посторонился, пропуская их вперёд.

Нотт, грациозно взмахнув тростью с искусно выделанным на рукояти серебряным волком, шагнул внутрь. Он замер на пороге, оглянувшись на Гермиону, которая замялась, и протянул ей ладонь, приглашая внутрь. Этот жест показался чертовски неуместным, учитывая, что её названный "муж" прошёл вперёд, не обеспокоенный тем, что она осталась позади.

– Ну же, миссис Малфой, проходите.

Он улыбнулся фирменной ноттовской улыбочкой. Ну, знаете, той, что выбивает почву из под ног или переламывает их к чертям.

Только вот Гермиона не упала. Нет, лишь слегка покачнулась и нырнула в водоворот мыслей, ощущая кончиками пальцев твёрдость его ладони под своей, переступая высокий порог. Она была сухой и жаркой, в какое-то мгновение Грейнджер решила, что на месте соприкосновения останутся ожоги.

Зайдя внутрь, все же заставила себя выпустить его руку и торопливо окинула взглядом просторное помещение. Осознание, что все вокруг выглядит абсолютно иначе, чем несколько лет назад, хлестануло по сознанию с удвоенной силой. И куда теперь?

Вместо привычной круглой комнаты с множеством дверей они оказались в чёрном, тусклом помещении. Гермиона собиралась достать палочку, чтобы использовать Люмос, но на её запястье легла ладонь Малфоя.

– Здесь нельзя колдовать. – Заметив её жест, пояснил мистер Де Лакруа. – На комнате наложено заклинание, блокирующее всю магию, за исключением сотворенной мной.

Он взмахнул рукой, и конец его палочки засветился, открывая перед Гермионой беспроглядное "ничто". Перед глазами так и осталась пустота, но теперь уже её обмакнули в тусклое сияние Люмоса.

– Как видите, защита работает на ура, но можете попытаться воспользоваться магией, если присутствуют сомнения. – Де Лакруа развёл руки.

– А что насчёт Империуса? – Малфой приподнял бровь. – Что если его использовать на вас и заставить подчиняться своей воле?

– Маловероятно. Сильная легилименция блокирует вторжение в разум, потому меня невозможно подчинить.

Гермиона читала, что заклинание Империуса бессильно перед чарами оклюменции, но необходимо быть сильнее того, кто его накладывает.

– Неужели вы настолько уверены в своих способностях? – Уточнила Гермиона.

– Мне ещё не встречались равные мне в этом навыке противники, если вы об этом. Не просто так же я возглавляю Департамент тайн. – Он хмыкнул и погасил палочку.

– Что вы...

Гермиона ощутила подступившую панику в абсолютной темноте. Глаза словно выжгли, оставив на их месте две зияющие дыры, поглощающие мрак комнаты.

– Т-ш-ш-ш... – тихий шёпот над ухом заставил Гермиону осечься на полуслове, хотя на языке вертелся миллион вопросов о том, что происходит, и почему Де Лакруа лишил их единственного освещения.

На талию легла большая, тёплая ладонь и мягко потянула назад, вдавливая спину в крепкую грудную клетку.

Мышцы в теле отказались слушать единственную дельную мысль – отстраниться. Ноги приросли к полу, а табун мурашек пробежался вдоль загривка и потерялся в спадающих из высокой причёски волосах.

Ухо обожгло мягкое прикосновение горячих губ, выбивающее внутренности вместе с глухим выдохом.

Кто это был?

Гермиона сомневалась, что профессор Дамблдор решил немного пошалить и прижаться к ней, чтобы в конце учебного года наградить за "особые заслуги перед школой". В конце-концов она не засахаренная лимонная долька, чтобы он хотел ощутить её во рту.

Мерлин, как же это отвратительно и двусмысленно звучит...

Тем временем чьи-то пальцы пробежались вдоль её бедра, слегка приподнимая ткань изумрудного платья, оставляя на коже мучительное тепло и пять коротких полос колючей агонии, направленной от места соприкосновения к каждому нервному окончанию.

Гермиона попыталась отстраниться, но он лишь крепче прижал девушку к себе, проводя губами линию вдоль изгиба позвоночника, от чего сердце сжалось до размера молекулы, а затем взорвалось, как сверхновая, уничтожая все в пределах досягаемости.

Всё, кроме него.

Она сошла с ума? Темнота сдавливала в своих объятиях, а невесомые, требовательные прикосновения душили разум, заставляя тело реагировать не так, как твердил здравый смысл.

Тео или Драко?

Гермиона попыталась коснуться дрожащей ладонью лица или волос, чтобы определить наверняка, но, будто ощутив её порыв, он перехватил запястье и отступил в пустоту, оставляя после себя лишь холод и укол под ребра с инъекцией из концентрированного разочарования и распалившегося внутри желания.

Гермиона не хотела. Не хотела, но чувствовала. Зажатая в руке палочка вздрагивала, а глаза неистово пытались разглядеть в кромешной тьме ответ на немой вопрос.

Кто?

Кто это был?

Чьи прикосновения прожгли в её сердце и мозгах чёртову брешь, из которых наружу рвались спутанные мысли и губительное стремление ощутить эти чёртовы руки и губы снова? Прочувствовать каждой клеточкой тела. Подобно помешательству.

Рехнувшийся однажды безумен вечно.

А в том, что она сошла с ума, Гермиона не сомневалась. Ведь это же...слизеринцы. Отвязные, высокомерные и гадкие. Наглые, грубые и жестокие. Сколько ещё нелестных эпитетов она могла с лёгкостью придумать каждому их них? Только вот теперь все упиралось в один простой факт – эти прикосновения заставляли что-то чувствовать. И это что-то она больше всего хотела бы в себе подавить.

– Отдел тайн состоит из нескольких помещений разной направленности, но я не наблюдаю дверей. – Гермиона вздрогнула, когда в стороне раздался голос Тео.

Захлебываться в собственных мыслях, оказывается, так просто.

Это был он?

Гермиона пыталась вспомнить, как ощущалась ладонь Нотта, пока он держал её руку, помогая войти внутрь. Память смазывала, мешая сосредоточиться. Касания было ничтожно мало, чтобы определить наверняка.

Прикосновения Драко сравнить было попросту невозможно, ведь сейчас он был холодным и до блевоты нарциссичным Люциусом, который лишь подхватывал её под руку, рискуя раскрошить своей хваткой предплечье.

Голова шла кругом одурманивающих касаний, что клеймом выжглись на её шее и покалывающей коже бедра.

– На комнате защита, поэтому попасть в необходимый отдел можно лишь зная, какая именно.

Де Лакруа стоял чуть дальше, не торопясь вернуть в мир отнятый свет, пока Гермиона тонула во мраке и собственных заблудившихся мыслях и чувствах.

– Но если я расскажу, то это уже будет нарушение моих должностных инструкций.

– Значит, попасть туда практически невозможно? – Голос Драко раздался оглушительно близко.

Или все же он?

Гермиона чертовски боялась узнать правду, но щеки жгло от охватившего смущения и хаотично стучащего сердца.

Кто из них так властно прижал её к себе, рискуя окончательно развалить их нелепый план, если вдруг Де Лакруа решит вернуть этот пляшущий огонёк света?

– Попасть можно куда угодно, – опроверг Грегори. – Главное знать, где искать нужную дверь.

– Хотите сказать, что все дело в желании? Как занимательно. – Профессор Дамблдор говорил размеренно и спокойно, словно давно раскусил их безмозглый план и сейчас насмехался над попытками выведать правду.

Почему он не говорит, что никакого письменного соглашения не было? Или же... Откуда взялась эта печать на конверте?

И без того спутанные мысли связались в тугой пучок, щедро смазанные расшатанными нервами и развивающейся паранойей.

– Всё верно, профессор.

– Значит, только истинно желающий может получить необходимое? – Спросила Гермиона. Эта аксиома казалась до ужаса знакомой.

Воспоминания перематывались в голове со скоростью новой реактивной метлы из жопного волоса бумсланга, или что там добавляло ускорения этим налакированным деревяшкам. Беспорядочное движение внутри черепной коробки не прекращалось ни на минуту. Это выливалось в физическое расшатывание организма и спазмы головной боли. Гермиона силилась откопать на задворках сознания то, что назойливо крутилось перед носом, заведомо осознавая, что ничего не выйдет.

Время неумолимо истекало, как и свойства оборотного зелья. По её расчётам оставалось примерно полчаса до возвращения к собственной внешности и, следовательно, провалу плана, с отбытием на азкабанские острова. Только никакого тебе сёрфинга и пинаколады, получай взамен ежедневный курс выкачивания радости приятными парнями в чёрных капюшонах с зияющими дырами вместо лица, а также романтический ужин из дерьма соплохвостов в той же уморительной компании.

– Разумеется, но желающий этого не в корыстных целях.

Голос Грегори был усталым и грустным. Если бы Люмос продолжал освещать их лица, Гермиона была уверена, что эти чувства отразились бы в его чертах. Было непонятно, почему он погасил свет, если найти дверь не представлялось возможным.

Или все же в этом был какой-то смысл? Возможно, двери можно было увидеть лишь воспользовавшись каким-то шестым чувством. Например, отключить все остальные, по наитию позволяя себе коснуться скрытого сильной магией.

Гермиона прикрыла глаза и задумалась о том, что же она на самом деле хочет. Её нахождение в этом месте не было добровольным, потому как Мари не оставила ей выбора, а значит желание добыть маховик не было корыстным, на чем сделал акцент мистер Де Лакруа. Следовательно, она вполне могла отыскать эту самую дверь? Что бы ни планировал провернуть с ним Нотт, это явно имело корыстный мотив. А вот нахождение здесь Малфоя до сих пор оставалось загадкой. Ей слабо верилось, что дружба между слизеринцами могла быть такой сильной, что тот рискнет своей жизнью и свободой ради помощи другому. Это было так непохоже на Малфоя.

– И что же считается корыстным, Грегори?

Голос Нотта двигался в обратном направлении по дуге, пока темнота обволакивала Гермиону, полосуя по глазницам с удвоенной силой. Ей почудилось, что тьма сгустилась, как плотное марево тумана. Что происходит?

– Мы оба это прекрасно знаем, Бенджамин.

Диалог был бессмысленным и абстрактным, но у Гермионы складывалось ощущение, что этих двоих связывает нечто большее, чем она может себе представить. Но что?

Поразмыслить об этом не удалось. Гермиону плавно потянуло в сторону. Спина окунулась в тёплый сухой кисель, обволакивающий все тело, пока каблуки отрывались от пола, паря в нескольких сантиметрах над землёй.

Голосовые связки не слушались, когда девушка попыталась закричать и позвать на помощь.

Ровно до того момента, как её сетчатку обжег яркий ослепляющий свет.

***

Тео двигался бесшумно, подобно хищнику, выслеживающему свою жертву, в любой момент готовый напасть. Он отлично ориентировался в темноте и, благодаря тому, что Грегори так и не потрудился сдвинуться хотя бы на дюйм, в два счета оказался рядом.

И только рука Нотта потянулась, чтобы обезоружить волшебника, его невидимой силой отбросило в сторону. Но вместо соударения со стеной, Тео почувствовал, как тело проникает в вязкую субстанцию, погружающую его в оглушительную тишину. Давление на барабанные перепонки стало максимальным, и он с запоздалым удивлением подумал о том, что они уже должны были вдавиться в черепушку вместе с глазными яблоками.

Лицо расплылось в довольной улыбке, потому как тщательно проработанный план разваливался на глазах. Как и всё в его жизни, тот пошёл по одному месту. По тому месту, что сейчас впечаталось в пол, вышибая из него весь воздух.

Или все шло по плану?

Тео и сам не до конца понимал, но лицо буквально болело от натянутой улыбки, едва не трескаясь. Он поднялся на ноги в два счета и осмотрелся вокруг.

Забавно, что министерская защита так издевательски-наплевательски отнеслась к тем, кто пытался её пробить. Только вот они не учли одного – в любой магии существует брешь.

Именно её он должен был нащупать перед тем, как его засосало в эту клоаку департамента.

Окружающее пространство ударило в нос свежим дуновением морского бриза. Тео прикрыл глаза и вдохнул поглубже ласкающий кожу тёплый воздух. Это могло быть приятно, если бы не знание того, что происходящее вокруг – искусно сотворенная иллюзия.

На всякий случай Нотт обернулся назад и протянул ладонь, чтобы коснуться инородной субстанции, через которую попал сюда, но вместо неё пальцы коснулись лишь воздуха.

Омерзительно искусная иллюзия.

Оглядевшись, он понял, что оказался на высоком каменистом обрыве. Опустив взгляд ниже, Тео различил в нескольких метрах под собой синеватую входную гладь, бьющую по серым, монолитным скалам. Пальцы на ногах зачесались от желания коснуться её и забыться в сладостных ощущениях. И лишь осознание, что так действовала наложенная на это место магия, заставило его не совершать глупостей.

Что случится, если он отпустит себя и окунется в эту пучину? Едва ли это будет мгновенная смерть. Для нарушителей закона предусмотрена одна дорога – напрямую в Азкабан. И даже если деяния настолько ужасны, что Везенгамот выносит смертный приговор – поцелуй дементора – максимум, что ему светит. Что, впрочем, куда хуже смерти.

Тео вытащил палочку, чтобы удостовериться, что магия бессильна и в этом зале. Вполне ожидаемо ничего не вышло. Он вздохнул, вытащив из кармана пачку сигарет.

Часы душили запястье, отстукивая минуты на циферблате. По точным расчётам оставалось двадцать восемь минут до завершения действия оборотного зелья.

Догадался ли Грегори, что в Министерство явились самозванцы? Заверенная влиятельными людьми бумажка должна была убедить Де Лакруа в подлинности визита. Не зря же Тео провел под дверью Дамблдора целых пятнадцать дней прошлой весной, чтобы проскользнуть туда и поставить на пергаменте чёртов штамп. Заполучить печать Министерства было куда проще, потому что отец с головы до пят зарывался в хреновы бумажки, одна из которых была абсолютно пустой за исключением необходимой ему печати. Видимо, Фадж решил проверить на ней хорошо ли работают чернила.

Тонкая струйка сигаретного дыма взвилась вверх, неправильными узорами полосуя по свежести воздуха.

Уродство.

Тео ненавидел, когда тот покидал лёгкие такими отвратительными сгустками. И в данный момент отсутствие магии стало максимально ощутимым, без возможности придать им красивую форму, отправляя в полет.

Губы скривились, а глаза поспешили переключиться на что-то менее дефективное, чем этот колющий гортань белесый дымок с терпким ароматом цитрусов и манго.

Тео предпочитал исключительно фруктовый табак, хотя пару раз продавец предлагал переключиться на что-то покрепче или хотя бы сменить излюбленный вкус на ягодный. Когда ему предложили вишню, Нотт готов был запинать их парнишке так глубоко, что тот бы ещё неделю не смог нормально ходить, пуская из задницы клубки вишнёвого дыма.

Этот запах навсегда впечатался в память, как аромат смерти.

Именно он покрыл слизистую носа, разъедая изнутри и сцепляясь нейронами, когда восьмилетний мальчик сидел у изголовья кровати умирающей матери, сжимая дрожащими пальцами края сборника детских сказок, прочитать которые женщина уже была не в силах.

Слабость. Тремор. Мучительная боль.

Он помнил это так отчётливо, словно всё происходило вчера.

Он помнил сладкий запах спелой вишни, шумевшей за окном в тот момент, когда из мягких, красивых черт медленно ускользала жизнь.

Он помнил, как взгляд цеплялся за ярко-бордовые ягоды на столике у кровати, отчаянно избегая смотреть в тёплые карие глаза, так стремительно тускнеющие, и бледное, изможденное лицо. Ей было всего двадцать семь, но при этом лучики глубоких морщин пролегли в уголках, устремляясь в разбросанные по подушке черные кудри, с которыми Тео так любил играть, пока мама читала ему эти гребанные сказки.

Мой маленький волчонок.

Так ласково называла его только мама, пока Тео крутился на её коленях, размахивая руками, и взахлеб рассказывал очередные приключения, произошедшие с ним за день. Например, как он ловил русалку в небольшом пруду за особняком, но та была слишком склизкой, поэтому выскользнула из рук, от чего он вернулся домой без трофея.

Или как он обнаружил логово гномов, попытавшись раскрутить одного из них так, как это иногда делал отец, но из-за небольшой на тот момент разницы в габаритах чуть сам не стал жертвой рассверипевших вредителей ее чудесного вишнёвого сада.

Вишнёвого сада, в который она вдохнула жизнь.

Вишнёвого сада, который продолжал цвести даже тогда, когда её самой уже не стало.

Как гребанное напоминание о том, что от смерти одного человека мир не разрушится, а время продолжит свой безразличный бег.

Только вот его мир рухнул.

Развалился на части, погребая под руины вместе с радостью, надеждами и детством, которое закончилось так рано, что иногда Тео сомневался было ли оно вообще?

Было. Пока её смех звучал в стенах поместья, лаская уши и маленькое непослушное сердце. Это был самый прекрасный звук на свете, который теперь преследовал его в кошмарах.

Его мир был погребен вместе с ней на фамильном кладбище, которое со дня похорон Тео так и не решился посетить. Просто-напросто не мог заставить себя снова посмотреть на чёрный могильный камень, на котором лазурными буквами были выбиты инициалы, аналогичные тем, что незаживающими шрамами алели где-то под рёбрами на замученном сердце.

По шкале от одного до десяти это до сих пор отдавалось на все двести.

По шкале от "заживёт" до "никогда" это ломало все временные барьеры, устремляясь в бесконечность.

Сигарета неприятно обожгла пальцы, вырывая из кокона удушающих воспоминаний. Но это казалось ничтожным в сравнении с тем, что он переживал из года в год. Боль вцеплялась кривыми зубами, пережевывала и отрыгивала в новый день, чтобы повторить этот цикл заново.

Тео опустил взгляд на часы – осталось двадцать пять минут.

***

Драко давно потерял надежду разглядеть хоть что-то в этой проникающей под эпителий темноте. Голоса Тео и нервное сопение Грейнджер давно стихли, и это заставило напрячься.

– Волшебники не платят за заклинания света, – холодно бросил туда, где по его представлениям должен был находиться Де Лакруа. – И даже если бы платили, я бы мог позволить себе хотя бы маленький лучик, вам так не кажется?

– О, так вы ещё здесь? – В голосе Грегори проскользнули нотки веселья. – Неужели ваша душа настолько бескорыстна и чиста, что магия не подействовала?

– О чем речь? Не подействовала на что?

Этот человек постоянно трендел загадками? Один разговор с Ноттом вызвал в нем желание промыть мозги от недопонимания ситуации. Тео болтал с Грегори, как со старым приятелем, но ни разу не обмолвился с Драко о столь влиятельном дружке. Может это была часть образа, и министерский пёс имел какое-то отношение к отцу Нотта? Вполне вероятно, но пазлы никак не складывались в голове.

Яркий лучик обмакнул темноту в свет, заставляя поморщиться.

Когда глаза чуть привыкли, он осмотрелся. Грегори, старик Альбус и... Всё?

Где, черт бы их побрал, Грейнджер и Нотт?

– Где моя жена и мистер Нотт?

– Вы тоже заметили, что их здесь нет?

Что за игру он затеял?

– Слепотой пока не страдаю. Отвечайте. – Драко терял терпение. Оказаться здесь в обществе этого странного колдуна и седобородого дурня не входило в его планы на день.

– Как я уже сказал, дверь может показаться только тому, кто не имеет корыстных мотивов. Но я забыл упомянуть, что в противном случае, нарушителей ждёт наказание.

– Нарушители? Наказание? Мы что в детском саду? – Драко цокнул, стараясь не поддаваться подобравшейся к горлу панике. Дела плохи. – Может вы ещё и вечерних сладостей их лишите?

Не смотря на сочащийся в голосе сарказм, Драко переживал, как бы вместо сладостей тех не лишили чего-то весомее, например, их жалких жизней. И если на кончину Грейнджер ему было насрать, – тут он, конечно же, лукавил – то жизнь Нотта для него представляла нехилую ценность.

– Каждый поступок несёт за собой последствия, и лишь от самого человека зависит то, какими они будут. – Глубокомысленно изрёк Дамблдор, проводя руками по седовласой бороде.

– Прошу, профессор, избавьте меня от вашей... – Драко тщательно подбирал слово, чтобы это звучало не так грубо, как хотелось бы. – Мудрости. Где Нарцисса?

– Не волнуйтесь так, Люциус. Она в безопасности. Пока что. – Лицо Грегори ожесточилось, а на губах продолжала играть всё та же дежурная улыбка, приправленная усталостью и скорбью во взгляде.

Разумеется. У него погибла дочь. Из "Пророка" Драко знал, что глава Департамента тайн лишился единственной дочери примерно неделю назад. В любом случае он слабо представлял то, что чувствует этот человек. И чувствует ли вообще? Он неплохо держался для того, кто должен был складываться пополам в рыданиях.

Слишком драматично, Драко.

Все люди по разному переносят горе, и это каждый раз бросалось в глаза.

Тео всегда скрывал истинные чувства за показным весельем и бравадой в духе "видишь, я ещё не сдох от улыбок, значит, в норме". И Драко понимал, что это является правдой ровно настолько, насколько его самого можно было назвать глупцом. Чтобы не понять, насколько сильно Нотт вышибает из себя радость, ежечастно захлебываясь болью, нелепо пытаясь и сам уверовать в то, что справляется.

"Справляется" настолько, что решил рискнуть всем, лишь бы избавиться от выворачивающей наизнанку горечи и отчаяния. Корыстный мотив, Тео. Корыстный мотив.

Пэнси, потерявшая любимую бабушку пару лет назад, едва не утопила его в слезах, цепляясь руками за свитер и оглушая своими всхлипываниями. Тогда Драко познал другую сторону человеческого горя. Паркинсон была, как открытая книга, на страницах которой все буквы складывались в одно единственное слово – боль.

Боль. Боль. Боль.

Её было так много, что он и сам едва не захлебнулся, прижимая девчонку к себе в попытке успокоить. Когда запас воды в организме начал иссякать, она несколько часов ещё мелко дрожала, пока наконец не заснула у него на коленях. И Драко ей это позволил. Несмотря на то, что чувств к Паркинсон у него было ровно столько, сколько у доставучей Грейнджер умения держать острый язык за зубами, он выкрутил свой сволочизм на минимум. Не позволил себе оттолкнуть, когда та нуждалась в этой пресловутой поддержке.

На следующее утро он, разумеется, сделал вид, что не успокаивал её полночи, жертвуя собственным сном и комфортом. И она это приняла. Проводила грустным взглядом до портрета в гостиной, но ничего не сказала. Ни единого слова.

А вот трагедия Де Лакруа была настолько внутренней и запрятанной, что Драко даже допустил мысль об ошибке. Но ошибки быть не могло. Мари Де Лакруа мертва. И это осознание было отчетливо выжжено на зрачках её отца.

– Если хоть волос упадёт с головы моей жены, я сравняю это место с землёй.

– Уверен, что это не пустые угрозы. – Дамблдор стоял в стороне, этакий оплот умиротворения. Драко затошнило.

– А кто сказал, что я испугался? – Грегори задумчиво помахал палочкой. – С недавних пор мне неведомо это чувство.

– Так я напомню. – Драко сделал угрожающий шаг вперёд, но его нога увязла в чем-то уже отдалённо напоминающее пол. – Что за...

– Спешу вас разочаровать, мистер Малфой. Это место не позволит навредить мне. Оно подпитывается исключительно моей магией.

– А если я лишу его источника подпитки? – Нужно было срочно выбираться, но ноги лишь сильнее увязали в густой массе.

– Будет крайне затруднительно из вашего-то положения. – Грегори хмыкнул и подошёл ближе, проводя палочкой рядом с его носом. – А теперь вы скажете мне, зачем на самом деле решили пробраться сюда.

– Мы уже все сказали! – Очередная попытка выпутаться лишь усугубила положение. Действие пола чем-то напоминало зыбучие пески.

– Печально, – он отступил назад. – Потому что я не верю ни единому вашему слову.

Драко беспомощно барахтался, пока горла не коснулось сыпучее вещество, мягко оглаживающее оголенные участки кожи.

Неужели это конец?

***

Неужели это конец?

Мысль ворвалась в голову пушечным снарядом и отпружинила внутри, ударяя по глазным яблокам, в то время, как с другой стороны их обжигало яркое огненное пламя.

Гермиона пошатнулась, хватаясь руками за каменные выступы на стене, чтобы не сорваться вниз. Она стояла на самом краю, ошалело наблюдая за тем, как под её ногами сотней метров ниже плещется кипящая лава. В нос ударил запах дыма и гари, от чего лёгкие болезненно скрутило в кашле.

Что за чертовщина?

Магия, наложенная на Отдел Тайн забросила её в нечто, напоминающее жерло вулкана. Подняв взгляд вверх, Гермиона увидела над собой лишь чёрный куполообразный потолок, что в очередной раз подтверждало, что все вокруг было лишь иллюзией. Но ощущалось до ужаса реалистичным. Кипящие сгустки магмы бурлили где-то внизу, и девушка ни за что не хотела бы на собственной шкуре убедиться в том, насколько реальными могли быть ощущения от соприкосновения с ней.

Палочка беспомощно металась в воздухе, зажатая онемевшими пальцами. Ни одно заклинание не работало.

Гермиона захлебывалась от ужаса.

***

Тео захлебывался от сгустков воды, бьющих в лицо при очередном гребке руками. Плыть в мантии сейчас показалось на удивление тупой идеей. Одежда противно липла к телу, так и норовясь утянуть на дно.

Плыть, в принципе, было тупой идеей, но за неимением другой он бросился в пучину, как в объятия знойной дамочки, которая вместо согреваюших прикосновений обдала его тело такой ледяной волной, что в какой-то момент Тео решил – отцу не стоит ждать наследников. Все, что находилось ниже пояса, за исключением ног, которыми он помогал себе плыть, онемело. Выбравшись отсюда, непременно нужно будет сходить к врачу, чтобы удостовериться в том, что он ещё сможет осчастливить парочку красоток в стенах Хогвартса.

От этой мысли стало тошно. Единственная красотка, которую он хотел бы "осчастливить", вероятно, терпеть его не могла за то, что втянул её в это дерьмо.

Да и помимо всего прочего, ей не за что было питать к нему нежные чувства. Не из-за белоснежного же платка, который он всучил, чтобы та не утопила школьников в своих рыданиях по тупости Уизела. Или той нелепой попытки уберечь её голову от столкновения с трибуной. Ей было за что быть благодарной, да, но это ровным счётом ничего не значило в диапазоне гребанных чувств, которых, он уверен, у неё просто не могло быть.

И теперь она была в опасности из-за его стремления спасти в первую очередь себя. От раздалбливающей каждую косточку в теле боли. От ночных кошмаров, приходящих на смену бессонице.

Тео никогда ещё не испытывал большего отвращения к себе, чем за эти долгие минуты, в которые он работал руками так интенсивно, как не делал этого даже за весь период полового созревания.

Только вот отступиться от цели он не мог.

Ему нужно было это блядское время.

***

Блядского времени критически не хватало, пока часы отсчитывали секунды до его полного погружения... Куда? В пол? Даже мысль об этом казалась нелепой. Драко смотрел в ни черта невыражающие – он уже уяснил, что скорбь внутри коричневой радужки предназначалась не ему –глаза, и думал только о том, все ли в порядке с Тео и, черт бы её побрал (или подрал?), Грейнджер.

Драко понятия не имел, куда попадёт, но прекрасно знал, чем это может закончиться. При лучшем исходе его просто отправят в Азкабан. Ему не было страшно. За себя нет. Он не хотел этой участи для лучшего друга, который и без магической тюрьмы давно поехал крышей. И не хотел этого для душнилы Грейнджер, которая по какой-то неведомой ему причине тащилась за этим психом в самое пекло.

Блять, а ведь это даже не Поттер. Если все предыдущие разы их коллективного суицида с Уизли он ещё мог списать на её больную привязанность к мальчику-который-никак-не-сдохнет, то помощь Нотту никак не вписывалась в общую картину. Неужели Тео так ахуенно трахается, что Грейнджер тоже поехала кукушкой на сексуальной почве? От этих мыслей сводило скулы.

Мягкая тягучая субстанция обволакивала тело, проникая в уши, и на последних секундах до полного вакуума он различил едва уловимое:

– Меня задолбал этот цирк.

***

Гермиона вжалась в холодный камень, который на контрасте с обжигающим жаром вулкана казался ледяной глыбой. Точно такой же, в какую превратились её внутренние органы. Как её угораздило оказаться в этом месте? Почему она вообще в это ввязалась? Почему именно она?

Вопросы роились, не принося ни одного ответа. Мельтешащие мысли били по внутренним стенкам черепа в надежде вырваться болезненным криком в пустоту.

Что, собственно, она и сделала.

Отчаянный вопль вырвался из глотки и перерос в густой, болезненный кашель, вперемешку со жгучими слезами.

Это не могло быть правдой.

***

Это не могло быть правдой, но маленький червячок сомнения уже поселился в мозгах, разъедая.

Тео сделал глубокий вдох и нырнул. Тело сковывало, от чего движения выходили резкими и отзывались болезненными спазмами.

Лёгкие сжались до размера атомов, пока он загребал руками, силясь хоть что-то разглядеть в синеве перед собой.

Тщетно.

Этот блядский план трещал по швам, как и его нервы, которых практически не осталось.

Рывок. Ещё рывок.

Воздух куда-то испарялся, полосуя по вискам хлесткими вспышками.

Тело не слушалось.

Ну же, Тео, сделай это. Просто вдохни. Так умоляло сознание, пока он уговаривал себя не слушать и не верить.

Это не могло быть правдой.

Вдох означал смерть. А он не готов был умирать. Только не сейчас.

В какой-то момент его пальцы коснулись невесомой завесы, погружаясь в неё, как в воздушный песок.

Лицо озарила широкая, искренняя улыбка.

Так близко.

***

Так близко.

Это было так близко, что Драко не сразу понял, что оказался свободен. Судорожно вдохнув долгожданный воздух, он ухватился рукой за край чьей-то мантии, а затем запоздало отшатнулся, поднимаясь на ватных ногах.

Взгляд скользнул по изумленному лицу Де Лакруа, рот которого был закрыт сухой старческой ладонью, в то время, как в горло утыкался острый перочинный нож.

Какого хрена Дамблдор исполняет?

– Вытаскивай их, немедленно. – Прохрипел старик, слегка надавливая острием на сонную артерию. – Иначе я вырежу тебе голосовые связки, и ты никогда в жизни не сможешь произнести ни единого заклинания.

Директор перекрыл ему возможность воспользоваться палочкой, отшвырнув её в сторону, вероятно, после того, как заставил высвободить из ловушки Драко. Древко валялось в паре шагов от них, все ещё озаряя комнату тусклым свечением люмоса.

– Без палочки не выйдет. – Прошелестел Де Лакруа, когда ему все же позволили ответить, убирая с губ ладонь.

– Подай палочку, – старик посмотрел на Драко, который уже ничерта не понимал в этой жизни.

Дамблдор помогал им красть маховик? Кому скажи, не поверят. Впрочем, и Драко не особо верил в такие совпадения. И манеры изменились настолько. Порывистые-плавные. Они не были присущи старику. Как и грубые слова.

Это был не Дамблдор.

Драко поднял древко и сунул в ладонь Грегори. Тот мог без проблем раскидать их, как щенят, но отчего-то медлил.

Взмах.

Драко вздрогнул, когда на него грохнулась вопящая, как помирающая Банши, и дрожащая с головы до пят Грейнджер, от которой несло чем-то паленым.

– Мерлин, хватит вопить, тебя там что на костре жгли? – Он резко поднялся, приводя девушку в вертикальное положение.

Грейнджер посмотрела на него испуганно, а затем быстро размазала по щекам слезы и – Драко чуть не выронил челюсть – бросилась ему на шею.

Объятия Грейнджер были порывистыми и мощными, как у питбуля. Она обвила его руками и прижалась к щеке своей, вытирая остатки слез о его лицо.

– Вообще-то это я тебя спас, мне обнимашки полагаются? – Весело поинтересовался не-Дамблдор, хотя из уст директора эта игривая фраза звучала до странности нелепо. Однако, он не дал ей ответить, возвращаясь к Грегори. – Теперь Нотт.

Взмах.

Откуда-то сверху мокрый с головы до пят и отчаянно хватающий ртом воздух брякнулся Тео. Драко вовремя успел отойти в сторону, утаскивая за собой Грейнджер, которая обмякла в его руках, оседая на пол. Он встряхнул её, приводя в сознание, а затем в ещё большем недоумении наблюдал, как она бросила на него ошалевший взгляд и резво отпрыгнула, словно не она пару мгновений назад роняла сопли на его плечо.

– У тебя что было свидание с русалкой? – Не-Дамблдор откровенно веселился.

– Ты обломал мой перепих на самом интересном месте. Я как раз разобрался, где заканчивается её хвост. – Нотт отплевался и посмотрел на директора. – Какого хрена так долго?

– Меня дико забавлял ваш спектакль. – Не-Альбус выхватил у Де Лакруа палочку и отошёл на несколько шагов назад.

– Ещё немного и я стал бы водяным, а она отменным шашлычком. – Тео бросил взгляд на Грейнджер, которая во все глаза смотрела на... Грегори? Какого хрена она так пялилась на него, словно это был первый в мире эльф-бизнесмен?

Когда-нибудь Драко сможет разобраться в этой херне, но сегодня явно не тот день.

– Кто-нибудь мне объяснит, что здесь происходит?

– Чуть позже, – Нотт откинул со лба мокрые пряди, повернувшись к главе департамента тайн. – Надо валить.

– А что делать с ним? – Не-директор приподнял свою палочку и ткнул ребра министерскому работнику.

– Обливиэйт. – Тео поежился от холода и поплотнее закутался в мокрую, ледяную мантию.

– Без проблем. Только выйдем из этой тошнотной комнаты. У меня скоро появится отвращение к черному.

– Стойте! – Резко воскликнула Грейнджер, чем привлекла внимание всех присутствующих. – Я сама.

– Неужели натренировалась стирать память на своих дебилоидах дружках каждый раз, когда им доводилось видеть тебя голой? – Драко усмехнулся, поймав ненавидящий взгляд. Так-то лучше. Эти внезапные объятия сбивали с толку, поэтому видеть на её лице привычную эмоцию ослабляло хватку под рёбрами.

– Я стирала себе память, чтобы забыть твою мерзкую рожу! – Рявкнула Грейнджер, заставив его немного (много) охренеть от подобной выходки.

– Так, женатики, захлопните рты. Нам. Нужно. Валить. – Отчеканил Тео, устремляясь к выходу. – Пусть сотрёт ему память.

Когда они вышли в хол, оставив позади это странное место, Мари позволила себе немного выдохнуть. Глаза все ещё жгло выражение лица отца, и сильнее – пустота и боль, что читалось в нём. Было необходимо подать знак, что она жива. Пусть и находится в чужом теле.

– Нарцисса? Хотя не уверен, что это ты. – Грегори замялся. – Я не знаю, что вы хотели найти, но что бы это ни было, вы совершаете огромную ошибку. Ещё не поздно одуматься.

– Уже слишком поздно. – Отрезала Мари, оттесняя волшебника подальше от остальных. – К тому же ты не задумывался об этом, когда совершал собственную ошибку.

– О чем ты...

– О том, что за некоторые моменты можно продать душу дьяволу, пусть и изуродованную так, что даже для него это слишком.

Грегори несколько раз моргнул, прежде чем в его глазах растеклось осознание и неверие. Губы дрогнули, но замерли в нерешительности.

Он узнал.

Несомненно узнал собственные слова, которые произнёс в момент, когда был вынужден прибегнуть к чёрной магии, лишь бы спасти единственную дочь из лап костлявой старухи, сжимающей её в гнилых объятиях.

Он в самом деле готов был продать собственную душу дьяволу, лишь бы уберечь, спасти, сохранить в янтарных радужках отголоски жизни.

Жизни, что сейчас вспыхнула и в его глазах, выжигая из сетчатки мутную пелену скорби, боли и опустошения.

Его глаза сверкнули в полумраке, и Мари была готова поклясться, что груз вины, взвалившийся на его плечи и заставляющий горбиться и сутулиться, сейчас с громким треском крошился к их ногам.

Мари хотела сказать больше. Вложить в свой взгляд все то, что чувствовала к человеку, подарившему ей жизнь уже во второй раз. Человеку, ухватившему её за руку в самый последний момент, стаскивая с карниза, когда нога уже потеряла под собой опору.

Он и был её опорой.

Мари приподняла уголки губ и вложила в свой взгляд столько чувств и благодарности, сколько не смогли бы передать все слова мира, бросив при этом тихое:

– Притворись, что этого не было.

Взмах, пустой луч света, обволакивающий тело отца, но не наносящий должного урона его памяти.

– Уходим. – Не оглядываясь, чтобы не почувствовать тупую боль в груди из-за невозможности броситься ему на шею и почувствовать себя по-настоящему живой.

Когда они вышли из министерства было около пяти вечера. Лондон продолжал дышать сыростью, прячась от солнца за серой пеленой туч.

– Что, блять, происходит? – Наконец не выдержав, рявкнул Малфой. – Ты кто?

– Видели бы вы свои рожи с Грейнджер, когда я вырулил из-за угла. – Старческое лицо озарилось широкой улыбкой, смотрящейся на вечно сдержанном лице Дамблдора инородно.

Драко чуть не задушил Нотта полами мокрой насквозь мантии, когда тот закатился от смеха, едва не выплевывая собственные легкие.

– Я думал, они попытаются слиться со стеной или притворятся деревом! – Тео смахнул невидимые слезинки с глаз и весело поглядел на часы. – А когда ты спросил про фонд Нарциссы, у Грейнджер чуть инфаркт не случился.

– Какого хрена, я повторяю? – Драко подлетел к не-Дамблдору, который смел нагло подмигивать ему. – Блять, так это...

– Ну что, miei cari*, как насчёт в такой ненастный день посетить солнечную Италию?

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

miei cari* – в переводе с итальянского "мои дорогие".