Связанные

Хогвартс пах не только пеплом, но и чем-то более древним — застарелым страхом, надгробной пылью, временем, которое скапливается в камне и не выветривается веками. Своды ещё помнили отзвуки заклятий, хранили их в трещинах, как сухой мох хранит влагу. На полу похрустывали осколки стекла, и каждый шаг отзывался звоном прошлого. Стены впитывали шёпоты тех, кто не вернулся, и казалось: стоит прислониться ухом к камню — и услышишь дыхание мёртвых.

И всё же вокруг звучал смех. Смех и слова облегчения, громкие, живые — слишком резкие для этого места, слишком звонкие, чтобы заглушить пустоту, оставшуюся после победы. Слишком человеческие для руин, где смерть была ближе, чем жизнь.

Гарри слушал это издали, словно через воду. Он сидел на холодной ступени Большого зала, прижимая ладони к лицу, и не понимал, почему внутри не стало теплее. «Он мёртв», — повторяли голоса вокруг, и это должно было означать конец. Но в груди жило другое: ритм, чужой и плотный, как кость, как корка на месте старой раны, которая никогда не заживёт.

— Гарри? — голос Гермионы прорезал шум, как луч. Она стояла рядом: мантия на ней была в пыли, на руках свежие царапины, но в глазах — прежняя, непоколебимая уверенность, та самая, что когда-то вытаскивала их обоих из бездны.

Он поднял взгляд, пытаясь улыбнуться, и почувствовал, как дрожат губы.

— Все радуются, — сказал он тихо. — А я... я не могу.

Её пальцы коснулись его плеча. Простое, живое прикосновение, без чар и формул.
— Это нормально, — ответила она. — Ты прошёл через... всё это.

Он взглянул на неё уже не как на подругу, а как на якорь, за который ещё можно держаться.
— Когда он умер, — прошептал Гарри, — я почувствовал не облегчение. Я почувствовал... что что-то вошло в меня. Его магия. Она... осталась.

Гермиона взяла его руку. Слишком крепко, будто боялась, что он исчезнет. В её взгляде мелькнул страх, но голос был ровным.
— Я не скажу никому. Мы найдём способ.

И только когда она сказала это, Гарри заметил: её пальцы дрожат так же, как его.

Дни после битвы растекались в одно серое, тяжёлое полотно. Поздравления, интервью, бесконечные взгляды, требующие улыбки. Но ночи были другими. Гарри просыпался мокрым от пота, с горьким привкусом жжёной золы во рту. На ладонях проступали красноватые узоры, и простыни оставались испещрены следами, похожими на ожоги. Он перестал смотреться в зеркала — слишком часто видел в отражении не только себя, но и тень, шевелящуюся где-то за его спиной.

Однажды ночью он вышел во двор. Руины под луной дышали серебром, земля была мокрой, а воздух пахал тяжёлым дымом. Гарри опустился на колени и вцепился пальцами в холодную землю, но не удержал: изнутри, будто кожа треснула, вырвалась магия. Вязкая, чёрная, похожая на смолу. Она стекала по траве тонкими нитями, живая, как тень, и тянулась к небу — к миру, к плотской плоти, к чему угодно, лишь бы выйти наружу.

— Гарри! — крикнула знакомая фигура, и из темноты шагнула Гермиона.

Луна высекала её лицо — бледное, напряжённое. Она увидела всё. И не отступила.

— Уходи, — прохрипел он, ощущая, как волны тьмы тянутся к ней. — Я опасен.

Но она сделала шаг ближе, не мигая. Чёрная магия завилась вокруг них, зашипела, ощутив её дыхание. Гарри услышал шёпот — чужой, но слишком знакомый, слишком родной, чтобы не признать.

Он хотел остановиться, но не мог. Волна тьмы прорывалась через него, и тогда Гермиона, холодно, без промедления, вскинула палочку. Заклинание вспыхнуло, ударило, и поток тьмы с хрустом врезался в стену, рассыпавшись чёрной пылью.

Она тяжело дышала, но стояла прямо.
— Видишь? — сказала она. — Ты не один. Ты не должен держать это в себе один.

Гарри закрыл глаза. Голос внутри его головы был всё громче. Паника, ярость, вина.
— Я могу убить тебя, — прошептал он, и слова были правдой.

Она сжала его руку.
— Тогда я тебя остановлю. Но не убью.

Отдел Тайн шептался, запечатывал двери, писал вежливые письма с предложениями «отойти на покой». Но Гермиона выбрала иной путь. Она закопалась в книги и рукописи, в пыльные манускрипты, читала ночи напролёт, и все её шаги вели к одному: если в Гарри живёт остаток заклятия, нужен противовес.

Она нашла его. Ритуал связи хранителя. Без зрелища, без театра — лишь строгие слова на латыни, круг мелом, соприкосновение ладоней. Цена могла быть разной: бессонница, боль, дробление личности. Но Гермиона знала — цену она заплатит.

В библиотеке пахло пылью и железом свечей. Гарри шёл за ней, словно во сне.
— Если это не сработает, — сказал он глухо, — если это поглотит нас обоих?..

Она посмотрела прямо в него. Там было не только знание, там был выбор.
— Тогда мы сгорим вместе. Но я не позволю, чтобы ты сгорел один.

Они сомкнули ладони. Слова ритуала сорвались с её губ. И тьма рванулась наружу. Боль прорезала тело Гарри, как молния. Гермиона вздрогнула, приняла удар на себя, и в её глазах вспыхнуло что-то дикое, нечеловеческое.

Он слышал в голове голоса — не только тёмный шёпот, но и её голос, рядом, тёплый, живой: «Держись».

И он держался.

Они лежали на холодном полу библиотеки, сцепив пальцы. В ушах звенела тишина.

— Мы связаны, — сказала она тихо, обессиленно. — Теперь часть этого пройдёт через меня. Я смогу удерживать.

Он посмотрел на неё и впервые за долгое время ощутил, что не один. Но в этой близости было не только облегчение — но и клятва, тяжёлая, вечная.

— Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня.

Она улыбнулась криво.
— Я не собираюсь исчезать только потому, что так удобнее тебе.

Когда они поднялись, их тени на полу слились в одну. Две линии, обречённые быть рядом.

Они вышли в холодную ночь. Хогвартс дышал новым, хрупким дыханием. В их груди горела не только тьма, но и то, что удерживало её: человеческое тепло — слабое, но упорное, способное идти наперекор любой магии.