Связанные

Утро, наступившее после ритуала, было странно неподвижным. Казалось, что сам воздух в библиотеке застыл, застрял между страницами старых книг. Гарри чувствовал в этом воздухе тяжесть, словно стены знали больше, чем он сам. Каждый шаг отдавался гулом, словно в зале не двое, а сотни свидетелей.

Он сидел, опираясь о край стола, и прислушивался к себе. В груди всё ещё жила тьма, но теперь её движение было иным. Она не пыталась вырваться так отчаянно, как прежде. Будто кто-то держал её за узду.

Только это «кто-то» было рядом.

Он почувствовал, как по его коже прошёл холодок, и поднял глаза. Гермиона сидела напротив, обхватив колени руками. Она была смертельно бледна, а волосы, обычно аккуратно собранные, свисали спутанными прядями. Но самое страшное было не в её виде.

Гарри слышал её.

Не мысли, нет. Что-то глубже. Внутренний ток, похожий на слабый ток крови, чужое дыхание в груди. Слабость, усталость, решимость — всё это струилось в нём, как вода из трещины. И он знал: это не его. Это — она.

— Ты в порядке? — спросил он хрипло.

Гермиона подняла глаза. В них мелькнуло что-то непривычное: напряжение, смешанное с испугом.
— Жива, — сказала она и прикусила губу. — Но это... не так, как я ожидала.

— Что именно?

Она потёрла виски.
— Я думала, что это будет барьер. Щит между тобой и... этим. А оказалось, что это не щит. Это дверь.

Гарри почувствовал, как у него пересохло в горле.
— Дверь?

— Да. И часть твоей тьмы теперь проходит через меня. Она ищет выход, Гарри. И если мы не будем осторожны, однажды она найдёт его.

Дни потянулись вязко, как густая патока. Хогвартс жил новой жизнью — ученики возвращались, профессора поднимали рухнувшие стены, в Большом зале снова появлялись свечи под сводами. Казалось, всё возвращается к норме.

Только для Гарри и Гермионы «норма» больше не существовала.

Гарри пытался вести себя так, будто ничего не изменилось: он сидел на встречах, кивал, когда его поздравляли, говорил правильные слова. Но стоило ему остаться одному, связь оживала — в груди появлялся тихий толчок, чужое присутствие, и он понимал: Гермиона рядом, даже если её нет в комнате.

Она тоже чувствовала это. Иногда он ловил её взгляд и понимал: она слышит его сердце. Слишком буквально.

Но цена росла.

У Гермионы стали дрожать руки, когда она писала пером. Она всё чаще прижимала пальцы к вискам, скрывая боль. На скулах проступили тени усталости, и однажды Гарри заметил: её зрачки чуть расширены, как у человека, который смотрит слишком долго в темноту.

— Это не должно быть на тебе, — сказал он, когда впервые увидел следы на её коже: тонкие, будто выжженные линии на запястьях, складывающиеся в незнакомые письмена.

Она ответила резко, твёрдо:
— Ошибаешься. Теперь это на нас обоих.

Первый настоящий удар пришёл ночью.

Гарри проснулся от крика. Не своего — чужого, внутреннего. Тьма рвалась наружу, прожигая грудь, словно кто-то налил в его вены расплавленный свинец. Комната пахла гарью, простыни тлели, и стены дрожали от давления магии.

Дверь распахнулась. Гермиона влетела в комнату босиком, в ночной рубашке, с растрёпанными волосами.

— Гарри!

Он хотел прогнать её — закричать, чтобы ушла, пока не поздно, — но слова захлебнулись. Тьма выплеснулась из его ладоней, чёрными языками поползла к ней.

— Уходи! — хрипел он. — Я не удержу!

Но она не отступила. Схватила его руки — и в тот миг связь ожила с такой силой, что он вскрикнул.

Поток тьмы сорвался с него и обрушился на неё. Гермиона резко выгнулась, её глаза наполнились темнотой, будто кто-то зажёг в них уголь. Гарри захлебнулся от ужаса.

— Нет... нет! — он пытался отдёрнуть руки, но она не позволила. Сжимала его пальцы, как кандалы.

— Я здесь, — произнесла она сквозь зубы. Голос дрожал, но был живым. — Слышишь? Я держу это вместе с тобой.

И Гарри понял: магия действительно переливается. Она идёт по кругу: из него — в неё, обратно, снова в него. И с каждым новым витком теряет силу.

Он упал на пол. Она — рядом. Оба дышали тяжело, в такт, будто бежали один и тот же бег.

— Это... — Гарри пытался подобрать слово, но не нашёл.

Гермиона прижала ладонь к груди. Лицо было бледным, губы дрожали.
— Это только начало.

На следующее утро он увидел её руки. Теперь линии на коже были ярче, будто горели изнутри. И в них появилось что-то новое: узор складывался в знаки, которые Гарри не узнавал, но они будто жили, чуть колебались, словно дыхание.

— Гермиона... — он едва коснулся её запястья и почувствовал жар. — Это слишком опасно.

— Опаснее, если ты останешься один, — ответила она тихо. — Понимаешь? Ты не просто носишь в себе тьму. Ты стал её сосудом. Если сосуд треснет — мир узнает, что такое настоящая катастрофа.

Гарри хотел возразить, но замолчал. В её голосе не было страха — только твёрдость. И в этом было страшнее всего.

Потому что он видел: связь начинает менять её.

Вечером, когда они снова встретились в библиотеке, Гермиона разложила перед собой книги и пергаменты. Но Гарри заметил, что она пишет не привычным почерком — буквы были угловатые, резкие, будто их выводила чужая рука.

— Что это? — спросил он, глядя на строки.

Она вздрогнула, словно очнулась. Быстро захлопнула пергамент.
— Это... заметки.

Гарри не поверил. Он чувствовал — что-то перешло от него к ней. Что-то, что медленно вплеталось в её мысли, её жесты, её почерк.

И впервые его пронзило: если связь продолжится, Гермиона может стать не только его хранителем. Она может стать его отражением.

Или — его тенью.