Посмертие

Он не видел её несколько дней. Комнаты казались пустыми, хоть изредка и отзывались звуками — глухими шагами по скрипучим половицам ранним утром, шелестом бумаги за дверью или глухим щелчком заклинания, едва слышным в тишине. Но Грейнджер не показывалась.

Время растягивалось, лениво и вязко, будто жевательная резинка, потерявшая вкус, но всё ещё прилипшая к нёбу. Оно словно измывалось над ним — тянулось бесцельно, будто бы дарило простор, обещая возможность выдохнуть, но на деле — душило неподвижностью.

Он сидел у окна.

Писал. Переводил.

Фолиант из библиотеки — сухой, потрескавшийся, с едва читаемыми символами и следами плесени по краю страниц — был упрям. Работа шла с натугой: ни словари, ни обрывки отцовских полубезумных фраз не спасали. Иногда он что-то улавливал, строчку, идею, зацепку — и сердце срывалось с места, подскакивало к горлу. Но всё разваливалось на следующей странице, тонула логика, исчезала связь. Листы с записями растрёпаны, заметки — рваные, неточные. Он злился на себя. На фолиант. На Поттера. На неё.

Сон тоже не приходил. Замкнутые веки лишь приносили с собой образы. Тёмные, липкие, как пролитая смола: кровь на стенах, детские лица, зеркала, в которых отражалось не его лицо. Похожее, но чужое. Иногда — лицо Грейнджер.

Еда лежала мёртвым грузом в животе, если он вообще заставлял себя есть. Пища казалась безвкусной, как и всё остальное. Солнце — если и показывалось — лишь подчеркивало блеклость осени.

Эта ночь была такой же беспощадной. Она вцепилась в окна, шуршала занавесками, стучала по черепице. Драко лежал, вытянувшись по диагонали на узкой кровати, и смотрел в потолок, где паутина трещин все разрасталась. Он думал.

О ней.

О тех словах.

О той женщине, чье имя Гермиона даже не произнесла.

О ребёнке, которому не суждено было родиться.

Возможно, это был приказ. Может, даже Поттера. Грязная работа, сделанная её руками. Лицо, которое останется в кошмарах не у него, а у неё. А кошмары были, Драко точно знал это.

Он перевернулся на бок. Потом на спину. Потом снова. Всё казалось тесным: матрас, одеяло, само пространство — будто что-то давило на грудь. С шумом выдохнув, он встал, натянул рубашку, босиком прошёл к окну. Приоткрыл створку.

Свежий воздух хлынул внутрь — влажный, напряжённый. На поле для квиддича, внизу, среди тьмы, светились тонкие прожилки заклятий. Поисковые. Белёсые, как кости, выкопанные из земли. Кто-то двигался. Быстро, слаженно — мракоборцы. Полдюжины фигур в чёрных мантиях, пятна света на кончиках палочек.

А чуть поодаль — она.

Стояла у заброшенного сарая для метёл. Не вмешивалась. Не командовала. Просто смотрела, как будто вглядывалась не в поле, а в нечто дальше, глубже.

Он не знал, зачем надел ботинки. Не знал, почему спустился вниз. Почему вышел из замка и шагнул в ночь, в вязкую тьму, пахнущую дождём и раскалённой магией. Он просто шёл.

Мягкий хруст гравия под подошвами. Трава — сырая, липнущая к ботинкам. Запах озона, гнилой листвы, дождя, который ещё не пошёл, но уже в воздухе. Ветер бил в лицо. Лёгкий, острый. Нёс запахи магии и железа. Камня. Стужи, ползущей из глубины. Драко опустил глаза — пальцы дрожали. Он засунул их в карманы. Пошёл дальше.

Свет заклинаний выхватывал из темноты лица. Авроры — незнакомые, уставшие, на взводе. Кто-то заметил его первым, поднял палочку, но не напал. Все одновременно обернулись к Грейнджер, лениво подпирающей стену. Она едва заметно кивнула. Разошлись. Пропустили.

Он подошёл ближе. Её лицо — тень, высеченная из гранита. Под глазами синяки. Щека чуть дёрнулась, когда он остановился рядом.

— Вытащили тебя из постели, Грейнджер?

— Не меня одну, — бросила она, кивая на копошившихся в темноте. Потом медленно выдохнула, провела ладонью по лицу. — Сработала ловушка. Периметр. У кого-то улетела сова, думаю. Если магия реагирует — мы обязаны фиксировать.

Он кивнул. Тихо. Где-то далеко вспыхнула молния, но без грома.

— Можешь идти спать, Малфой, — устало сказала она, наконец повернув голову.

Где-то над ними хрустнула ветка, и с неба упала первая капля. Потом вторая. Потом десятки. Дождь накрыл поле. Холодный, безжалостный. Гермиона подняла ворот мантии.

— Всё. Расходитесь, — крикнула Гермиона аврорам. Громко, чётко.

Кто-то попытался возразить, но она не дала — одним взглядом, коротким движением подбородка. Те, кто понимал, что это значит, молча исчезли в темноте. Оставшиеся переглянулись и медленно побрели прочь, унося с собой свет Люмоса и шум.

Мир снова стал пустым. Только дождь — всё сильнее, всё ровнее. Драко стоял рядом. Не двигался. Потом медленно поднял лицо к небу. Закрыл глаза. Капли били по щекам, по векам, по губам, как ледяная крошка. Но он не отпрянул. Холод впивался в кости, но в этом было что-то...Знакомое. Как будто сам воздух пытался его стереть. Очистить. Привести в порядок мысли.

Она долго смотрела на него. Сначала просто — как на нечто постороннее, на чужака в собственном пейзаже. А потом — будто разглядывала сквозь дождь. Пряди у лица прилипли к щекам, потемнели, превратились в тонкие, волнистые водоросли, стекающие по плечам. Впервые он видел её с распущенными волосами. Без аккуратного пучка, без сдержанного приличия. Значит, и правда спала.

Он опустил взгляд ниже — подол мантии распахнулся от порыва ветра, обнажая щиколотку в тонкой пижаме, когда-то белой. Теперь ткань была заляпана грязью, в липких пятнах глины и сорной травы с поля. Стояла, вросшая в землю, мокрая и неподвижная.

Он шагнул к двери сарая и толкнул её плечом. Петли хрипло скрипнули.

— Пошли, — бросил он, не глядя. — Покажу кое-что.

Она медлила — только секунду, может две. Потом пошла за ним. Внутри было темно. Драко провёл палочкой по воздуху, тихо произнеся "Люмос". Свет выхватил из тьмы застывшие предметы: перевёрнутое ведро, груду старых метёл, паутину, блестящую от сырости. Воздух был тяжёлым — как в подвале. Но здесь было сухо. И тише, чем снаружи. Только их дыхание, только редкий шорох ткани. Драко обернулся — Гермиона стояла на пороге, капли с её волос стекали по лицу, попадали на воротник.

Он пошарил у стены, нащупал старую полку, ища вслепую — пальцы скользили по пыли, по каким-то тряпкам, пока не наткнулись на металл. Фляга. Осталась, как и всё в этом месте, с прежних времён. Вытащил, отвинтил крышку. Ликёр — вонючий, дешёвый. Но жёг как надо.

Сел на скамью. Та чуть поскрипывала под его весом — не то от старости, не то по старой памяти. Гермиона села рядом. Он протянул ей флягу. Не глядя. Просто — предложил. Она взяла. Глоток — аккуратный, быстрый. Возвращая, не сказала ни слова. И он не сказал. Поначалу.

— Мы прятались здесь, — тихо произнёс он спустя мгновение. — На седьмом курсе. Забини, Нотт, я. Иногда Дафна. Когда всё было на грани, но ещё...не было метки. — он провёл пальцем по боку фляги. Там был старый вмятой след, как полумесяц.

Он говорил спокойно. Голос ровный, но тугой, как струна. Гермиона слушала. Не перебивала. Повернулась к нему, но не смотрела прямо — взгляд чуть в сторону. Как наблюдатель, не свидетель.

— Последний раз я был в Хогвартсе... когда была бойня. Внутренний двор, третья волна атаки. Я помню, как Волан-де-Морт... — он сглотнул. — Он разорвал лицо какой-то девчонке. Просто — одним взмахом палочки. Как салфетку. Я не знаю её имени. Видел всего пару раз. Рыжая, кажется. Или просто в крови была...Не знаю.

— Она была блондинкой. Лаванда. Ее имя Лаванда Браун. — Грейнджер облизнула губы. Драко проигнорировал ее, имя было для него пустым звуком.

— Помнишь Пенси? Мы были близки. Не слишком, но все же... — выдохнул он. — Она умоляла меня бежать. Говорила, что есть способ. Люди, которые помогут. Что ваш Орден всё ещё держится.

Он усмехнулся — безрадостно.

— Я знал, что нас подслушивают. У Пожирателей были уши везде, особенно в стенах моего дома. Но она всё равно говорила. Продолжала раз за разом. Пока не оказалась в подвалах Малфой-менора.

Он поднял взгляд, наконец. Лицо было бледным, губы — как будто искусаны изнутри.

— Я смотрел. Я должен был смотреть, пока её... разбирали. Медленно. По кускам. Как из учебника. Один орган за другим. Пенси держали в сознании. Он наслаждался этим. А я... — он сделал вдох. — Я не пошевелился. Даже когда она позвала меня по имени. В последний раз.

Гермиона не дышала. Он это почувствовал. Тишина между ними была не звенящей — глухой, как в пустом колодце. Словно весь воздух вокруг замер, чтоб не спугнуть то, что он сейчас — наконец — вытащил наружу.

— Я не чудовище, Грейнджер, — тихо сказал он. — И я знаю, что ты — тоже нет. Иногда... — голос дрогнул, но он не дал ему сорваться, — иногда выбора просто нет.

Слова повисли между ними. Застыли. Она потянулась к нему. Он почувствовал это раньше, чем увидел — какой-то дрожью между лопаток, как приближающееся непростительное. Не движение — намерение. Нечто тёплое и опасное, как язык пламени, скользящий вдоль пороховой дорожки.

Почти коснулась.

Почти

Он отшатнулся. Еле незаметно, но достаточно, чтобы нарушить хрупкое равновесие. Чуть сменил вес, отвёл плечо. Неосознанный жест, будто тело знало за него.

Её взгляд ударил. Не глазами — всем телом. Вспышка, глухой гнев, в котором не было ни жалости, ни боли — только отстраненная молчаливая злость. Что-то дрогнуло у него в груди. Скребануло. Он открыл рот — не зная зачем. Слова застряли в горле. А она уже встала. Вся в напряжении, как струна перед тем, как лопнуть. Он хотел... Нет.

Он почти хотел остановить её.

Хлопок аппарирования прозвучал, как пощёчина. Воздух сомкнулся, загудел в ушах.

И — пусто.

Он с удивлением обнаружил, что стоит. Наверное, машинально вскочил вместе с ней. Руки опустились. Под ложечкой клокотало. Он стиснул челюсть.

— Чёрт, — сказал он, почти шёпотом.

Ударил кулаком в стену. Один раз. Два. Боль вернулась — чистая, простая. Та, которую он понимал. Дождь забарабанил по крыше, как аплодисменты — издевательские, гулкие. Он выругался ещё раз. И замолчал.

Грейнджер исчезла.

Больше никаких шагов за дверью, ни единого шороха. Будто её и не было. Она ушла — и оставила за собой пустоту. Драко не пытался что-то выяснить. Всё было ясно. Он переоценил момент. Проговорился. Хотя нет. Это она. Ее слабость. Он просто сказал лишнего. Но все еще не понимал, зачем. Словно искал взаимности. Или искупления. Дурость. Опасная, необратимая — как будто у него не хватало проблем.

Смысла ждать больше не было.

Фолиант лежал открытым на том же месте, где он его оставил.. Он прочитал нужную главу снова — в третий раз. Заключительно. Строчка, повторяющаяся от текста к тексту. Символ, перекликающийся с диаграммами. Всё сложилось в схему. Гладко. Логично. То, что он задумал, нарушало половину действующих в школе протоколов, но Грейнджер не дала запрета. Ни прямого, ни письменного. А значит, у него был простор для маневра.

Он снял палочку, коснулся подошв ботинок:

— Silencio calceus. — заглушающее сорвалось с кончика палочки, с тихим потрескиванием проникло в драконью кожу и затихло.

По крайней мере, один плюс после той... сцены. Стычки? Исповеди? Мерлин, да чтоб её. По крайней мере теперь вряд ли примчится проверять что именно он делал со своей палочкой, хотя наверняка браслет уже радостно дребезжал на ее руке. Дала слабину. Сама. Он — нет. Повторял как мантру. Раз за разом.

Палочка вернулась в кобуру. Движения — отточенные, без лишнего шума. Он знал, как это делается. Знал, как растворяться в коридорах, где нельзя ошибаться. Хогвартс сейчас не казался безопасным даже днём, а уж ночью — тем более. Комендантский час пробил в десять. В коридоре — тишина. Ни светляков, ни патруля. Он вышел из комнаты и двинулся, сливаясь со стенами. Каждый шаг выверен. Дыхание поверхностное. Привычка. Прошёл мимо портретов, избегающих его взгляда. Знал, где у стены гудит скрытый страж. Где в полу может сработать глиф. Он не проверял — помнил. Когда-то проходил здесь не раз. Тогда — с другими намерениями.
Арка вестибюля. Он остановился. В глубине холла — шаги. Пара. Две. Авроры.
Сердце не дрогнуло. Он отсчитал по секундам, когда они удалятся, и только тогда вышел. Как выходят охотники — быстро, точно. Тридцать шагов под галереей. Слишком открыто. Слишком светло. Но тело двигалось без промедления. Скорость. Низкий центр тяжести. Он пересёк зал, поднялся по лестнице и встал к стене. Пауза. Молчание. Никто не последовал.

Хорошо.

Дверь больничного крыла — массивная, дубовая. Он толкнул её плечом. Скрип заглушился чарой. Пусто. Здесь всегда было тихо, но сегодня — особенно. Шесть окон. Матрасы свернуты. Ни шороха. Он прошёл вглубь. К кабинету мадам Помфри. Замок — простейший.

— Алохомора.

Щелчок.

Картотека. Алфавит. Он нашел нужные имена. Шесть папок. Сел за стол. Открыл первую. Затем — вторую. Повторяющаяся строка в каждой. Он не удивился. Все шестеро были невинны. Аурограммы не врут. У магов не было нужды в пошлом погружении в женщин гинекологических инструментов — достаточно было лишь провести общую магическую диагностику. У тех, кто был еще чист, таз подсвечивался молочно-белым цветом. Не подумал бы, что однажды эти знания пригодятся. В акушеры он уж точно не стремился. Как и в колдомедики.

Драко собирался было вернуть папки, но замер. Подумал. Взял их. Сунул под рубашку. Он знал, что это значит: опередить Грейнджер. Нарушить условия. Перейти грань. Он стоял перед дверью, колебался. В горле пересохло.

Что делать? МакГонагалл? Рассказать всё ей? Сказать, что он тайком влез в школьную картотеку, вломился сюда под носом у патруля, выкрал личные данные студентов, — потому что у него есть теория, что всё это связано с исчезновениями, с каббалой? Потому что нашел конверт на столе у главного аврора по этому делу? Потому что счел это подозрительным? Она решит, что он свихнулся. А то и сдаст его же Министерству. Министерство... Нет. Нет. Слишком рискованно. Он не знает, кто замешан. Не знает, Грейнджер ли действительно курирует это дело или только притворяется. Или, хуже того, сама причастна. Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Грейнджер.

Салазар, ну почему ты?

Словно выжженная под веками: влажные пряди спутанных волос, взгляд, застывший, как кусок янтаря. И он — муха внутри. Без движения. Без воздуха. Без воли.

—Чертова сука, — выдохнул он.

Открыл дверь. Из темноты вынырнула фигура — высокая, выше него, мускулистая, в чёрном, как выточенная из обсидиана.

— Ну привет, Малфой. — это было последнее, что он услышал.

Мир вздрогнул. Перед глазами вспыхнуло белое. Гравитация изменилась. Всё тело отказало — разом. Как будто изнутри кто-то выключил свет. Он осел. Рухнул. Не успел даже выругаться.

В ушах стоял звон. Где-то внутри — всё ещё пульсировала одна-единственная мысль:

Грейнджер. Блядь.

Ноги чеканили по каменному полу. Не шаги — удары. Как колотушки в боевой литавре. Они летели впереди неё, разбрызгивая напряжение по коридорам. Предупреждение. Она не шла — разливалась. Тёмной, густой массой. Как отравление. Как химическая авария в людной шахте. Удушье, от которого не скрыться. Прямоходящее бешенство.

Кровь стучала в висках, вдавливаясь в стенки черепа. Вены звенели — натянутые струны, каждая из которых звала к действию. Малфой. Снова он.

Два слога. Шипящие. Режущие. Словно в горло засыпали битое стекло.

И это — после всего. После того, как она, чёрт подери, поверила. На миг. На несчастный миг — поверила. В сарае. Среди пыли. Она увидела в нём человека. Не змею, не убийцу, не информатора. Просто... усталого человека. И, блядь, она заговорила. Поддалась. Проговорилась. Его голос. Его чёртов взгляд.

Слишком поздно она поняла: Малфой слушал.

Не вежливо ждал паузы, не делал вид. Нет. Он впитывал. Запоминал. Развешивал внутри себя ее слова, как дары на алтаре. Он высекал из неё информацию.

Сука.

Коллеги молчали. Все знали: с ней не шутят. Но она замечала взгляды. Особенно женские. В сторону Малфоя. Неосознанные. Неловкие. Как на ожог, что странно приятно саднит. "Мразь, но красивый". Как будто это оправдание. Если бы они видели его после — в первые дни после Азкабана, когда взгляд у него был пустой, как у выловленного из глубины кальмара, — может, остыли бы. Обритый, осунувшийся, мертвенно-бледный. Но теперь он снова был в форме. И снова играл. Замышлял. Она знала. Не могла доказать, но знала. Паразитировал. Впивался в паузы. Прощупывал. Искал слабые места.

А она — черт бы её побрал — разговаривала с ним.

Впустила. Пусть на полдюйма. Но впустила. И теперь — вот оно. Результат.

Она пришла в себя у входа в библиотеку. Фолиант под мантией жёг ребра. Изъят из его комнаты. Малфой был слишком умен, чтобы питать иллюзии — ни сблизиться с ней, ни использовать её в своих целях он бы не смог. Но дело было даже не в этом. Не в его намерениях. А в том, что он реально мог ей навредить. Сбить с курса. Вмешаться в ход расследования так, как никто не осмеливался. Ей бы и в голову не пришло, что он всерьёз им занялся. Что копал не для вида, не из уязвленной гордости, а с упорством. Что он не просто дергал за нитки, а что-то нашёл.

Она привыкла видеть в нём осколок прошлого, обломок, который можно терпеть, пока он молчит и не мешает. Но теперь стало ясно: он собирался играть в свою игру. И, что хуже всего, он уже вошёл в неё глубже, чем она позволяла себе думать. Избавиться от него — означало бы получить выговор, возможно, временно свернуть расследование, но она могла пережить и это. Только вот оставалось ощущение, будто он ещё может пригодиться. Сыграть свою роль. Слишком многое он уже понял, слишком близко подошёл. И если уж пользоваться этим — то сейчас, пока не стало поздно. Пока он не перешёл ту грань, за которой от него останется только труп и головная боль с рапортами.

Пальцы мелко дрожали. Плечи дёргало. Почти тик. Раздражение разливалось по коже — как кислотный пот.

У косяка двери ждала высокая темнокожая женщина. Мускулистая, молчаливая, как памятник из гранита.

— Где вы его взяли, Джанин? — голос Гермионы раскатился, как удар по металлу. Без эмоций. Холодный, выверенный. Именно от таких голосов хочется спрятаться.

— Он выходил из кабинета Помфри. При нём было это. — женщина протянула папки. Нежно-голубые. Медицинские карты.

— Ясно. — дверь библиотечного зала взорвалась, распахнулась. — Все. Вон. — рявкнула она.

Авроры послушно, молча исчезли. Остался только он. Малфой сидел за столом. В рубашке, помятый. Волосы спутаны.

— Мистер Малфой. Как радостно видеть вас здесь. Решили побаловать меня сегодня своей компанией? — протянула ласково, почти нараспев, жутко иррациональный, искаженный тон. Так говорят с курицей, удерживающей в руках, прежде чем свернуть ей шею.

— Послушай, я могу объя...

Взмах.

Из-под мантии вылетел том — тяжёлый, с кожаным корешком. Она врезала им в скулу. Не щадя. С размаху. Голова Малфоя резко развернулась, в шее что-то хрустнуло. Он застонал, схватился за лицо, согнулся.

— Мне не нужны объяснения, Малфой, — прошипела она сквозь зубы. — Что ты собирался с этим делать?

Подлетела к нему, схватила за грудки. Он дернулся, с трудом удержался на стуле. Вены на шее вздулись. На столе веером развалились медицинские карты.

— Кому ты их нес?

Грейнджер склонилась над ним, зрачки сужены, лицо — маска ярости, от которой хотелось отшатнуться. От её дыхания разило металлом, табачным дымом и...желчью. Будто ее обильно рвало. Драко застыл.

— Я спрошу еще раз. Последний. — голос был тише, но от этого злее, вязче. — Если не услышу ответ, который меня устроит, утренним поездом я отправлюсь в Лондон. Думаю, Нарцисса будет тронута визитом. — она склонила голову вбок, как бы рассматривая его под новым углом. — Так вот, Малфой, кому ты это нес?

— Я собирался к Макгонагалл, — отрезал он. В голосе презрение, в глазах — вызов.

— Зачем?

— Ты заметаешь следы. Я не слепой, Грейнджер. — Он сплюнул под ноги. Плевок угодил ей на ботинок.

Она даже не посмотрела. Только моргнула.

— И вот с этим ты хотел прийти к Минерве? — медленно переспросила она. — Даже если ты прав, ты думаешь, она тебе поверила бы? — ее губы скривились, но не из страха, а из бешенства. — Что только ты — гнида с омерзительным прошлым, которую не раздавили только из жалости — можешь всех разоблачить? — Она отпустила его, с силой оттолкнув, и села на край стола, как судья на трибуне. — Позволить тебе появиться здесь было худшим решением Поттера. Даже хуже, чем запереть тебя в Азкабане, вместо того, чтобы казнить. Там ты хотя бы сидел тихо. Как мышь.

Она покачала головой, будто в самом деле разочарована.

— Назови мне хотя бы одну причину, по которой мне не стоит убить тебя прямо сейчас и забыть об этом, как только я выйду отсюда.

— Потому что в замке спрятаны мои записи, — спокойно сказал он. — Подробные умозаключения касательно тебя, каббалы и твоей роли во всей этой истории. Найдут — хорошо. Не найдут — что ж, буду считать, что ставка не сыграла. Если ты меня убьешь, настанет очередь вопросов. К тебе. Поттер не будет отмывать за тобой грязь вечно.

Она прищурилась, как хищник, которому только что пообещали капкан. Несколько секунд молчания протянулись между ними, острые как лезвия.

Он её раздражал. Он был опасен. Даже если не понимал насколько. А может, и понимал. Всё это — блеф? Или он и впрямь настолько глупо смел?

— Чего ты хочешь? — голос ее стал тише. Но от этого страшнее. — Не верю, что ты тащился к Макгонагалл из высоких побуждений.

— Изменить условия сделки. Вытащи меня, Грейнджер, — на его лице растянулась мерзкая улыбка. — Мне плевать, виновна ли ты или ты кого-то покрываешь, намеренно ступоря дело. Я просто не хочу утонуть с этим кораблем.

Она смотрела на него. Долго. Тяжело. И в какой-то момент в этом взгляде проступила не ярость, не раздражение, а...уважение. Как к гадюке, которая всё-таки укусила, несмотря на сломанный клык.

Верхняя губа ее дернулась.

— Хорошо, Малфой. Но не обещаю, что тебе понравится то, о чем ты просишь. — сказала она наконец и двинулась к выходу.

— Не хочешь спросить, зачем я вломился к Помфри?

Она остановилась. Его глаза впились в ее спину, в ровные плечи под мантией, тугой пучок, стянутый у затылка как узел удавки.

— Я знаю, что они девственны.

Она не обернулась. Просто ушла. Читальный зал затих, как после бури.

Малфой остался сидеть. Гудело в голове.

Он был умен, возможно, даже очень. Но с ней он каждый раз проигрывал. Эти извращенные пятнашки: он думает, что поймал — она уже обошла его, раздавила, вытерла ноги и ушла.

Даже это брошенное обещание было пощечиной. Унизительным подачкой.

Он всё ещё сидел. Медленно провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. Скула распухла и неприятно пульсировала, отдавая тупой болью в виски. Дверь распахнулась, и в тени за порогом появилась тёмная фигура, как будто вырезанная из камня. Женщина. Просто очень высокая. Она стояла прямо, уверенная в каждом шаге, будто бы и не Взгляд прямой, как молния, и сдержанный, как у солдата. Малфой усмехнулся, показывая зубы.

— Это ведь ты меня вырубила в больничном крыле? Тяжело не узнать.

Он почувствовал, как по ее лицу скользнула едва заметная тень эмоций, но она тут же исчезла. Не реагируя на его издевку, Джанин шагнула внутрь читального зала.

— Так ты что, моя новая нянька? — хрипло бросил он в пространство. — Судя по лицу, день у тебя выдался не лучше моего. — заметил он, криво усмехнувшись.

— Вставай.

— О, да с таким тоном ты бы сработалась с моей матерью.

Она молчала. Лишь скрестила руки. Не реагировала на провокацию. Но в уголках глаз дернулся нерв.

— Ты злишься, — ухмыльнулся он. — Но сдерживаешься. Уважаю. Прямо как она. Тоже шипит, но не кусается. Пока.

Она двинулась к нему. Медленно, без угрозы, но с той спокойной уверенностью, которая была у людей, прошедших войну.

— Идёшь, или мне тебя волочь?

Он рассмеялся — коротко, глухо.

— Ладно, пошли. Сопровождай. Я давно мечтал о личной бабе с кулаками. На её лице ничего не дрогнуло. Идти рядом с ней было как идти рядом с гранатой без чеки. Но всё было лучше, чем снова остаться наедине с Грейнджер.