Посмертие

Молчание было легким. Таким простым, что почти не ощущалось. Ложилось на плечи, как старая шаль — потертая, впитавшая запахи чужих тревог, но уже не согревающая. В этой тишине было безопасно. Удобно. Словно затянувшийся выдох. Молчать не сложно, когда все уже давно зажали уши руками. Когда правда — спичка у плотно забитой пороховой бочки. И никто не решится ее зажечь.

Когда умирали те, кого она знала. На руках, теряя человеческий облик, цепляясь пальцами за рукава, как последнюю ниточку к жизни. Когда глаза затухали, застывая в стеклянной пустоте. Когда проваливались операции, на которые возлагались последние надежды. Когда разведка приносила ложь, обернутую в печати и подписи, за которые никто не хотел нести ответственность. Когда она сама писала в отчетах полуправду — жестким, канцелярским слогом, потому что всё, что могло уместиться в графах, было лишь временем смерти. Когда по ночам, в самых темных углах,чудился голос, слишком похожий на тот, из кошмаров. Когда она снова и снова видела Рона — синий, безмолвный, с петлей на шее и налитыми кровью глазами, и даже спустя годы не могла вспомнить, как выбила дверь или как держала его на весу, чтобы разжать узел. Только свои руки — в судорогах, отказывающиеся подчиняться, с сжатыми до белизны пальцами. Когда смотрела, как дотлевают тела матери и отца. Не кричала. Не бежала. Просто стояла. Когда отвернулся Поттер. Сначала он. Потом Джинни. Потом остальные. Те, с кем она прошла через огонь. Те, кто когда-то смотрел на неё снизу вверх. Один за другим. Как будто сговорились.

Но она не рыдала.

Не билась в истерике.

Не рвала на себе волосы, не оплакивала прошлое.

Несла эту ношу как медаль. Как тугую удавку инкрустированную изумрудами, как украшение. С достоинством. Которого от нее уже никто и не ждал.

Дни сменялись. Шли. И им все не было конца. Смерть была бы избавлением. Но жизнь...Она заставляла просыпаться каждое утро в мире, который делал вид, что забыл. Забыл крики, кровь, забыл, как легко ломаются ребра под заклятиями. И самое страшное — он требовал, чтобы и она забыла.

Отвратительно, гадко, почти стыдно было признать, но Гермиона чувствовала облегчение. Когда все снова встрепенулись. Когда ужас новой волной хлынул в дома. Когда страх снова прописался в ежедневных выпусках «Пророка». Мир снова застонал. Снова начал пахнуть дымом. И в этом смраде она чувствовала себя живой. Там, где рушится порядок, где каждый шаг — на ощупь. Там, где не нужно быть правильной. Где нужно быть быстрой. Жесткой. Немедлящей.

Эти дети. Пропавшие. Потерянные. Они были знаком. Подтверждением. Ничего не закончилось. Просто притаилось, поменяло облик. Но всё осталось как и прежде. Мир — с тем же гнилым сердцем. С тем же клеймом.

Комната дышала тяжело, будто хрипела вместе с ней. Дым сигареты щекотал нос. Дурная привычка, унаследованная от кого-то чужого. Вкус ей никогда не нравился. Но дело было и не в нем. Сизая пелена от этих трав была горькой, вяжущей, царапала горло. Полынь. Сон-трава. Гвоздика. Можжевельник. Дурман. Они проникали в легкие, как яд. И унимали боль, убаюкивали, как ласковая мать свое дитя.

Иногда приступы возвращались. Волной. Внезапно. Судороги не позволяли даже разжать зубы. Не позволяли закричать. Иногда она просыпалась от того, что тело било в агонии, выкручивало. Подконтрольным был только взгляд — застывший, упертый в потолок. Руки порой отказывались служить вовсе. Прямо сейчас — левая дрожала, дергаясь судорогой от плеча до кончиков пальцев.

Её никогда не радовал вкус. Но это помогало.

Чуть-чуть.

Осенний ветер вломился в приоткрытую створку окна. Пронесся по комнате, поднял бумажку с пола. В комнату влетел скукоженный, тёмно-жёлтый осиновый лист. Сделал неловкий, бессмысленный круг в воздухе и упал. Она проводила его взглядом. Медленно. Словно это имело значение. Окурок затрещал под ее пальцами. Она затушила его о облупившуюся оконную раму и бросила в камин, почерневший от угля.

Может, пусть всё сгорит. Пусть произойдет, что должно. Пусть её закопает Министерство, заклюет пресса, растопчет общественность. Убийца. Пятно сажи на золотом трио. Пережиток. Ненужный, некрасивый, неудобный.

Чувствительность в левой кисти мало-помалу начала возвращаться. Гермиона накрыла ладонями лицо и натужно простонала, сдавливая пальцами глаза, пока под веками не появились пляшущие белые огоньки. Слишком велик был соблазн сдаться, бросить уже барахтаться в луже и дать себе захлебнуться. Каким чудесным наваждением было бы поменяться телами с Малфоем, вместо него вернуться в монолит посреди Северного моря и дать времени поглотить себя. Эта необъяснимая зависть к тому, кому вынесли приговор. О чьих преступлениях знали, не молчали, не скрывали. Кого не прятали. Ему не было нужды быть себе судьёй. Обвинителей и так хватало.

Гермиона резко выпрямилась, встряхнув головой. Гостиная младших курсов оставалась безмолвна. И пуста. Воздух в ней казался залежалым, чужим — будто кто-то выдохнул страх и больше не вдохнул обратно. Забытые вещи, собранные впопыхах: раскрытая тетрадь на подлокотнике кресла, плюшевый одноглазый заяц, маленький ботинок под софой. Лучше так, здесь, чем слышать, как Малфой скребется за стеной, учуявший брешь.

До рассвета было еще немного времени. Миг, как вырванная страница из книги, спокойный, застывший. Краткая передышка перед очередным забегом. Гермиона лениво натягивала штаны, застегивала пуговицы, собирала волосы. Совершенно механически, выверенными движениями, не меняющимися день ото дня.

Она чувствовала, где-то в поджилках, что спокойствие вот-вот рухнет. Оно было как лёд, натянутый над чёрной водой: слышно, как потрескивает, как ползут по нему невидимые трещины. В один из дней ещё одна постель опустеет. Кого-то не досчитаются. Эта сухая обречённость не давила, отнюдь. Ей не было всё равно — но и особенных чувств не было тоже. Ни горечи, ни страха, ни сожаления.

Тот, кто похищал студентов, был в отчаянии. В том особом, неистовом отчаянии, когда молитвы уже не к небу, а в бездну. Он готов был отдать всё, поставить на кон жизни невинных, свою собственную, и Мерлин знает что ещё — лишь бы добраться до Тьмы. До тех, кого нет в книгах, чьи имена выцарапывают ногтями на коже. Чтобы обернуть время вспять. Попросить. Взмолиться. Отдать всё, что есть: честь, совесть, человечность, плоть.

Лишь бы...

Это была не магия. Это само гниющее нутро мира, изнанка, которую никто не должен видеть. Бездна, куда идут от боли. Последний оплот надежды. Такой искажённый, скудный, мерзкий, пожирающий живьём.

Гермиона знала — знала всеми остатками себя — она идёт по следу того, кто похож на неё, как отражение в воде. Слишком знакомо. Только ей было нечего терять. А тот — тот, другой — всё ещё цеплялся. Ещё надеялся.

А значит, был опаснее.

Под потолком что-то щёлкнуло. Может, балка, может, просто игра ветра. Но звук прошёл сквозь кости.

Обернулась. Пусто.

Естественно.

Она провела рукой по волосам, смахивая незримую пыль и медленно направилась к выходу.

Малфой наворачивал круги по маленькой комнате. От одного угла к другому, мимо двери в коридор между спальнями, к окну, к камину, и снова по привычному кругу. Будто каждый дюйм заставлял мышцы гнать мысли в голове шустрее. Грейнджер запретила выходить. Еще и оставила эту...няньку. Унизительно, до скрежета зубов. Исполински высокая, эта женщина возвышалась на целую голову, и когда смотрела вниз, создавалось ощущение, будто тебя уже оценили на прочность и признали не стоящим внимания. Такая огромная, что будто могла раздавить одной левой, просто неосторожно повернувшись с изяществом грузовика. Плечи шире, чем у некоторых мужчин, а руки как два жилистых корабельных каната. Кожа темная, с золотистым отливом, а глаза точно два зеленых плоских блюдца. И тяжелая, толстая коса волос чернеющая на плече. Малфой как-то даже задумался: мог бы он — чисто теоретически — прыгнуть ей на шею и задушить, обернув ее вокруг горла? Вряд ли. Хотя идея занимательная. Говорила мало, скупо, по делу. Скучная до одури. И выносливая, часами маячила за дверью. День за днем. Палочку забрала. Наверняка отнесла Грейнджер, не прятала же в своем огромном ботинке.

Большой, налитый синяк на скуле, от сочного поцелуя с тяжелой книгой в кожаном переплете, что Грейнджер оставила ему на прощанье в последнюю встречу, не спешил проходить. Разлился на лице веселым пятном, сине-фиолетовым, с зеленоватой каймой по краям. Ну и хрен с ним. Точно было перед кем красоваться. Заперла. Будто это было в новинку, после стольких лет в Азкабане. Он мог по памяти описать свою камеру, каждую пылинку в воздухе, рассказать из скольких именно кирпичей сложена стена. Описать их структуру, цвет. Не мог лишь сказать во сколько вставало там солнце и когда садилось. Из-за вечного, непрекращающегося шторма, было невозможно даже определить время суток. Было всегда одинаково серо. Здесь хотя бы было видно солнце. Уже что-то.

Его грело воспоминание — едкое, как дым после поджога, — о том, как Грейнджер взорвалась тогда на поле. Когда он отшатнулся.

А может, зря?

Надо было дать ей коснуться. Посмотреть, как ее лицо исказится сильнее — от осознания собственной слабости. Она что, вообразила, будто между ними что-то изменилось? Что они теперь приятели? Жалкие уроды, склеенные общим горем?

Ему не было ее жаль. Просто — черт возьми — он больше не мог смотреть на это вечно скорбную мину. Будто только ей приходилось принимать решения, от которых сводило живот. Выполнять приказы, предсказуемые, но от этого не менее мерзкие.

Да, он участвовал в массовых казнях.

А она?

Возможно, вырезала столько же — но по одному.

Тихо.

Аккуратно.

Как знать.

Впрочем, кого это волновало?

И все равно память упрямо подкидывала этот момент, когда она вскочила с этой скамейки, почти одновременно с ним. Сорвалась с места, как цербер. и Аппарировала прямо оттуда.

Он нахмурился.

Аппарировала.

Малфой приоткрыл дверь, высунулся наружу. Джанин стояла неподалёку, сложив руки за спиной. Огромная, как дубовый сервант в кабинете отца.

— Доброе утро, красотка, — протянул он, привлекая её внимание.

Женщина медленно повернула голову. Оливковые глаза блеснули.

— Чего тебе?

— Теоретический вопрос. — Он изобразил безобидную скуку. — Если бы кто-то аппарировал на территории замка — как далеко возможно переместиться?

Она прищурилась.

— Глупый вопрос.

— Вот и ответь, чтобы я окончательно понял, насколько глупый.

Великанша неохотно качнула плечом.

— В теории можно трансгрессировать впритык к границам. Но если ты врежешься в охранной купол с разгону — тебя расщепит. На пыль. — добавила она нежным, грудным басом.

Малфой склонил голову набок. Почесал нос.

— Хм.

— Что ты удумал?

Он расплылся в блаженной, почти детской ухмылке.

— Да ничего, прикидываю план побега.

Её брови поползли вверх, но дверь уже захлопнулась перед носом. Последнее, что он услышал - глухое: "Малфой, я порежу тебя на ремень!".

Время тянулось, липкое, как патока. Тик. Тик. Тик. Малфой валялся на узкой койке, уставившись в потолок. Сначала пытался считать трещины — по одной, по кругу. Потом перевернулся на бок, слушал, как потрескивает камин. Минуты ползли. Медленные, вязкие. Он пересел за стол, где всё ещё стояла забытая тарелка с обедом. Вилкой перекатывал по фарфору две остывшие зелёные горошины, лениво тыкал в мясо. Баранина уже задубела, в ней не осталось ни крови, ни вкуса. Он всё же откусил кусок, прожевал с безразличием. Потом опять лёг. Пересел в кресло. Медленно, методично макая палец в крошечную каплю пролитого соуса, выводил на столешнице закорючки. Сдул со стола пылинку и с отвращением откинулся назад. Скука легла на плечи грузным мокрым покрывалом.

И вдруг — голоса.

Приглушенные дверьми, но слишком тревожные в этой тишине, как хруст ветки в Запретном лесу.

— Сказал, что хочет сбежать.

Бас. Низкий, с этим характерным рыком.

— Мерлин, Джен, ну куда он сбежит? — раздражённо, с утомленной резкостью. Этот голос он узнал бы даже во сне, сквозь толщу других.

Малфой медленно выпрямился в кресле. Веки моргнули, как будто тело, наконец, вернулось к жизни. Он замер. Скрипнула ручка. Тихо, как предупреждение. Дверь распахнулась. Шаги. Отчетливые. Один. Два. Три. Четыре. А потом — она. Всё та же. И совсем другая. Одна прядь выбилась из гладкой прически. Она чуть подкручивалась у скулы, будто решившись смягчить острые линии лица. Глаза — всё такие же тёмные, как обсидиан, с лихорадочным блеском. Но теперь — спокойные. Как гладь Омута Памяти. Остыла.

Синяк на его скуле будто ожил, заныл, напомнив о себе. Сердце кольнуло — чуть быстрее. Почудилось. Приподнялся, натянул на лицо привычную усмешку — острую, едкую.

— Аврор Грейнджер? — протянул он с ленцой, склонив голову, будто собирался поклониться.

— Ну и? — протянула она. Спокойно, но достаточно, чтобы намекнуть, что он снова тратит ее время. Коротко. Почти насмешка.

Малфой молчал. Поморгал, глядя на неё с безобидным видом. Сделал вид, что не понял. Или понял, но решил позлить. Просто потому, что мог. Её пальцы, опущенные вдоль тела, едва заметно дёрнулись. Не то раздражение, не то едва сдерживаемый тик. Он отметил это с внутренним удовлетворением.

— Да знаешь... — он откинулся в кресле, сцепив руки за головой. — Я тут подумал. Моя новая подружка сказала, что аппарировать всё же в сам Хогвартс нельзя. Из него тоже, знаю-знаю. Но вот какое дело...

Он отмахнулся, будто от досадной мелочи, и прищурился. Она не повелась. Не переспросила, не двинулась. Но... крошечный нерв у левого глаза — дрогнул. Почти неуловимо. Кто-то другой бы может и не заметил.

— Грейнджер, ты теряла когда-нибудь ключи?

Та вскинула бровь, но не ответила. Он продолжил:

— Ну, так, чтобы искать — отчаянно. Всё перерыть. Начать злиться. А потом — бац. Они лежат прямо перед носом. В том самом месте, куда ты уже смотрела. Трижды.

— К чему этот вопрос? — её голос был напряженным, резиновым, руки скрещены на груди.

— Может ли... — он склонил голову набок, взгляд стал туманным, мечтательным, — невидимка быть невидимкой не потому, что прячется, а потому что на него просто никто не смотрит?

Медленно встал с кресла. Без суеты, неторопливо, словно потягивался после долгого сна. Шел к ней размеренно — мягкой, почти кошачьей походкой. Пятка, носок. Пятка, носок. Она не двинулась. Он остановился вплотную. Наклонился. Медленно, с той самой небрежной аккуратностью, с какой пьяный аристократ может поднести бокал к губам. Упрямая прядь волос ее волос щекотнула щеку — и он чуть прищурился, но не отстранился.

— Кто может перемещаться куда угодно, обходить любые ограничения, чары, ловушки... — прошептал ей прямо в ухо, перекатывая на языке каждый слог, — не используя палочку, не произнося заклинаний?..

Его голос был не интимным, нет. Он был спокойным, уверенным, чуть глухим от близости. Как капля дождя под воротник — неприятный укол под одеждой. Он выпрямился, но остался стоять близко. Достаточно, чтобы она видела, как у него подергивается уголок рта. Улыбка — та самая, старая, колкая. Жест превосходства.

Шах.

Лицо её прояснилось. В глазах — вспышка. Ясность. Глаза метнулись влево, вправо, снова влево, и он почти мог поклясться, что видел, как перед ней — в голове или в воздухе, чёрт его знает — одно за другим мелькают лица. Глаза. Имена. Листала. Как картотеку. Как папки в архиве. Щёлк-щёлк-щёлк. Мысленно. Быстро.

Мат.

— Малфой, если ты прав... — звук ее голоса разрезал тишину, словно та была подтаявшим маслом. — Так, послушай. Это всё равно ничего не объясняет. Не до конца. Но...— он видел — в ней зарождается мысль. Сначала крошечная, как искра, потом — быстрее, гуще, горячее. Он знал это лицо. Видел его не раз. Как у охотничьей гончей, что взяла след.

Она выдохнула сквозь зубы:

— Чёрт с ним. Проверим.

Развернулась на каблуках — шаг, ещё шаг. Он машинально двинулся за ней, но поймал взгляд через плечо.

— Ты куда-то собрался?

Он вскинул бровь. Театрально. Почти нарочито.

— Брось, Грейнджер. Ну пожалуйста. Прояви немного своей пресловутой благосклонности.

Сарказм капал с каждого слова, как яд с клыков. Но улыбка у него была почти мольбой — как у мальчика, которого не зовут играть. Она замялась. Совсем чуть-чуть. Узкое плечо дёрнулось, взгляд ушёл в сторону, на долю секунды. Подбородок — короткий кивок в сторону двери.

И впервые за долгое время он почувствовал... азарт.

Под закопченными сводами большого зала дрожал тусклый свет ламп, отбрасывая рябые блики на две дюжины лиц. Мракоборцы сгрудидились у длинного стола посередине, заваленного свитками, листами пергамента со штампами Министерства, пыльными картами Хогвартса. Воздух между колоннами дрожал от наложенного заглушающего заклятия. Оно оплетало стены, проникая в щели. В пространстве стояло невесомое зарево, искажая очертания, как от жара.

— Всё, что мы будем обсуждать сейчас, будет проходить в суде под грифом полной секретности. Мы отрезаны от внешнего мира. Пусть так пока и остаётся. Это пока не согласованная операция, и все её последствия — на мне. — Грейнджер говорила резко, сдержанно, будто отсекая каждый звук как садовник ненужную ветку.

Наступила пауза. Несколько авроров переглянулись. Кто-то сглотнул.

— Я осматривала спальню Лабкинс повторно. После вас всех, — сказала она, обводя взглядом собравшихся. В её глазах скользнул упрёк — в некомпетентности, в небрежности, — и он был настолько явным, что заставил несколько авроров потупиться. — У её кровати была крупица мела. Я не знаю, принёс ли её кто-то из вас на ботинках или просто не заметил.

Она на секунду замолчала, чтобы дать словам осесть.

— Я хочу, чтобы в ближайшие дни вы действовали тихо. Скрытно. Никаких разговоров. Никаких намёков. Ни одного неосторожного взгляда. Обследуйте спальни, но действуйте незаметно. Обращайте внимание на меловые отметки, частицы пыли, крошки — любые мелочи. Это наша единственная зацепка. Я надеюсь, вы осознаёте всю важность ситуации.

Она указала на стопку листов, аккуратно разложенных у края стола. Имена учеников: возраст, курс, пол, статусы. Женщина, стоявшая немного в стороне, шагнула ближе. Сухо, без лишних эмоций, но с ясной долей сомнения в голосе:

— Нам стоит уделить особое внимание ученикам...из списка?

— Да, — кивнула Гермиона. — Всем, кто по данным последних медицинских аурограмм...невинны.

В зале повисла короткая, глухая тишина. Ни удивления, ни возмущения. Только лёгкое шевеление. Кто-то кашлянул. Кто-то отодвинулся назад. Пара младших авроров сморщились, явно испытывая неловкость. Один — уставился в пол, покраснел словно провинившийся.

Малфой почувствовал, как внутри у него поднимается холодная, ядовитая волна. Обида. Отравленная, глупая, детская. Конечно, от него все скрыли. Кто он для них? Консультант? Преступник? Вломился в чертову картотеку Помфри, лишь бы узнать хоть что-то, найти хотя бы крошечную нить, чтобы связать между собой пропавших... А Грейнджер со своими бешенными псами и так была в курсе, пока он напрасно терял время. Провел ладонью по ссадине на лице. Все переговаривались. Он — нет. Ни слова. Только один взгляд проследил за Драко в общей суматохе обсуждений. Он поднял глаза. Джанин усмехнулась, едва заметно, одними уголками губ и пожала плечами. Уколола. Поводила носом как щенка напрудившего под собой лужу. Драко сжал пальцами край стола. Сильнее, чем нужно. Челюсть заходила. Но промолчал. Заставил себя. Никто не заметил вспышки гнева. Или сделали вид, что не заметили. В углу начали спорить. Мужчины, хрипло, раздраженно.

— А что, если нас намеренно пускают по ложному следу?

— Маккензи, ты должен был собрать улики. Просто признай, что ты не заметил!

— А если это вообще просто пыль? — хрипло бросил кто-то из толпы, с отчаянием в голосе.

Гул голосов усиливался, как нарастающий рокот морского шторма.

— Просто... на случай провала — как вы думаете, аврору Грейнджер пойдет тюремная роба? — раздался насмешливый голос Малфоя. Сочащийся ядом. Капля с кончика ножа.

Никто не засмеялся. Ни хохота, ни фырканья. Только шум усилился. Напряжение было на грани. Кто-то вскочил. Кто-то уже держался за палочку. Грейнджер ударила ладонью по столу. Не сильно. Но звук — глухой, властный. Все замолчали. В зале стало слышно, как шелестит пергамент, пойманный сквозняком.

— Это всё, что у нас есть. — Грейнджер смотрела прямо, без колебаний. — Если есть идеи получше — озвучьте, я подожду. — Она переводила взгляд с одного на другого, цепляясь глазами, будто вколачивая гвозди. — Что, нет? Ни у кого? Тогда мы поступим так, как сказала я.

Фраза осела в зале, будто граница — чёткая, окончательная, без права на возражение. Только одна женщина шагнула вперёд. Взрослая. Сухощавая, с седыми висками. Розетта Кросс. Малфой видел ее несколько раз мельком.

— Грейнджер, — голос её дрожал, но в нём нарастала ярость, — я здесь только потому, что мой племянник исчез несколько месяцев назад. Исчез, понимаете?! И вы смеете говорить, что единственная улика — это... крупинка мела?! Которую даже никто, кроме вас, даже не видел?!

Она почти кричала. Лицо, близкое к пожилому, побледнело, губы дрожали. Дыхание сбивалось, словно она боролась с собой. Взгляды ожесточились. Они смотрели друг на друга, как два истукана, пока рука Грейнджер не взметнулась, бесстрастно направив палочку.

— Обливиэйт.

Вспышка. Кросс дёрнулась, как от удара, и застыла. В глазах — дымка, стеклянная пустота. Она медленно осела, двое авроров подхватили её под руки и усадили на скамью. Она хлопала ртом, пытаясь что-то сказать, но слов не было.

— С этого момента миссис Кросс отстранена. — прочеканила Грейнджер. — И если бы я сама формировала группу, никто с личными мотивами здесь бы не стоял. Это верх безрассудства. Вы свободны.

Воздух в помещении словно стал гуще. Сыро, душно. Тесно. Мракоборцы начали расходиться. Никто не сказал ни слова, но каждый взгляд, брошенный на усаженную Розетту, был долгим. Кто-то дотронулся до ее плеча, кто-то замер рядом, потом всё же ушел. Джанин осталась дольше всех. Стояла, будто вкопанная, руки сжаты в кулаки. Оливково-зелёные глаза метались от Кросс к Грейнджер, будто что-то внутри неё боролось — долг, сочувствие, злость. Она сделала шаг к Малфою, но Грейнджер, не дожидаясь, холодно, без тени колебания, бросила:

— Он дойдёт сам, Джанин. Забери её.

Кивок — и жест в сторону всё ещё потерянной женщины, что озиралась вокруг с беспомощным выражением на лице, словно всё происходящее было дурным сном. Джанин задержала взгляд на Гермионе. Он был резким, тяжёлым, как удар кулаком в грудь. Не негодование — скорее, нечто застывшее между «я не прощу» и «я понимаю». Не согласие. Но уважение. Она ничего не сказала. Только подошла к Розетте и, как-то осторожно, почти нежно, повела её к выходу. Когда зал наконец опустел, Грейнджер медленно выдохнула. Воздух стал словно легче — или это просто напряжение схлынуло, оставив после себя тупую, выжженную апатию. Из кармана она выудила тонкую сигарету, щелкнула кобура палочки. Пламя на секунду осветило её лицо, усталое и отрешённое. Дым пополз к потолку — терпкий, горький, словно аптечные мази.

— Воняет паршиво.

— На вкус тоже дерьмо, — отозвалась она и протянула сигарету.

Малфой только скривился, чуть отклонившись.

— Дурман? Не думал, что ты... увлекаешься такими вещами.

— Профессор Стебль, мир праху её, поставила бы тебе двойку, — усмехнулась Гермиона. — В малых дозах, с правильными травами — отличное седативное.

— Ясно, — кивнул он. — Почему ты не сказала им про мел сразу? Мы могли бы сэкономить время.

— Не была уверена. И... брось, я никому из них не доверяю. — Она откинулась на край стола, проводя пальцами по древней поверхности. — Мало у кого из них голова на плечах. Ты бы поступил иначе?

Она метнула на него взгляд, в котором сверкнула сухая насмешка.

— Малфой. Как ты догадался?

Он пожал плечами, подошел к шкафу, открыл дверцу, покосился внутрь — пусто. Потом пересёк зал, поднял с пола упавшую папку и снова повернулся к ней:

— Конверт у тебя на столе. — Он вскинул руки, будто сдаваясь. — Искал спички, а не твои грязные трусики, клянусь.

— Знаешь иврит? — сузила глаза.

— Салазар, конечно нет, — фыркнул он. — Но символы знакомые. И печать. Люциус, когда окончательно свихнулся, помешался на этом. Может, переживал, что, когда вы до него доберётесь, он окажется бессилен. Или просто искал превосходства. Кто знает... может, мечтал продолжить дело Волан-де-Морта.

Он хрипло рассмеялся. Смех в этом зале отозвался глухо, как в катакомбах.

— О, думаю, тогда я бы уж точно не попал в Азкабан. Казнила бы меня, Грейнджер?

— Без промедления, — слабо усмехнулась она, сбивая пепел.

Драко бессмысленно перебирал бумаги на столе, а неловкой попытке занять чем-то беспокойные руки.

— Как лицо?

— Держится. Но ты упорно пытаешься сделать из меня калеку. — Он ехидно прищурился. — Так что мы теперь будем делать?

— Ждать, — она вдруг выдохнула, так вымученно, что даже воздух в помещении, казалось, дрогнул. — Надо связаться с Гарри. Но пока у нас ничего нет — это всё пустышка. Мыльный пузырь

— Ты ему доверяешь?

— Не знаю. Но у меня нет полномочий, чтобы проводить такие операции без его одобрения. Да и кому-то нужно поставить в известность МакГонагалл. Она и так уже от нас не в восторге.

Пауза.

— Грейнджер, — сказал Драко, глядя на неё внимательнее. — У меня есть вопрос.

Она повернулась к нему. Лицо стало каменным, но взгляд — живой, осторожный. Пальцы отбивали тихую дробь по деревянной столешнице, будто ожидание имело вес.

— А если я ошибся?

— Тогда, в день когда меня поведут на эшафот, я утащу тебя за собой, — спокойно. Не угроза. Сухой факт. — Ты уже шел по этой дорожке, Малфой, не делай вид, что не знаешь, где она заканчивается.

Её голос был таким же, как всегда — плоский, скупой. Только в нём что-то дрогнуло, словно внутри хрустнула невидимая кость. Она чуть откинулась назад. Как будто искала во что упереться — стену, спинку, воздух. Он смотрел. И вдруг понял — если бы не эти невидимые трещины, будто ее кто-то склеил, как попало, она была бы красивой. Ошеломляюще. До боли в зубах. Но именно это и делало её настоящей.

И всё вдруг стало невыносимо. Драко осёкся. Эти мысли показались ему лишними, неуместными. Слишком личными. Он почувствовал, как между ними сгущается пространство — не от вражды, а от чего-то другого. Того, что нельзя было вслух ни назвать, ни даже признать наедине с собой. И он, может быть, хотел бы сказать что-то ещё — честное, настоящее. Но не сказал. Не мог. Словно само это место — затхлое, давящее, воняющее от страха, вдруг пустило корни в его груди.

Буркнул короткое «бывай» и ушёл. Почти бегом, не оборачиваясь. Как мальчишка, сжимая в карманах мантии кулаки. Она не звала. Только провожала взглядом. Долго. Словно пыталась не то запомнить его удаляющуюся спину, не то стереть.