Колин Маккалоу Первый человек в Риме

Дом Друзов считался одним из самых красивых в Риме. Строительство его закончилось как раз перед смертью Друза-цензора. Вид, открывавшийся с лоджии верхнего этажа, был просто великолепен. Здание находилось на самой высокой точке Палатина прямо над Форумом. По соседству был пустырь, где раньше стоял дом Марка Фульвия Флакка, а чуть подальше — дом Квинта Лутация Катула Цезаря. Выстроили его в чисто римском стиле. Даже на той внешней стене дома, которая выходила на пустырь, не было окон. Когда там снова построят дом, его внешние стены примкнут к стенам дома Друза. Высокая стена с тяжелыми деревянными дверями и огромными воротами, выходившая на кливус Победы, по сути дела, являлась задней частью дома. Фасад возвышался над всей округой. Дом был трехэтажный, на сваях, прочно вбитых в склон скалы. Верхний этаж, на одном уровне с кливусом Победы, занимало благородное семейство; хранилища, кухни и комнаты для слуг располагались ниже, там, где часть внутренней площади помещения скрадывала крутая скала. Ворота в стене, идущей вдоль улицы, открывались прямо в сад перистиля — такой большой, что в нем помещалось шесть замечательных огромных деревьев, завезенных из Африки девяносто лет назад Сципионом Африканским, которому принадлежала тогда эта территория. Каждое лето они утопали в цветах: два — в красных, два — в оранжевых и два — в золотисто-желтых. Больше месяца они наполняли весь дом благоуханием; затем на них появлялось нежное бледно-зеленое покрывало из причудливой формы листьев, похожих на папоротник. Зимой же они стояли голые, и солнце беспрепятственно проникало сквозь их кроны во двор. Длинный, узкий, мелкий бассейн облицован белым мрамором, на каждом из четырех углов били фонтаны, выполненные из бронзы великим Мироном, а по всей длине бассейна расположились бронзовые статуи работы Мирона и Лисиппа — сатиры и нимфы, Артемида и Актеон, Дионис и Орфей. Скульптуры были так правдоподобно раскрашены, что на первый взгляд казалось, будто во дворике собрались бессмертные обитатели лесных кущ. По периметру сада стояли дорические колонны. Их основания и капители были выкрашены в яркие цвета. Пол колоннады был облицован гладкой терракотой, стены вдоль нее были ярко-зеленого, синего и желтого цвета, а между красными пилястрами красовались превосходные картины: ребенок с кистью винограда у ног Зевса, безумный Аякс, несколько обнаженных мужских фигур, один из портретов Александра Великого работы Апеллеса. Конь, нарисованный Апеллесом, был словно живой, и когда на него смотрели издалека, казалось, что он привязан к стене. Кабинет выходил на заднюю часть колоннады по одну сторону от больших бронзовых дверей, столовая — по другую. А за ними располагался великолепный атрий — величиной с весь дом Цезаря; он освещался через прямоугольное отверстие в крыше, поддерживаемой колоннами по углам и вдоль длинных сторон бассейна. Стены художник раскрасил так, чтобы создать иллюзию пилястров, цоколей, антаблементов; между ними шли панели из черно-белых кубов, которые казались объемными, и панели с узором из цветочных гирлянд. Цвета были насыщенными — оттенки красного, синего, зеленого и желтого. В ларях, переходивших по наследству от одного представителя рода к другому, лежали imago — сделанные из воска маски предков Ливия Друза. Их очень берегли. На разрисованных подставках стояли бюсты предков, богов, пифий, греческих философов, все они были раскрашены весьма натуралистично. Статуи в полный рост, тоже будто живые, стояли вокруг бассейна и вдоль стен, одни — на мраморных постаментах, другие — просто на полу. Огромные серебряные и золотые люстры свисали с очень высокого потолка, богато украшенного лепкой. Цветная мозаика пола изображала пирушку Бахуса и вакханок — они танцевали и пили, кормили оленей и обучали львов искусству винопития. Друз не замечал этого великолепия. Он с детства привык к роскоши. К тому же душа его была закрыта для прекрасного; это отец его и дед обладали тонким вкусом и слыли знатоками искусства. Управляющий нашел сестру Друза сидящей на лоджии. Ливия Друза всегда была одна и всегда одинока. Она даже не смела попросить разрешения прогуляться по улице, а когда говорила, что хочет пройтись по лавкам, брат просто-напросто приглашал в дом целые лавки и торговые ряды, продавцы раскладывали свои товары между колоннами, а управляющий платил за все, что ни выберет Ливия Друза. И если обе Юлии осматривали достопримечательности Рима под надзором своей матери или надежных слуг, а Аврелия постоянно ходила в гости к родственникам и в школу, то Ливия Друза жила словно в заточении — узница богатства, из-за которого ее никуда не пускали, заложница бегства своей легкомысленной матери и ее нынешней свободы. Ливий Друзе было десять лет, когда ее мать, Корнелия из рода Сципионов, покинула дом, в котором жила семья Друзов. Ливия осталась во власти отца, которому все было безразлично (он предпочитал бродить вдоль своих колоннад и рассматривать шедевры искусства), и была предоставлена заботам служанок и домашних учителей — а те слишком боялись власти Ливия Друза, чтобы стать друзьями девочки. Своего старшего брата, которому тогда было пятнадцать, она почти не видела. А через три года после того, как мать ушла следом за младшим братом, Мамерком Эмилием Лепидом Ливианом, как его теперь называли, Друзы переехали из старого дома в этот громадный мавзолей, и девочка затерялась на его просторах, крошечная частица в бесконечной пустоте космоса, лишенная любви, общения, внимания. Когда почти сразу после переезда отец ее умер, ничего в ее жизни не изменилось. Она не знала, что такое веселье, и если время от времени снизу, из душных, переполненных комнат прислуги до нее долетал смех, она удивлялась этим звукам, и ей хотелось знать, зачем их издают. Единственный мир, который она смогла полюбить, был миром книг. Потому что ни читать, ни писать не мешал ей никто. Ежедневно она подолгу занималась и тем, и другим. Ее приводили в трепет гнев Ахилла, подвиги греков и троянцев, восхищали сказания о героях, чудовищах, богах и смертных девушках, которых те желали более страстно, нежели бессмертных олимпиек. А когда она сумела побороть ужасный шок от физического созревания своей плоти (ведь никто ей об этом ничего не рассказывал), ее жаждущая и страстная натура открыла для себя богатство любовной поэзии. Свободно читая как на латыни, так и на греческом, она открыла для себя Алкмена, создателя любовного стиха (так, по крайней мере, говорилось), и перешла к девичьим песням Пиндара, прочитала Сапфо и Асклепиада. Старый Сосий из Аргилета, который время от времени подбирал и пересылал связки книг в дом Друза, не имел ни малейшего представления о том, кто будет их читать; он просто полагал, что читает их сам Друз. Вскоре после того как Ливий Друзе минуло семнадцать, Сосий начал посылать ей сочинения нового поэта Мелеагра, чьи чрезвычайно откровенные стихи были полны любви и вожделения. Ливия Друза была очарована, познакомившись с чувственной литературой, и благодаря Мелеагру плоть ее наконец проснулась. Но ей вовсе не стало от этого лучше. Она по-прежнему никуда не ходила, никого не видела. В этом доме было просто немыслимо завязать близкие отношения с рабом. Иногда она знакомилась с друзьями своего брата, но лишь мимоходом. За исключением лучшего друга — Цепиона Младшего. А Цепион — коротконогий, с прыщавым лицом, невзрачный, с какой стороны ни посмотри — ассоциировался у нее с буффонами из пьес Менандра или с отвратительным Терситом, которого Ахилл убил одним ударом руки за то, что тот обвинил великого героя в соитии с трупом Пентезилеи, царицы амазонок. Конечно, Цепион не делал ничего такого, что заставило бы вспомнить о буффонах или Терсите. Просто в своем истощенном воображении Ливия наделяла эти мужские образы его внешностью. Любимым героем Ливии был царь Одиссей (она думала о нем по-гречески, потому и называла греческим именем, а не латинским — Улисс). Ей нравилось, как блестяще он находил выход из любого положения. То, как он сватался к своей невесте и как она потом двадцать лет пускалась на разные хитрости, чтобы избавиться от назойливых поклонников, потому что ждала возвращения Одиссея, было для Ливии самой романтичной и счастливой из всех любовных историй Гомера. Одиссея она наделила внешностью юноши, которого видела всего лишь раз или два на лоджии дома, стоявшего ниже дома Друзов. Это был дом Гнея Домиция Агенобарба, имевшего двоих сыновей; юноша этот не был одним из сыновей Агенобарба: их она как-то раз видела, когда они приходили к ее брату. Одиссей был рыж, он был левшой. Если бы она читала более внимательно и обнаружила, что ноги у Одиссея были слишком коротки, она, возможно, и потеряла бы к нему интерес, поскольку короткие ноги считала главным и непростительным недостатком. Но сейчас Одиссей для Ливии был прямо как тот незнакомый юноша на лоджии Домиция Агенобарба. Незнакомец был очень высок, широкоплеч, и по тому, как сидела на нем тога, ясно было, что тело у него сильное и стройное. Его рыжие волосы блестели на солнце, голова на длинной шее гордо — царственно — поднята. Одиссей... Даже на расстоянии ясно выделялся орлиный нос. Больше она ничего не смогла различить. Но в глубине души была уверена, что глаза у него — большие, светло-серые, как у царя Итаки. Поэтому, читая страстные любовные стихи Мелеагра, она представляла себя девушкой или мальчиком, которого атаковал поэт, а в роли поэта всегда выступал юноша с балкона Агенобарба. О Цепионе Младшем она думала лишь с гримасой отвращения. — Ливия Друза, Марк Ливий желает немедленно видеть тебя у себя в кабинете, — сказал управляющий, прервав ее мечты. Она повернулась и последовала за управляющим. Друз сидел за столом и изучал какую-то бумагу, но, как только сестра вошла в комнату, поднял голову и посмотрел на нее снисходительно и с некоторым интересом. — Садись, — он указал на кресло для клиентов. Она села и посмотрела на него спокойно, без тени улыбки. Она никогда не слышала, чтобы Друз смеялся, улыбался он тоже очень редко. То же самое и он мог бы сказать о ней. Немного встревоженная, Ливия Друза заметила, что брат разглядывает ее пристальней, чем обычно. Он как бы пытался увидеть ее глазами Цепиона Младшего — чего она, конечно, знать не могла. «А что, она вполне миленькая, — думал он, — хоть и невысокая. По крайней мере, ей не передался семейный недостаток — короткие ноги. Фигура восхитительна: полная, высокая грудь, узкая талия, красивые бедра; кисти рук, стопы тонкие и изящные, ногти не обгрызены. Острый подбородок, широкий лоб, довольно длинный нос с горбинкой. Рот и глаза отвечают всем требованиям истинной красоты: глаза — большие и красивой формы, рот — маленький, свежий, как бутон розы. Густые черные волосы — в цвет глаз, бровей и ресниц — красиво причесаны». Да, Ливия Друза и вправду была хороша. Конечно, не Аврелия... Его сердце сжалось от боли; оно все еще трепетало, когда он думал о той, что его отвергла. Как же быстро он написал письмо Квинту Сервилию, едва узнал о приближающейся свадьбе Аврелии! Все — к лучшему; он ничего не имел против Аврелиев, но ни богатством, ни положением им не сравниться с патрициями Сервилиями. Кроме того, ему всегда нравилась юная Сервилия, и в отношении их будущего у него не было никаких сомнений. — Дорогая моя, я нашел тебе мужа, — без всякого вступления заявил он и, казалось, был при этом очень доволен собой. Она явно не ожидала такого известия, хотя и не подала виду. Только облизала пересохшие губы и выдавила: — И кто он? Друз воодушевился: — Замечательный юноша, необыкновенный друг! Квинт Сервилий Младший! Ее взгляд был полон ужаса, она разлепила сухие губы, желая что-то сказать, но не смогла. — В чем дело? — спросил он, искренне удивленный. — Я не могу выйти за него замуж, — прошептала Ливия Друза. — Почему? — Он... Он отвратителен, мерзок! — Не будь смешной! Она мотала головой: — Я не выйду за него, не выйду! Ужасная мысль посетила Друза, всегда помнившего о своей матери; он поднялся, обошел вокруг стола и встал над сестрой: — Ты с кем-нибудь встречаешься? Она перестала мотать головой и, оскорбленная, посмотрела на него снизу вверх: — Я? Да как я могу с кем-нибудь встречаться, если меня держат взаперти дни напролет? Я вижу только тех мужчин, которые приходят вместе с тобой, и даже с ними у меня нет возможности поговорить! Если ты с ними обедаешь, то меня не приглашаешь — мне разрешается выйти к столу только при этом противном дурачке Квинте Сервилии Младшем! — Да как ты смеешь?! — Ему и в голову не приходило, что она относится к его лучшему другу иначе, нежели он. — Я не выйду за него замуж! — закричала она. — Да лучше мне умереть! — Ступай в свою комнату, — сказал он с каменным лицом. Она встала и пошла к двери, которая открывалась на колоннаду. — Не в гостиную, Ливия Друза. В спальню. И оставайся там, пока не придешь в себя. Единственным ответом ему был испепеляющий взгляд. Но она повернулась и вышла в дверь, ведущую в залу. Друз так и остался стоять около кресла, где она только что сидела. Тщетно пытался он побороть свой гнев. Неслыханно! Как она посмела ослушаться? Через некоторое время страсти немного поутихли. Он, конечно, всегда раньше умел поставить ее на место, но сейчас он попросту не знал, что и делать. За всю его жизнь никто никогда не перечил ему. Ливий Друз привык к этому. Привык, что к нему относятся уважительно, с почтением, какого редко удостаиваются лица столь юные. Как быть? Если бы он получше знал свою сестру, а отец был жив... Если бы их мать... О горе! Но что же делать? Надо ее наказать, решил он. И тут же послал за управляющим. — Госпожа Ливия Друза обидела меня, — сказал он спокойно. — И я велел ей пойти в свою спальню. Пока ты не поставишь на дверь засов, кто-нибудь пусть охраняет ее дверь. Посылай к ней женщину, чтобы прислуживала ей. Но ни под каким предлогом не позволяй ей выходить из спальни. Понятно? — Да, Марк Ливий, — равнодушно ответил управляющий. И вот поединок начался. Ливию отправили в тюрьму, еще более тесную, нежели та, к которой она привыкла. Эта комната примыкала к лоджии и в ней имелась вентиляционная решетка. И все же это была мрачная тюрьма. Когда Ливия попросила книг для чтения и бумаги для письма, ей было отказано. Тут она поняла, что ей уготовано. Четыре стены, кровать, ночной горшок, невкусная еда на подносе, который приносила женщина, совершенно ей незнакомая, — вот ее участь. Между тем перед Друзом стояла задача скрыть от лучшего друга столь явную неблагосклонность сестры. Отдав приказания относительно Ливии Друзы, он снова надел тогу и отправился к Цепиону Младшему. — О, привет! — расплылся в улыбке Цепион. — Знаешь, мне надо еще кое-что тебе сказать, — начал Друз с порога. Впрочем, сам толком не знал, что же ему следует сказать. — Хорошо, Марк Ливий. Но прежде не хочешь ли зайти к моей сестре? Она вся в волнении. Хоть это — хороший знак. Сервилия, должно быть, приняла весть о своей помолвке если не с радостью, то, по крайней мере, спокойно, подумал Друз. Но по всему было видно — не просто спокойно, а с радостью. Едва Ливий Друз показался в дверях, как Сервилия бросилась к нему на грудь. — О Марк Ливий! — Она смотрела на него с нежностью и обожанием. Почему Аврелия никогда не смотрела на него так? Он постарался не думать об этом и улыбнулся трепещущей Сервилий. Она не была красавицей: коротконогая, как все в их семье, но без прыщей, какие в изобилии имелись у ее братца. Глаза, правда, хороши: большие, темные и влажные. Хоть он и не был в нее влюблен, но полагал, что со временем сможет полюбить — ведь она всегда ему нравилась. Он поцеловал ее в мягкий рот. Его удивило и обрадовало, что она ему ответила. Они успели немного поговорить. — А твоя сестра, Ливия Друза, — она рада? — спросила Сервилия, когда он встал, чтобы уйти. — Очень, — ответил он. И добавил: — К сожалению, сейчас она немного нездорова. — Да, это плохо! Но не огорчайся. Скажи ей, что, когда ей станет лучше и она сможет принимать гостей, я ее навещу. Мы станем золовкой и снохой, но мне бы больше хотелось стать ее подругой. Это вызвало у него улыбку: — Спасибо. Цепион с нетерпением ждал в кабинете, который занимал в отсутствие отца. — Я в восторге, — присаживаясь, объявил Друз. — Твоей сестре выбор пришелся по душе. — Я же говорил, что ты ей нравишься. А как восприняла новость Ливия Друза? Теперь Друз знал, что ответить. — С радостью, — соврал он. — К сожалению, когда я пришел домой, у нее был жар. Доктор уже пришел и был немного обеспокоен. Налицо какие-то осложнения. Он опасается, что болезнь может оказаться заразной. Цепион побледнел. — Подожди, увидим, — успокоил его Друз. — Ведь она тебе очень нравится, Квинт Сервилий, не так ли? — Мой отец говорит, что лучше Ливии Друзы я никого не найду. Он похвалил мой вкус. Ты писал ему, что она мне нравится? — Да. — Друз незаметно улыбнулся. — Видишь ли, мне уже года два как все ясно. — Сегодня я получил письмо от отца. Он пишет, что Ливия Друза очень знатна и богата. Она ему тоже нравится. — Что ж, как только ей станет лучше, мы соберемся вместе пообедать — и поговорить о свадьбе. В начале мая, а? Перед несчастливым периодом. — Друз поднялся. — Не могу больше оставаться. Квинт Сервилий. Надо идти домой — посмотреть, как там сестра. И Цепион Младший, и Друз были выбраны военными трибунами, и им следовало ехать в Галлию с Гнеем Маллием Максимом. Но знатность, богатство и политическое влияние сыграли свою роль. Если относительно неизвестный Секст Цезарь, набирающий армию, не получил отпуск, чтобы съездить на свадьбу к своему брату, то Друз и Цепион благополучно болтались дома. Конечно, Друз не видел ничего сложного в том, чтобы сыграть двойную свадьбу в начале мая, даже если к этому времени женихов привлекут к исполнению военных обязанностей. Пусть армия будет уже в походе — они всегда смогут ее нагнать. Он отдал приказание слугам на тот случай, если Цепион и его сестра придут справиться о здоровье Ливии Друзы, и урезал рацион Ливии до пресного хлеба и воды. Пять дней он ее не тревожил, затем велел привести к нему в кабинет. Она вошла, щурясь от яркого света, ноги ее плохо держали, волосы были расчесаны кое-как. По ее глазам было видно, что она не спала, но брат не увидел ни следа слез. Руки ее дрожали, нижняя губа была искусана до крови. — Садись! — резко бросил он. Она села. — Что ты теперь думаешь о свадьбе с Квинтом Сервилием? Она задрожала всем телом; бледный румянец, еще сохранившийся на лице, теперь совсем исчез. — Не хочу, — сказала она. — Ливия Друза, я — глава семьи. Я властен над твоей жизнью. И — над твоей смертью. Я тебя очень люблю. Значит, мне будет неприятно доставлять тебе боль. Мне тяжко видеть, что ты страдаешь. А ты страдаешь. И мне больно. Но мы оба — римляне. Для меня это — все. Для меня это — важнее, чем любовь к сестре, чем все на свете! Мне очень жаль, что ты не можешь полюбить моего друга Квинта Сервилия. Тем не менее ты станешь его женой! Повиноваться мне — твоя обязанность как римлянки. Ты это знаешь. Квинт Сервилий — муж, которого наш отец выбрал для тебя. Так же как его отец хочет, чтобы Сервилия стала моей женой. Было время, когда я сам хотел выбрать себе жену, но события только доказали, что отец оказался мудрее меня. Кроме всего прочего, на нас падает тень позора нашей матери, которая оказалась недостойной звания римлянки. Из-за нее на тебе лежит еще большая ответственность. Нельзя допустить, чтобы кто-нибудь, судя по твоим словам и поступкам, мог заключить, что тебе передались ее пороки. Ливия Друза глубоко вздохнула и повторила, но уже не так уверенно: — Не хочу! — «Хочу» здесь ни при чем, — сурово сказал Друз. — Кто ты такая, Ливия Друза, чтобы ставить свои желания выше чести семьи? Подумай над этим. Ты выйдешь замуж за Квинта Сервилия — и ни за кого другого. Если будешь продолжать упорствовать, вообще не выйдешь ни за кого и — никуда. До конца своей жизни не выйдешь из своей спальни. Там проведешь — одна, без развлечений — дни и ночи. Всю жизнь. — Он смотрел на нее глазами, холодными, как черные камни. — Я не шучу, сестра. Ни книг, ни табличек для письма. Никакой еды, кроме хлеба с водой. Ни ванны, ни зеркал, ни прислуги. Ни чистой одежды, ни свежего белья. Ни печки зимой, ни теплого одеяла, ни обуви. Ни ремней, ни поясов, ни лент — чтобы ты не могла повеситься. Ни ножниц, чтобы стричь ногти и волосы, ни ножей — не заколешься. А если попытаешься уморить себя голодом, я силой запихаю еду тебе в глотку. Он щелкнул пальцами, и на этот негромкий звук управляющий появился так быстро, словно подслушивал под дверью. — Отведи сестру в ее комнату. И приведи ее ко мне завтра на рассвете — перед тем, как в доме появятся гости. Управляющему пришлось помочь ей подняться. — Завтра я жду твоего ответа, — сказал Друз. Пока управляющий вел ее через залу, он не проронил ни слова. Закрыл за ней дверь и запер на засов, который Друз велел навесить. Смеркалось. Ливия Друза знала, что оставалось более двух часов до полной темноты, густого небытия, которое окружало ее всю долгую зимнюю ночь. До сих пор она не плакала. Гнев и уверенность в своей правоте поддерживали ее силы первые три дня и ночи. Позже она стала утешать себя тем, что в таком же положении побывали героини прочитанных ею книг. Самой первой в списке, конечно, стояла Пенелопа, которой пришлось ждать двадцать лет. Данаю запер в спальне отец. Тезей покинул Ариадну на морском побережье. Но все закончилось хорошо: Одиссей вернулся домой, у Данаи родился Персей, а Ариадну спас Дионис. Но теперь она начала понимать разницу между высокой литературой и реальной жизнью. Литература никогда не стремилась отражать реальную жизнь. Ее целью как раз было на время оторваться от повседневности, освободить разум, уставший от мирских забот, чтобы тот мог насладиться величественным языком и яркими образами, вдохновляющими и заманчивыми идеями. Пенелопа хотя бы была свободна в своем дворце и могла общаться с сыном; на Данаю обрушился золотой дождь; Ариадна, брошенная Тезеем, настрадалась бы еще больше, если б вышла за Тезея замуж. В реальной же жизни Пенелопу изнасиловали бы или насильно выдали замуж, ее сына убили бы, а Одиссей никогда не вернулся бы домой. Даная и ее младенец плавали бы в сундуке, пока море не поглотило бы их. А несчастная Ариадна забеременела бы от Тезея и, одинокая, умерла во время родов на пустынном берегу. Разве Зевс снизойдет в образе золотого дождя, чтобы скрасить долгое заточение Ливии Друзы в Риме сегодняшнем? Разве явится к ней, в эту маленькую темную комнатку, Дионис — на колеснице, запряженной леопардами? Разве натянет Одиссей тетиву своего огромного лука и сразит одной стрелой и ее брата, и Цепиона Младшего? Нет! Конечно, нет! Все они жили больше тысячи лет назад — если вообще существовали где-либо, кроме как в нетленных стихах поэта. Каким-то образом она внушила себе мысль, что рыжеволосый герой с балкона дома Агенобарбов узнает о ее заточении, выломает решетку в стене, ворвется в дом и унесет, чтобы жить с нею на каком-нибудь заколдованном острове посреди моря. Герой виделся ей высоким, похожим на Одиссея, хитроумным и смелым. Что ему крепкие стены дома Друзов, узнай он, что там держат в плену красавицу! Но этой ночью все было не так. С сегодняшнего вечера началось настоящее тюремное заключение, которому не предвидится счастливого конца, волшебного освобождения. Кто знал о ее заточении, кроме брата и слуг? А кто из слуг из жалости к ней пересилит страх перед Друзом и ослушается его? Он не был жестоким, это она хорошо понимала. Но он привык, что ему подчиняются. Младшая сестра была для него таким же подвластным существом, как его рабы или собаки, которых он держал в охотничьем домике в Умбрии. Его слово должно было быть законом. Его желания — приказом. Желания какой-то там младшей сестры не принимались в расчет и потому существовали только в ее мечтах. Ливия почувствовала, как у нее защекотало в глазах, как горячий, щекочущий след протянулся по щеке. Что-то капнуло ей на ладонь. Капли зачастили, словно короткий летний дождик, все быстрее и быстрее. Ливия Друза рыдала. Сердце ее было разбито. Она раскачивалась взад-вперед, вытирала лицо и снова заливала его слезами. Она плакала долго — одна в океане уныния, узница прихотей брата и своего нежелания выполнять его волю. Но когда управляющий пришел отпереть ее дверь и осветил зловонную темноту ее спальни слепящим светом своей лампы, она сидела на краю кровати, тихая, с сухими глазами. Она поднялась и первой вышла из комнаты. Она шла впереди управляющего через огромную залу в кабинет брата. — Ну? — спросил Друз. — Я выйду замуж за Квинта Сервилия. — Хорошо. Но я требую от тебя еще одного, Ливия Друза. — Попытаюсь во всем угодить тебе, Марк Ливий, — сказала она спокойно. — Хорошо. — Он щелкнул пальцами, тут же появился управляющий. — Принеси в гостиную госпожи Ливии Друзы горячего медового вина и медовых лепешек. И пусть служанка приготовит ванну. — Спасибо, — равнодушно сказала она. — Мне доставляет истинное удовольствие приносить тебе радость, Ливия Друза, когда ты ведешь себя, как подобает достойной римлянке, и делаешь то, чего от тебя хотят. Я надеюсь, что ты будешь вести себя с Квинтом Сервилием как молодая женщина, которая рада замужеству. Ты покажешь ему, что ты довольна, и будешь оказывать ему уважение, почтение, интерес и участие. Никогда — даже наедине в спальне, когда вы поженитесь, — ты не намекнешь ему, что он не такой муж, какого ты выбрала бы сама. Ты поняла? — сурово спросил он. — Поняла, Марк Ливий. — Иди за мной. Он привел ее в залу, где огромный прямоугольник в крыше начал бледнеть, сменяясь жемчужным светом — призрачнее света ламп, но все красивей. В стене было место для поклонения богам-хранителям домашнего очага — ларам и пенатам, по обеим сторонам которого художник искусно изобразил миниатюрные храмы, где обитали духи знаменитых мужей семьи Ливиев Друзов, начиная с умершего отца-цензора и далее, в глубь веков, к самым истокам рода. Здесь Марк Ливий Друз заставил сестру дать ужасную клятву римским богам, не имевшим ни статуй, ни мифов, ни обличья, — богам, которые были олицетворением внутренних качеств человека, а не божественными мужчинами и женщинами. Под страхом их гнева она поклялась быть нежной и любящей женой Квинту Сервилию Цепиону Младшему. Когда дело было сделано, он отпустил сестру в комнату, где ее ждали горячее медовое вино и медовые лепешки. Она выпила немного вина и почувствовала облегчение, но горло ее сжалось от одной мысли, что ей надо проглотить лепешку, поэтому она отложила их в сторону, с улыбкой глядя на служанку. — Я хочу принять ванну, — сказала она. В этот день Квинт Сервилий и его сестра Сервилия пришли на обед к Марку Ливию Друзу и его сестре, Ливий Друзе. Это был милый квартет, строивший планы о двойной свадьбе. Ливия Друза сдержала клятву и благодарила небеса за то, что семья их славилась неулыбчивостью: никому не казалось странным, что она хранит чрезмерную суровость, — все Друзы таковы. Тихим голосом она разговаривала с Цепионом, в то время как ее брат занимал Сервилию. Постепенно страхи Цепиона рассеялись. И с чего он взял, будто не нравится Ливий Друзе? Возможно, она была утомлена после болезни, но с несомненным энтузиазмом приветствовала планы своего властного брата сыграть двойную свадьбу в начале мая, перед началом похода Гнея Маллия Максима через Альпы. «Перед несчастливым периодом, говорит Друз. Но для меня любой период — несчастливый», — подумала Ливия. Однако вслух этого не сказала.