Глава 2
На следующий день, Пэнси плыла по коридору, направляясь на завтрак в Большой зал. Каждое ее движение источало уверенность и неприкрытую сексуальность. Ее темно-зеленый комбинезон, идеально облегающий фигуру, шептал о роскоши и безупречном вкусе. В ее коротких черных волосах, словно случайно, играли солнечные лучи, подчеркивая идеально уложенные локоны. Взгляд ее обжигал, словно пламя, благодаря буйству красок, плясавших на веках. Линия стрелки – графитово-черная, толстая и вызывающая, взмывала ввысь, словно крыло ворона, дерзко бросая вызов общепринятым нормам. Ресницы – густые, неестественно длинные, казались черными шипами.
Драко, идущий рядом с ней, лишь усиливал эффект. Аристократическая внешность, безупречный костюм и самоуверенный взгляд. Люди расступались перед ними, уступая дорогу слизеринской элите. Все знали, что эта безупречная парочка – не те люди, с которыми стоит связываться.
Пэнси и Драко заняли свои привычные места за слизеринским столом. Завтрак кипел жизнью: ученики шумно обсуждали предстоящие занятия, читали новый выпуск «Ежедневного Пророка», просто сплетничали и набивали животы разнообразными яствами. Но для Пэнси этот утренний хаос казался особенно раздражающим.
Она исподлобья наблюдала за Гермионой Грейнджер, сидящей за гриффиндорским столом и увлеченно что-то обсуждающей с Поттером и Уизли. Ярость клокотала в ней, как зелье, готовое взорваться.
- Ненавижу эту грязнокровку, - прошипела она, не отрывая взгляда от Грейнджер. - Она все испортила.
Драко, небрежно размазывая джем по тосту, пожал плечами.
- Драма, Пэнси, драма к лицу разве что Долгопупсу. А ей, наоборот, стоит сказать спасибо. Именно благодаря ее внезапному появлению ты и проиграла пари.
- Ты что несешь, Малфой? - вскинула она брови.
Драко усмехнулся, откусывая кусок тоста.
- Подумай сама. Долгопупс уже валялся в грязи, слабо скуля. Слишком смущен, слишком неуклюж. А Грейнджер отвлекла внимание, и все перевернула с ног на голову. Теперь Гилберт точно думает, что Долгопупс - несчастный дурачок, которому вечно кто-то мешает. И кто в этом виноват? Правильно, наша любимая грязнокровка!
- Ты говоришь серьезно? Ты действительно благодарен этой пигалице? - огрызнулась Пэнси.
- Не благодарен, - отрезал Драко. - Я просто признаю ее... случайную пользу. Она, как всегда, просто мешалась под ногами, и на этот раз это сыграло мне на руку. Кто бы мог подумать, что случайный идиотизм может принести пользу?
Пэнси демонстративно отодвинула от себя тарелку и надменно вскинула подбородок.
- В любом случае, - заявила она, поднимаясь из-за стола. - Я не собираюсь сидеть здесь и наблюдать, как ты празднуешь свою случайную победу.
В тот самый момент, когда Пэнси, гордо вскинув голову, покинула Большой зал, на столе перед Драко звонко приземлились десять золотых галлеонов.
***
Гермиона, углубившись в чтение, даже не заметила, как к ней на встречу скользнул Малфой.
- Грейнджер, - протянул он, растягивая слова, словно кошка перед прыжком. - Какая неожиданная встреча.
- Что тебе нужно, Малфой? - спросил гриффиндорка, прикрывая книгу.
- О, ничего особенного. Просто хотел поблагодарить за... неоценимый вклад в мои дела.
Гермиона нахмурилась, глядя на Драко с подозрением.
- Не понимаю, о чем ты.
Драко усмехнулся, глядя на Гермиону с каким-то странным выражением в глазах, словно примеривая её к роли в пьесе, сценарий которой знал только он.
- Что ж, Грейнджер, скажу тебе так. Ты, своим внезапным появлением... создала определенный, нужный мне эффект.
Тут, его рука, словно одержимая чужой волей, предательски скользнула к ее лицу, аккуратно заправив непослушный каштановый локон за ухо Гермионы.
Гермионы Грейнджер.
Гермионы, мать ее, Грейнджер!
В ту же секунду его пронзило не просто током – взрывом! Что...что он только что сотворил, нахуй?!
Волна ужаса, леденящая кровь, смешалась с отвращением, подобным привкусу желчи во рту. Он отдернул руку, словно прикоснулся к раскаленному углю, к чему-то оскверняющему, чего не смел касаться. Внутри все кричало, протестовало, восставало против этой мимолетной, необъяснимой нежности. Словно его собственная плоть совершила предательство.
Он не мог оставаться ни секунды дольше. Развернувшись, он оставил ее стоять в ошеломленном молчании, с глазами, полными немого вопроса.
Он бежал прочь, надеясь, что сможет смыть с себя это проклятое прикосновение, стереть из памяти этот безумный, необъяснимый импульс.
Бежал, спасая себя от чего-то гораздо большего, чем просто прикосновение к грязнокровке.
Бежал от самого себя.
В этот момент, Пэнси, укрывшись в тени гобелена с изображением спящих змеек, затаила дыхание. Она прильнула к стене, чувствуя, как краска приливает к лицу. Унижение жгло ее щеки, как удар плетью. Мало того, что она проиграла этот спор по вине грязнокровки, так еще и Драко, упиваясь своей победой, благодарит ее. И, как червь, заползающий под кожу, в ее сердце поселилось новое, незнакомое чувство. Ненависть к Грейнджер всегда была константой, чем-то привычным и даже в какой-то степени... комфортным.
Но сейчас, поверх ненависти, нахлынула обжигающая волна, еще одного разъедающего душу чувства – ревности.
***
Война поселилась в Пэнси Паркинсон не как тень, а как змея, обвивая ее сердце ледяным кольцом ненависти. В глазах, некогда лукавых и расчетливых, теперь плескалось мутное море горечи и ожесточения. Война не просто лишила ее уюта и комфорта, она выкорчевала из души остатки сострадания, заменив их едким пеплом обид. Война не сломала слизеринку, но выковала из нее оружие – острое, безжалостное, отравленное ядом ненависти. Вот и сейчас девушка была захвачена чувствами, которыми наделила ее эта коварная сука-война.
Она сидела в комнате, погруженная в полумрак, царивший после наступления комендантского часа. Свеча, стоявшая на столике, отбрасывала причудливые тени на стены, а в ее руках был старинный кожаный дневник. Он всегда был молчаливым свидетелем и хранителем ее самых сокровенных мыслей.
Перо, скользило по страницам, заполняя их аккуратным, разборчивым почерком.
«Ненавижу эту Грейнджер», - гласила первая фраза, написанная крупными, почти яростными буквами.
«Ее наглость, ее всезнайство, ее мерзкая, все портящая вездесущность. Она сует свой нос куда не следует, вмешивается в чужие дела и думает, что ей все дозволено. Выскочка!»
Пэнси зажала в руке газету, которую она выпросила у одного из слизеринцев – старый номер «Ежедневного Пророка». На первой полосе, как назло, красовалась фотография Гермионы, радостно улыбающейся Виктору Краму. Слизеринка вырвала страницу из газеты небрежно, сминая уголки в своей ярости.
Аккуратно?
Нет, никаких церемоний. Паркинсон выхватила ножницы из пенала и, словно мясник, принялась вырезать лицо Гермионы. Каждый щелчок лезвий отдавался в тишине комнаты, как предвестник грядущей расплаты.
Слизеринка открыла дневник на чистой странице, и в этот миг, в лунном свете, проникающем сквозь занавески, ее лицо исказила гримаса, напоминающая одновременно безумную радость и смертельный ужас. Клей, липкий и тягучий, словно кровь, вытек из тюбика. Она намазала им обратную сторону вырезанного лица Гермионы, с наслаждением пачкая пальцы. Пэнси стала не просто приклеивать вырезку из газеты, она буквально впечатывала его в бумагу. Пальцы впивались в изображение, с силой вдавливая его в страницы дневника, пока костяшки не побелели. Казалось, что под ее натиском лицо Гермионы трепещет, пытается вырваться, крикнуть.
Наконец, взяв перо и окунув его в густую черную тушь, Пэнси крупными, резкими буквами написала прямо на фотографии:
«ГРЯЗНОКРОВКА»
Каждая буква была пропитана ненавистью, каждое движение пера – желанием уничтожить эту наглую девчонку.
Сидя в комнате, Пэнси ощущала, как в ее сознании рождается нечто темное и коварное. Сначала это были лишь разрозненные образы, смутные контуры мести. Но постепенно, с каждой секундой, они складывались в четкую, зловещую картину. Ярость, копившаяся внутри, обретала форму, превращаясь в план, такой же изящный, как и сама Паркинсон.
Улыбка, холодная и хищная, тронула ее губы.
План был идеален.
Он будет воплощен в жизнь с безупречной точностью и неизбежным успехом.
Война внутри слизеринки громогласно заликовала.