Глава 1
"Мы приходим в этот мир, неся на себе метки судьбы, Но войны наших отцов — не наше бремя."
Паника. Жуткий страх накатывает так знакомо, так по-родному. В груди давит настолько, что дышать почти невозможно. Она несётся по пустому коридору, оставляя на каменном полу солёные капли. Слёзы текут по щекам, хоть она им этого и не позволяла. Голову занесло туманом, в глазах лишь ужас, те старые картины. Тот день. Та ночь. Она не позволяла этому случиться. Но оно вернулось, не спрашивая. Она пропускает вздохи, забывает дышать.
«Ещё чуть-чуть, Гермиона, ещё пара шагов»
Лестничный пролёт, коридор, поворот. Всё так знакомо, но кажется до ужаса чужим. Трясущиеся руки толкают дверь уборной. В ушах до ужаса громкий писк и биение сердца, что раздаётся волнами по всему телу. Шаг, ещё один, и дверь кабинки с треском захлопывается.
— Р-раз, д-два, т-тр-три, — собственный шёпот девушка слышит будто со стороны. Ладони в волосах, что налипли на лицо от выступившего пота. — Четыре, п-пять... — Вдох, выдох. Она мотает головой, зажав веки до ярких звёздочек — делает всё, лишь бы не видеть те моменты вновь. Левую руку ломит в том самом месте, она пульсирует, и это боль раздаётся по всему телу. По каждой клеточке исхудавшего тела. — Шесть, семь...
То зелье, что дала мадам Помфри, не помогает. Оно, возможно, делает только хуже. Приступы слишком участились. Уже пять раз за эту неделю. Плоть не выдерживает. Гермиона падает на колени. На них останутся синяки. Дрожащей рукой тянется внутрь сумки, достаёт полупустой сиреневый флакон, задерживает на нём взгляд. Нет, это больше не лекарство. И уже через секунду его содержимое льётся в унитаз. Флакон улетает куда-то в сторону.
Девушка знает, что ей поможет. Оно всегда помогает, без исключений. Грудь тяжело вздымается, она видит чуть меньше темных пятен перед глазами. Рука снова в сумке, нащупывает небольшую пачку. Сигареты оказываются на свету — две последние, они же и спасительные. Словно в прострации, она их держит в той руке, что так сильно болит. Правая ладонь тянется за зажигалкой. И вот, почти тут. Осталось так мало мгновений мучения, но вдруг:
— Гермиона? — разносится звонкий голос по туалетной комнате.
Она дрогнула от неожиданности, не дышит. Смотрит в ладонь — их там больше нет. Две последние сигареты тонут в кристальной воде унитаза.
— Чёрт, чёрт, чёрт! — девушка шипит себе в зубы, стискивая челюсть.
Она утопила своё спасение. Утопила глоток отравленного дыма, что ей сейчас так нужен.
— Гермиона, ты тут? Что случилось? — это Джинни. Она, вероятно, бежала за ней.
Раздаётся шум воды — это безвозвратно тонет последняя надежда. Девушка откидывает волосы назад, утирает мокрые дорожки с лица — теперь их не заметить. Её выдаёт лишь краснота и тяжелое дыхание. Дрожащие ноги делают пару шагов. Стук каблуков разлетается по полупустому помещению. Гермиона выходит неспешно, размещая на своём плече сумку. Видит взволнованный взгляд Джинни. Она пытается отдышаться. Её высокий рыжий хвост покачивается
— Ты... в порядке? — тонкий девичий голос.
— Да, — а это ответ той, что пару минут назад предпочла бы жизни смерть. Голос той, что отчетливо старается скрыть дрожь конечностей и опухшее от истерики лицо. Слова той, что только что распрощалась с единственным лекарством. — Просто плохо себя чувствую.
Какая искусная ложь. И девушке действительно кажется, что на некоторое мгновенье Джинни ей поверила. Гермиона поддевает пальцами зажигалку в заднем кармане, что вот-вот норовит упасть. С неё не спускают взгляда.
— Точно? Я понимаю, что нам дали время для самостоятельной работы на Травологии, но это так не похоже на тебя — сбегать. Ты в последнее время вообще мало на себя похожа, Гермиона...
Да, Грейнджер должна бы лучше слушать. Но все ее мысли заняты лишь тем, как быстро колотится сердце. Как немеют тонкие пальцы.
— Я... — она прикусывает собственный язык от безысходности. Всё равно не скажет — не сможет. Не хватит сил на то, чтобы думать об этом — куда уж говорить о разговорах.
— Ты можешь мне рассказать, ты же знаешь. Я помогу, — характер Уизли в её крови. Она так сейчас похожа на себя. Делает шаг вперёд, Гермионе навстречу. Джинни ещё никогда не была так аккуратна.
— Меня... бессонница мучает. Ну знаешь, просто плохо спала, — о, нет, это не ложь. Гермиона не лжёт, она правда ужасно спала. Каждую ночь последние месяцы.
Сон теперь — чистейшей воды испытание. Она не помнит, когда последний раз спокойно закрывала глаза после той ночи, когда всё началось. Все те моменты, моменты боли, вспыхнули за прикрытыми веками. И они вспыхивали каждый раз, стоило ей закрыть глаза. Тело ныло, извивалось, особенно рука. Та, на которой шрам кровоточит по сей день. Она не могла спать, ведь это уносило ее обратно в поместье; на войну, где она вновь видела, как они умирают. Словно в первый раз.
— Если хочешь, сходим сегодня к мадам Памфри за снотворным зельем, — Джинни заметно успокоилась. — Я сама принимала его курсами, оно отлично помогает, — улыбка после этих слов подсказала Гермионе, что нужно тоже улыбнуться.
Только вот она знала, что оно не помогает. Все флаконы, что ей выделили на месяц, она влила в себя в первую ночь. И оно, чёрт возьми, не помогает.
Но Гермиона улыбается, ведь знает, что Джинни от неё этого ждёт.
— Да, конечно, давай сходим, — говорит сквозь отчаянную улыбку. А о том, как отвертеться, подумает потом. Девушка смотрит на наручные часы, что подарила ей мама, в надежде, что найдёт там хоть какой-то ответ. — Сейчас же обед! Пошли скорее, я до ужаса проголодалась, — произносит она и движется в сторону выхода.
Джинни выглядит так, будто маленький спектакль Грейнджер сработал. Он всегда срабатывает. И даже если нет, ей нравится об этом думать.
***
Гермиона нагло врала о том, что проголодалась. Голод ей стал чужд уже давно. С трудом удаётся впихнуть в себя хоть что-то съестное, хоть крошку — ком в горле слишком велик. Но сейчас, заходя в большой зал, ей кажется, что получится хоть что-то съесть. Она уже пообещала это Джинни.
Сдерживаясь, девушка хрипло кашляет. В лицо бьет запах лазаньи и свежих овощей. Гермионе кажется, что все смотрят лишь на неё. На ее фигуру при входе. Так и есть. Весь Гриффиндорский стол метнул взгляд в сторону Грейнджер. Она сглатывает вязкую слюну.
Почему они шепчутся? Разве им есть до неё дело? Или на этот раз она выглядит настолько плохо, что скрывать это не осталось сил? Та часть её, что отвечает за смелость, кажется, дала сбой.
Но Гермиона идёт, следует за Джинни, садится за стол, словно механически. В ладони оказывается тарелка, она отчаянно старается контролировать ноющее предплечье. Кладёт лазанью — всего пару ложек, но достаточно, чтобы Рон удивился наличию хоть чего-то на ее тарелке. Кладёт в рот кусочек, жуёт, глотает, после этого замечает на себе взгляд Гарри.
— Гермиона, все хорошо? — на последнем слове его дыхание сбивается — это Джинни легонько толкнула в бок.
— Да, Гарри, мы уже поговорили, — нервно отвечает та, давая понять, что спрашивать вовсе не стоит.
Гермиона улыбается им в глаза, но это скорее улыбка благодарности. Она не хочет разговаривать. Ни с кем. Глотает ещё один кусочек пищи, а желудок уже, кажется, полон. При мысли о ещё одной ложке накатывает легкая тошнота, девушка отводит взгляд от тарелки. Ещё бы пару секунд, и её бы точно стошнило.
Глаза бегут по гриффиндорскому столу — никакого прикованного к ней внимания. Это заставило облегченно вздохнуть, ещё глубже засаживаясь в свой кокон. Тот кокон, что прячет от всех и вся: от друзей, эмоций, физических (о, Господи — любых) потребностей. Гермиона вовремя поддевает ладонью учебник, что стремился вылететь на пол.
По-правде говоря, учеба была её единственным оставшимся якорем — глотком воздуха прошлой жизни. Книги заставляли чувствоваться себя Гермионой Грейнджер, самой настоящей. И на занятиях она была именно ей. Пусть внешне порой и походила на приведение.
Она училась так же жадно, с тем же зверским рвением. Только теперь это стало не целью — лишь отдушиной, ещё одной возможностью чувствовать себя менее паршиво, чем наедине с собой. Учеба теперь мало отличалась от сигарет и алкоголя. Возможно лишь тем, что не отравляла тело.
Девушка покусывает сухие губы. Её взгляд не опускается ниже знакомых лиц. В руках учебник, что она достала из сумки только для того, чтобы чем-то занять руки. Есть ей уже не хочется. Холодные пальцы скользят по переплету, ладонь почти открыла книгу, но перед этим она окидывает взором Слизеринский стол — ей кажется, что кто-то смотрит.
Гермиона поднимает глаза и их взгляды соприкасаются одномоментно, почти физически. Это Малфой. Ну конечно, это он.
И моментальный, спешный блеск его холодных глаз выглядит так, словно он знает, что было с ней пятнадцать минут назад. Малфой взглянул на неё, словно читал как открытую книгу для первого курса. Гермиона опустила лицо, затерялась в строчках главы, которую она, вероятнее всего, уже читала.
Может он смотрел вовсе не на неё. Может, ей просто показалось. Но в этом взгляде точно было что-то, что заставило её чувствовать себя раздетой. И в кудрявой голове промелькнула (лишь промелькнула) мысль о том, что он единственный, кто всё понимает. Видит насквозь прожженные едким дымом легкие, алкоголь в крови, плавающие картины перед её глазами.
Она не могла соврать о том, что следила за ним в первый день. Да, лишь секундным взглядом, но следила. Ей показалось, что он изменился, хоть внешне и выглядел почти как раньше: с натянутой маской высокомерия, идеальными волосами, накрахмаленной белой рубашкой, что идеально сидит по фигуре. Но надменный, как раньше, взгляд выглядел слишком неправдоподобно. И в тот момент, когда Грейнджер это заметила, он с Забини и Паркинсон скрылся за дверьми большого зала.
Она прекрасно помнила момент, когда в порыве очередной неконтролируемой паники наткнулась на него в коридоре. Буквально врезалась своим плечом в его грудь. Всё тело словно ударило током. Гермиона подняла голову, замерла, готовясь услышать что угодно, но никак не «чёрт», слетевшее с его губ. А затем он просто продолжил идти, куда шёл.
И даже после этого, плача в пустом углу от внезапно нахлынувшего страха, она не могла перестать думать о том, что он не сказал ей ни слова — что уж говорить об оскорблениях.
В Хогвартс вернулся кто-то другой. Лже-Малфой. Лже-Драко.
Гермиона никому об этом не рассказала. Могла поклясться, что ни разу за эту первую учебную неделю не разговаривала с кем-либо больше пяти минут. Ведь горло жало от тоски по самой себе, голос падал. Одиночество убивало так же сильно, как и питало чем-то жизненно необходимым.
Все это напомнило о том, как она нагрубила первокурснику в первый день учёбы.
«Иди отсюда. Я понятия не имею, где твой чертов класс».
— Гермиона?
Она вскинула голову, заслышав своё имя. Уставилась на Рона. Готова была поклясться, что хотела сказать больше, но с губ сорвалось лишь вопросительное мычание.
— Может прогуляемся вечером до Чёрного озёра? — он даже отставил тарелку, полностью переключая внимание на неё. — Я слышал, сегодня будет звездопад.
— О, нет, Рон, сегодня никак, — Гермиона ответила прежде, чем успела подумать. — На мне висит два эссе, их обязательно нужно сдать завтра. Ну, помнишь, по... заклинаниям и... — она увела взгляд вверх, приотворяясь, что вспоминает. — По трнсфигурации ещё. Знаешь, не меньше трёх листов по каждому...
Девушка собиралась сказать больше, но Рон уже откликнулся разочарованным «ясно», утыкаясь глазами в пустую тарелку. Сейчас ей впервые за последнее время стало тошно от своего вранья. Никакие эссе писать она не собиралась.