Глава 2
Забрал ты красность этих губ, Сморозил кожу нежных рук. Померк огонь янтарных глаз, Как блеск прекрасных ярких страз.
«Мой дорогой Драко,
Вчера они снова приходили — проверяли мою палочку. В этот раз намного быстрее, не больше пятнадцати минут. Затем осмотрели поместье. Наконец позволили выходить в сад, но ненадолго. Сказали, что я должна отправлять в министерство все копии писем, что пишу тебе, мой дорогой. И ограничили их количество до трёх в неделю. Так что я постараюсь умещать в каждое настолько много, насколько могу.
Я надеюсь...»
— О, Мэрлин, заткнись же, — Драко шипит себе в зубы.Пэнси поёт настолько громко, что даже столь толстым стенам Хогвартса не удаётся этого скрыть. Эта её чертова привычка петь вымораживает до костей. Она говорит, что в своей комнате может заниматься, чем захочет. Но ради всего святого, наложи хоть самое слабое заглушающее...
Малфой оглядывает гостиную, выпрямляет ноги — ждёт, пока она замолчит. Мимо пробегают две третьекурсницы, быстро скрываются в коридоре, окинув Драко немногозначным, но заинтересованным взглядом. Он даже этого не замечает. Смотрит на горгульи по обоим сторонам камина. Они всё так же, как и в первый год, кажутся самым красивым атрибутом этой темной гостиной. Драко перекладывает письмо из ладони в ладонь.
Пэнси замолкает. Весьма вероятно, что Дафна её заткнула.Он позволяет себе продолжить читать.
«Я надеюсь, что у тебя всё хорошо. Они сказали, ты отлично справляешься в больничном крыле. Мадам Помфри тебя хвалит. Они отметят это в твоём деле, мой дорогой. Я очень рада за тебя.
Твой отец...».
Стоп. Дальше читать нельзя. Драко никогда не читает в письмах Нарциссы о своём отце. Хватило самого первого раза, когда по телу разлилось гадкое чувство вины. Оно осело дёгтем в венах, и даже чертовы маггловские таблетки тем вечером не помогли. От пучины накатывающих слез его тогда спас Блейз. И Драко безмерно за это благодарен.
Люциус в Азкабане — это все, что ему нужно знать, ни словом больше. Не то, чтобы Малфой не хотел узнать — просто не мог. Он был уверен, что не справится со строчками матери об отце.
Его всё больше пугает чувство, сравнимое с ненавистью, по отношению к тому, кто его воспитал. Поэтому глаза Драко скользят вниз письма, где покоятся родные, неизменные строчки.
«Люблю тебя,
Мама».
Ради этих трёх слов он проживает каждый день. Не отпускает мысли о том, что однажды все будет как раньше. Но каждый раз, стоит ему об этом подумать, гадкое сознание кричит о том, что как раньше уже не будет. И сейчас оно кричит о том же.
Драко вздыхает. Глубоко и медленно, затем опустошает легкие. Бумага с родным почерком лежит у него в руках ещё около минуты, затем он сгибает её, кладёт в конверт и топит во внутреннем кармане мантии. Это не магия, но от того, что оно рядом с сердцем, по телу разливается забытое тепло. Но оно проходит так же быстро, как на лестнице появляется Паркинсон.
— Пэнси, ради всего святого, выучи уже заглушающее заклинание. Мне осточертело слушать твои вопли каждое утро, — буквально выплевывает он в её сторону, даже не взглянув.
Она что-то ответила, но его это не интересовало. Ни на йоту. Драко уже скрылся в темноте коридора.
***
Бледные пальцы поправляют серебристо-зелёный галстук. Он идёт, считая шаги, не поднимает голову. Но этого и не нужно — Драко итак замечает, что на него никто не пялится. Да, пристальный взгляд незнакомых студентов он мог обозвать лишь этим словом, ведь в первый день чувствовал себя животным в цирке уродов. С количеством внимания мог сравниться только святой Поттер. Но на того смотрели не так.
Все осуждающие взгляды Малфой проглотил молча, даже не кашлянув. И кажется, это поспособствовало тому, что он им наскучил так быстро.
Все ждали шоу пожирателя смерти? Ждали бурю эмоций?
Что ж, они этого не получили. От «упивающихся смертью» у Драко осталась лишь метка, что он умело скрывал за длинными рукавами.
Он в большом зале, неспешно проходит к столу. Теодор и Блейз приветственно кивают — парень отвечает тем же. Затем садится рядом.Пальцы правой руки нервно стучат по ноге.
— Мэрлин, вы видели Грейнджер? — Дафна кривит лицо в ухмылке, кладя на фарфоровую тарелку гроздь винограда. — Она сегодня выглядет даже ужаснее, чем обычно.
Драко иногда жалеет, что не родился глухим. Пэнси смеётся, живо кивая.
— Говорят, что она сбежала с травологии, — добавляет Паркинсон, а её взгляд горит от сплетен.
Почти весь стол оборачивается на эти слова. Пару секунд они сверлят брюнетку взглядом, а затем возвращаются к еде, разочарованные тем, что она больше ничего не скажет. Малфой не относится к их числу. Совершенно спокойно он кладёт себе небольшой кусочек итальянской лазаньи. Блейз и Нотт, ему показалось, тоже не особо заинтересовались. Сладким сплетням они предпочитают горький кейл.
— Наверное у Уизела оказался слишком маленький, вот она и бесится, — Дафна смеётся, закидывая очередную виноградину в рот.
Вслед за ней рассмеялась ещё несколько слизеринцев, в основном младшекурсников. Они стали шептаться о чем-то неразборчивом.
— Как мило, Гриффиндорской Принцессе не хватило пары сантиметров, — и весь стол снова в хохот.
Голос Пэнси напомнил Драко скрежет ногтей по доске. Она смеялась, а на его лице, кажется, не дрогнул ни мускул. Он продолжает жевать.
— Прекратите, мы тут вообще-то едим, — Блейз старался выглядеть серьёзным, но колкая ухмылка всё же проскочила на его лице.
Паркинсон с Гринграс не намерены затихать. Шепчут друг другу на ухо, но все всё равно слышат. Правда Драко не интересно. Он даже не старается прислушаться.
— Блейз, не кипятись, — Пэнси поправила свой высокий хвост, звеня серебренными браслетами. — У тебя с этим, вроде как, всё в порядке.
Тот лишь усмехнулся, кладя в рот очередной лист кейла. А Драко, кажется, сыт. Не едой — их разговорами. Уже который раз от них становится тошно. Он смотрит в пустую тарелку. И ловит себя на мысли, что забыл посмотреть, ест ли она.
Поднимает глаза, окидывает взглядом гриффиндорский стол, находит её кудрявые волосы. Смотрит на Гермиону Грейнджер — это стало неким ритуалом. Малфой отказывается объяснять себе, почему он это делает, а ещё точнее — почему его это успокаивает. Он все ещё ненавидит её, а себя даже больше за то, что это стало новой привычкой.
Дафна не врала — Гермиона выглядит дурно. Так, будто пару минут назад все её внутренности вырвали наружу. И забыли вернуть на место.
Рука, что отстукивала ритм на ноге, вздрогнула, стоило Грейнджер взглянуть на него в ответ. Момент, и он сделал вид, что Симус, сидящий немного правее, намного интереснее.
Всего секунда. Но это та секунда, что потом кажется намного дольше. Теперь Малфой точно знает, что Гермиона съела две вилки лазаньи, а Уизли сказал что-то, что ей не очень понравилось. Бледное лицо всегда рассказывало ему очень много. Пусть она этого и не желала.
Он видел, как она курит у чёрного озера в два ночи. Стоял у окна гостиной в одних единственных растянутых штанах и смотрел, как она курит, сидя на холодном берегу. Грейнджер сидела так, словно была единственным человеком на этой прогнившей земле. Сидела там десять минут, а затем ушла. Возможно тот факт, что Драко ни капли не удивился — заслуга сильного успокоительного. После этого он не мог заснуть ещё около часа.
А сейчас, без громких девичьих разговоров, большой зал кажется намного тише, погружается в идиллию. Но Дафна все же нарушает немую тишину:
— А с тобой что, Драко? — она смотрит на его переносицу. Он это видит. Многие почему-то боятся смотреть прямо в глаза. Возможно считают, что откопают там нечто неприятное.
— Не обращай внимания, — за него отвечает Пэнси, смотрит надменно. — Он сегодня сам не свой.
Малфой лишь пожимает плечами:
— Мне просто интересно, когда вы наконец успокоитесь.
Последующую тишину нарушает лишь хруст зелёного яблока. Мэрлин, как же он ненавидит яблоки.
***
Память Джинни, оказывается, совсем недурная. Именно поэтому они сейчас направляются в больничное крыло за снотворным зельем. Идут по лестницам, а Гермиона слегка отстаёт, ведь позади (она готова поклясться) не менее двухсот ступеней.
— Джинни, не беги же так... — говорит она, стараясь отдышаться. Ладонь вцепилась в перила. Голова нелестно кружится.
— Прости, — Уизли остановилась. — У нас занятие через полчаса. Разве Гермиону Грейнджер не пугает возможность опоздать?
На лице рыжеволосой легкая улыбка.
— Ни капли.
И ноги вновь перебирают ступени. Мантия путается в основании, заставляя периодически откидывать её назад. Гермиона продолжает думать о том, зачем на это согласилась.
Что скажет мадам Помфри? Она вряд ли забыла, как ровно четыре дня назад записала на фамилию Грейнджер пять флаконов «по доброте душевной». А эта мысль, в свою очередь, напомнила о том, что последние два глотка настоящего лекарства Гермиона бестолково утопила.
О том, что с этим делать, она решила подумать позже.
— Кстати, — Джинни буквально вскрикнула, резко разворачиваясь прямо перед отстранённым лицом. Гермиона очень постаралась, чтобы не врезаться неё в ту же самую секунду. — У нас девичник в пятницу. Ровно в десять. Будут ещё девочки с шестого курса. И прежде чем ты скажешь нет-
Уизли сделала небольшую паузу, глядя в оторопевшие глубоко-янтарные глаза.
— Симус достанет нам смородиновый ром.
— Что? Настоящий? — единственное, что Грейнджер смогла выдавить.
Джинни кажется довольной. Её взгляд блеснул в свете факелов — в пасмурную погоду их вовсе не тушат с ночи.
— Надеюсь, иначе я надеру ему зад.
Это было последним, что она сказала, прежде чем снова зашагать по коридору. По лицу Гермионы сразу стлало понятно, что она совершенно не против данного мероприятия. Так и было. Только не от девичника — от алкоголя.
Дверь уже была приоткрыта. Они зашли без лишнего шума. В основной палате — никого. И лишь приоткрытая дверь кабинета Поппи осведомила о том, что тут всё же кто-то есть. Джинни сразу направилась к ней, стуча каблуками. Гермиона последовала за ней, потирая внезапно кольнувшую левую руку. Боль отразилась и небольшой резью в животе. Девушка остановилась, приложив к нему ладонь. Почему всё так болит?
Её насторожила тишина. Обычно, когда она отлёживалась тут, Мадам Помфри всегда напевала что-то незаурядное. А с сейчас тише, чем в гробу. Половина коек без постельного белья. Лишь запах тот же — аромат медицинских зелий и цветов лаванды (её любимых).
Весь пазл сложился, стоило догнать Джинни. Она стояла твёрдо, скрестив руки на груди, и по одному её затылку можно было понять — она не очень рада тому, что видит. Грейнджер понадобилась приподняться на носочках, чтобы окончательно понять, что в самом углу кабинета прямо за столом Поппи сидит Малфой. Сидит и пишет что-то в её тетради. Наверняка он притворялся, что не видит их.
— Нам нужно снотворное зелье, — снисходительный голос Уизли. Ни мускул на её лице не дрогнул. Она лишь сделала шаг в сторону — ближе к шкафу с многочисленными флаконами.
Гермиона последовала за ней.
— И? — тот самый тон, что у Малфоев в крови. — Вы прекрасно знаете где оно. Берите и уходите.
Драко и головы не поднял от тетради. Он что-то пишет, сверяя с бумагами. Нога чуть слышно постукивает по полу. Гермиона осознала, что смотрит на него, лишь тогда, когда рука вновь предательски заныла. Она поморщила лицо, прикрыв глаза, потёрла ноющее предплечье. Лишь бы оно вновь не начало кровоточить.
А Джинни уже роется в шкафу. Драко её совершенно не тревожит, или, как она недавно выразилась — «он мне до барабана».
— Уизли или Грейнджер? — он отложил перо. Всё так же смотрит в тетрадь, листая назад.
— Что? — Джинни отозвалась неохотно, давая Гермионе неподходящие зелья, чтобы те не мешали искать. А та, в свою очередь, заметила в содержимом своих ладоней необходимый им сиреневый флакон. Уже через секунду всё остальное оказывается в зачарованном ящике.
— Я спрашиваю, на кого записывать зелье. Гриффиндор не может наколдовать себе хороший слух?
Малфой сглатывает терпкую слюну, поднимает взгляд, проходя по собранным в низкий хвост кудрям. Он только что прочитал запись Поппи.
«Гермиона Грейнджер. Снотворное зелье. 5 флаконов. 5 сентября».
И его взгляд кричит об этом.
— Грейнджер. На фамилию Грейнджер.
Гермиона осознала, что это был её голос, лишь спустя некоторое время. Голову словно занесло туманом, всё внутри дрожит отнюдь не от холода. О нет, пожалуйста, только не снова. Она ловит себя на мысли, что не дышит.
Джинни закрывает ящик, а он смотрит прямо в глаза. Они один на один, Драко видит её насквозь, словно стёклышко. Гермиона понимает, что он только что прочитал. Драко Малфой уловил девичью ложь. Его лицо выглядит так, будто он сдерживает ухмылку.
«Не говори ей. Помоги мне, пожалуйста. Не надо. Помоги мне сейчас. Пожалуйстапрошупомоги»
Мысли летают в дурной голове. Она никогда ещё настолько не хотела быть услышанной. А он смотрит — миллисекунды, что Джинни стоит спиной, тянутся часами. Она стоит и дышит, дышит и молчит, беззвучно разрывая глотку от беспомощности. И Гермиона готова поклясться, что в один момент его искусно-холодные глаза стали на тон теплее. И ей не удалось бы этого разглядеть, если бы она хоть раз моргнула.
Несколько прядей из хвоста Джинни проходят по плечу — она оборачивается. Малфой невозмутимо опускает взгляд в тетрадь, что-то пишет.
— Гермиона, пошли, — рыжеволосая утягивает Грейнджер за собой.
На страницах тетради вырисовывается:
«Драко Малфой. Снотворное зелье. 1 флакон. 9 сентября».