Глава 3
«Если в отсутствии человека вы совершенно равнодушны к нему, а его присутствие пьянит вас счастьем, что же происходит на самом деле?» Агата Кристи
Гермиону не покидала мысль о том, что его взгляд заставил тревогу покинуть тело. Сейчас, сидя на одном из кресел красно-золотой гостиной, она прожигает стену взглядом. Белки глаз неприятно жжёт. В окно бьются последние лучи закатного солнца, что засияло меж туч лишь под вечер. Камин выводит девушку из прострации резким треском полена. Перед глазами два толстых тома, к которым она за последние полчаса всё никак не притронется — голова забита совершенно не тем.
Пальцы сдирают катышки с протертого временем кресла. Девушку совершенно не волнует, куда подевались все сокурсники. Ноги уже несут её в спальню, к собственной кровати. Гермиона пока не знала, зачем идёт туда.
До боли знакомый запах свежих одеял врезался в нос. Она проводит пальцами по одинокой тумбе, садится на кровать, что принадлежала ей все эти годы, а сейчас стала местом ночных пыток.
Пустой потолок. Взгляд таких же пустых глаз, приправленных гадким ужасом. Гермиона извивается в простынях. На горло давит так, словно что-то отчаянно душит. Она кричит молча, слёзы из глаз. Желудок сворачивается в тугой узел. Вдох все труднее. А затем — ничего. То ли от того, что проваливается в сон, то ли от того, что просто отключается. Глаза открывает лишь под утро, вся в холодном поту — и так каждую ночь.
Захотелось сморгнуть с глаз воспоминания. Именно это Гермиона и сделала. Затем она потянулась к одинокой рамке, что стоит на прикроватной тумбе. На ней уже успел осесть тонкий слой пыли. Девушка провела по ней пальцами — осталась чуть видная дорожка. Её мама так красива на этой фотографии. Ладонь отца покоится на её плече. А меж ними улыбается маленькая кудрявая девочка. Девушка уже и забыла, что её глаза могут выглядеть столь живыми. Рамка отправилась обратно на своё место. Меньшее, чего Гермиона сейчас хотела — придаваться мокрым от слез воспоминаниям.
Взгляд девичьих глаз упал на ярко желтые тюльпаны. Листья их давно усохли, а совсем не ароматные бутоны вяло опустились вниз. Грейнджер поймала себя на мысли, что воду в вазе не меняла с того дня, как Рон подарил ей букет — пара дней с начала учебы. Тогда они с Джинни и Гарри сидели в Трёх метлах, она пила сливочное пиво отнюдь не из-за вкуса. Уизли приоткрыл дверь заведения как можно тише, лишь бы Гермиона не заметила его присутствие (она сидела спиной ко входу). Но девушка заметила в отражении стекла его силуэт сразу же, как парень вошёл.
Рон подкрался со спины, жестами приказал Гарри и Джинни молчать. Они лишь синхронно усмехнулись, пряча лица за наполовину пустыми кружками. Перед лицом Грейнджер возник букет ярких тюльпанов. Она сделала вид, что удивлена. Затем встала, поцеловала Рона исключительно в щеку, сказала что-то о том, как ей приятно — всё это совершенно механически.
В тот вечер она вновь убедилась в том, что у них нет будущего. Рон, наверное, тоже, ведь не мог быть настолько слепым. В Гермионе бушевало чуть меньше эмоций, чем в черством сухаре.
Всё же их поцелуй был ошибкой. Все последующие — тоже. Она замечала это каждый раз, когда их губы смыкались вместе. Девушка не чувствовала ничего, кроме физического контакта; мокрого и отталкивающего физического контакта двух тел. Это все ощущалось до рези неправильным: то, как он её обнимал, как проходил ладонями по бархатному лицу.
Что-то в Гермионе Грейнджер сломалась. Буквально разрушилось в мелкую труху. И он был слишком хорош для той, кем она стала. Рон заслуживает любви, которую она никогда не сможет дать.
Захотелось отмыться от всех этих гадких, но столь честных мыслей. Гермиона слишком часто бывает с собой честна.
Часы пробили восемь вечера. Комната была бы пуста, не будь там тёплого девичьего тела. Грейнджер привстала, поддела рукой махровое полотенце. Мысль о горячем душе показалось весьма приятной.
Мягкий желтый свет ложится на кожу, она стягивает рубашку. Вслед за ней идёт юбка, тонкие, но тёплые колготки. Гермиона стоит в душевой совершенно одна, сопровождаемая лишь голосом собственных мыслей.
— «Обернись».
Её глубокий вздох заглушает тишину. Девушка стоит спиной к зеркалу. И она ненавидит смотреть на своё полуобнажённое тело. Оно больше не красиво. Она его испортила. Срок годности шрамов давно истёк. Руки прижимаются к тонкой талии, обнимая её. Нет, она не обернётся, не сейчас.
Нижнее белье оказывается на одном из крючков. Девушка выкручивает кран, шагает под поток воды, что чуть прохладнее кипятка. Подаёт лицо горящим струям, не поднимая век. Она не хочет видеть своё тело, не хочет его ощущать, ведь оно слишком чуждо. Гермиона пристрастилась к душу, к стекающим каплям на её облике — среди потоков воды не видно слез. Ладони по тонкой коже, вода смывает липкую спесь волнения, в волосах шампунь с ароматом лаванды.
Грейнджер забывается. В голове вспыхивают образы Рона — то, как он перебирает её золотые кудри, перетирает их меж пальцев. Внюхивается, ощущая цветочное благовоние. Расчёсывает, несильно сжимая ладонью.
О, Мэрлин, его руки останутся в её волосах навсегда.
И это чертовски неправильно. Невероятно ложно. Их там быть не должно.Она неосознанно начинает тереть пряди меж ладоней сильнее. Его запах на них. Гермиона его чувствует. То, как он прикасается к ним — она ощущает физически. И это настолько неправильно, что кровь кипит, а дыхание безвозвратно сбивается.
— «Нет-нет-нет, уйди от меня».
Девушка не ведает, что творит. Ладонь спешно выкручивает кран, вода больше не льётся. Гермиона отступает к зеркалу, забыв о всяком полотенце. Горячие капли скользят по телу.
Тонкая девичья рука шарит в ящике, находит ножницы. Они сразу же оказываются на свету. А уже через мгновение кудрявые пряди летят в раковину. По душевой раздаётся характерное:
«Щёлк. Щёлк. Щёлк»
— Не трогай меня, не трогай, — неслышный шёпот слетает с губ. — Не надо, уйди.
«Щёлк. Щёлк. Щёлк»
— Я не хочу. Не целуй.
«Щёлк. Щёлк. Щёлк»
— Исчезни, — а затем напряженный выдох.
Гермиона поднимает глаза. Смотрит в покрытое свежими разводами зеркало: она не узнаёт себя. От золотых волос осталось лишь то, что чуть выше плеч. С них все ещё капает. Грудь вздымается в прерывистом дыхании.
Она видит. Она видит всё. Глаза окутывает пеленой слез.
Её руки — в труху изрезанные предплечья — то, что она делала, лишь бы заглушить боль. Ярко алые полосы — совершенно новые и те, что затянулись. Но самый главный след никогда не исчезал с тела: всё такая же яркая надпись, покрытая свежей кровью.
«Грязнокровка»
Соленая капля упала с её лица прямо в срезанные пряди. Кажется, она впервые за долгое время видит себя настоящей.
***
Гермиона успокоилась лишь спустя пару десятков минут — лежала в кровати совершенно голая, слёзы беззвучно стекали на белую простынь. Свернувшись калачиком, она тихо всхлипывала. Встала лишь тогда, когда поняла, что в силах не свалиться с ног. Руки натянули на тело всю ту же белую рубашку, что стала большой. Пальцы не стали мучаться над крохотными пуговицами слишком долго, поэтому воротник небрежно разошёлся в стороны. Затем девушка как-попало натянула синие джинсы ради мелкого разнообразия. О носках она совершенно забыла — пошла в библиотеку совершенно босая. И ни разу этого не заметила.
Её сумка на одном из кресел — сама она рядом. Губы к холодному металу фляжки, и приятное тепло огневиски разливается по телу. Гермиона сидит в томном свете пустой библиотеки. Ей всё же надо как-то написать эссе, и девушка подумала, что, сидя в гостиной, она с этим точно не справится.
Именно поэтому Грейнджер сейчас здесь — в одной руке приятный алкоголь, в другой перо, а взгляд утопает в двух толстых томах. Короткие ныне пряди лезут в глаза. Она вспомнила, что натворила.
Но нет, Гермиона ни о чем не жалеет. Именно это она мысленно повторяет сама себе, заправляя кудрявые пряди за уши. Волосы уже успели высохнуть, стали легче и свободнее. Они щекочут её полуоткрытые плечи.
Девушке понадобился час и несколько глотков огневиски, чтобы победно отложить перо. Эссе вырисовалось на пергаменте, только вот она совершенно забыла, о чем писала пару минут назад. Голову мелодично уносит, в глазах всё тот же блеклый свет огня. Пора уходить, вот только удастся ли ей встать?
Гермиона сгребла все вещи в сумку, поднялась, слегка пошатнулась. И она не знала, куда понесли её ноги. Но они определенно знали, куда идут.
Девушка остановилась около входа в астрономическую башню. Сумка легла на пол, подпирая стену. Пропитое сознание Грейнджер нуждалось в свежем воздухе.
Плебейский холод окутал её плечи, стоило лишь ступить наружу. Гермиону это мало волновало. Она лишь еле поежилась. Единственное, что ей сейчас необходимо — чистый ветер в волосах. Хоть самая малая его часть. Только чтобы вновь почувствовать себя более живой, чем обычно. И Грейнджер точно знала, зачем пришла именно сюда.
Но взгляд стоит на месте, стоило лишь разглядеть его.
Он ее не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Малфой сидит на промерзшем полу спиной к ней, прямо перпендикулярно. В руках, как не удивительно, сигарета. И ее кончик маняще загорается при очередной затяжке.
Направление девичьего мысленного порыва меняется на все сто восемьдесят. Теперь ей нужен не воздух, а столь привлекательный никотин — такой же ясный и свежий. Она совершенно забыла подумать о том, что творит.
Гермиона делает несколько шагов вперёд, зная, что он, возможно, сейчас её пошлёт. Это больше не волнует. Лишь яд в крови — вот, что ей нужно.
Холодный осенний ветер продувает кудри, заползает под уже давно не белую рубашку, что стала слишком большой. Ладони немеют, а босые ступни ещё больше. Лицо не выражает совершенно ничего, кроме умиротворения. В глазах отражается свечение его платиновых волос.
— Сигареты не найдётся? — Гермиона не узнаёт свой голос. За последний час он стал слишком чужим.
Малфой оглядывается так, будто совершенно не удивлён её присутствуем. В серых глазах мелькает что-то непонятное. Он приоткрыл рот, будто хотел сказать что-то колкое, но не сказал, взглянув на бледное лицо.
Его рука тонет в кармане чёрных джинс, немного шарит, а затем он протягивает ей сигарету. Ладонь едва дрогнула. Девушка не поняла: то ли это от холода, то ли от того, что сигарету он протягивает именно ей. Но она берет её. Конечно она ее берет, никак иначе.
Садиться на ледяной пол, чуть поодаль от него, но почти рядом. Раз он решил поделиться, то вряд ли будет против. Тянется за зажигалкой в кармане собственных джинс, достаёт, щёлкает, давая жизнь маленькому пламени. Подносит к огню сигарету, что уже давно скована её бледными губами. А в следующий момент отключается от мира, давая дыму заполнить легкие.
О да. Вот же оно.
Сквозь полуприкрытые веки она видит, что он смотрит. Не так открыто, конечно, но следит за её действиями, метая не слишком заинтересованный взгляд, очерчивает контур куцых прядей. Гермиона затягивается вновь, словно пытаясь заполнить все внутри этим дымом. Дымом, в котором есть хоть какой-то смысл. Пусть он её и убивает.
Малфой усмехнулся. Она на него смотрит.
— Что? — струйка дыма сочится сквозь полуприкрытые губы. А это точно её голос?
— Не знал, что ты куришь, — изысканная ложь, что звучит очень тихо. Морозный ветер доносит его слова так же быстро, как и рассеивает запах тлеющего табака.
Серые глаза смотрят куда-то вверх, волосы его слегка растрепанны. И да, он тоже босой. Всех, собравшихся сегодня здесь, не пугает возможность простудиться.
Гермиона издаёт какой-то положительный звук, более похожий на невнятное «ага». Её голову уносит отсюда с новой затяжкой, ещё более глубокой, чем ранее. Она дышит дымом, забывается. Это именно то, ради чего она себя травит. То, ради чего глушит огневиски. То, ради чего шлёт друзей.
Сейчас она полуживая. Сердце бьется медленно, фильтруя густую кровь. А в голове наконец пусто. Ей вдруг кажется, что сегодня ночью удастся заснуть. По крайней мере, отравленный мозг думает именно так.
Стоит ли сказать спасибо за сегодняшнее? Или же молчание в его присутствии — самое лестное из всего, что она может подарить?
— Ты пьяная? — его хриплый голос рушит тишину. Теперь Малфой смотрит открыто, не скрывая взгляд. Сигарета в его пальцах потухла.
Гермиона лыбится. Нет, не улыбается, а лыбится. А затем слегка кривится.
— Да, — она говорит это спокойно, как факт.
А Малфой смотрит. Смотрит на её лицо, проходясь взглядом по каждой поре. Он видит её бледные, почти синие губы. Видит синеву под глазами. Видит их болезненный цвет. Видит срезанные пряди её локонов. Видит впавшие щеки от того, что она не ест (а он знает, что она не ест, ведь следит за этим каждый грёбаный приём пищи, если она всё же на нем появляется). Драко видит, что её глаза уже давно не были опухшими от слез, ведь когда были, он готов был сам её убить. Он видит капли алкоголя на рубашке, под которой она голая. И он видит, что ей совершенно наплевать на то, что она почти голая перед ним.
— Что, блять, с тобой твориться, Грейнджер? — ему осточертело молчать.
Она не отводит глаз. Её рот кривится в улыбке, и уже через секунду девушка хохочет. Смеётся, выдыхая дым из легких. Затягивается, а затем вновь смеётся.
— Знаешь, когда я подходила взять сигарету, я действительно думала, что ты пошлёшь меня на все четыре стороны.
Гермиона смеётся, пусть уже не так сильно. Драко сжал губы в тонкую нить.
— Не думала, что хочешь меня видеть — не то, что говорить. Тем более этот вечер вряд ли подходит для откровений.
Парень закатывает глаза, оглядывает её вновь. Внутри у него почему-то колит рядом с сердцем.
— Ты пьяная и накуренная, Грейнджер. Нет лучше времени для откровений, — отрезал он перед тем, как встать и нависнуть над ней сгорбленной изогнутой струной.
Гермиона тушит сигарету о пол, откидывает её куда-то в сторону. В ушах слишком громкое молчание. И она бы вряд ли сказала следующее, если бы не алкоголь.
— Мне казалось, ты меня ненавидишь.
— Да, я тебя ненавижу.
— Тогда к чему это всё?
— Ещё больше я ненавижу то, что ты с собой делаешь.
— Тогда зачем дал сигарету?
— Потому что знаю, что только это глушит боль, Грейнджер.
Туше. Глаза в глаза. И они оба проиграли. Никто из них уже не чувствует собственных стоп. Тут слишком холодно для таких изыск.Он смотрит сверху вниз, теперь уже на её макушку. И она знает, что даже если встанет, он все равно будет выше. Он все равно будет видеть. Пусть за пеленой алкоголя и дыма в её глазах, за пеленой запечатанных слез. Он все равно будет видеть то, что ей казалось, она скрыла. И этого не знал ни Гарри, ни Джинни, ни, Боже упаси, Рон.
Гермиона сглатывает вязкую слюну. Опирается руками о промёрзший пол, встаёт аккуратно, стараясь не упасть. Мизинец онемел от холода. Она все ещё пьяна.
— Ты больше не называешь меня грязнокровкой, — девушка вскинула голову и испугалась от того, как спокойно звучит её голос, произнося это слово.
— Ты правда думаешь, что я настолько моральный урод, чтобы позволить себе называть тебя так, после всего, что произошло?
Слова повисли в сентябрьском воздухе. Его хриплый голос затих. А он смотрит на неё так, словно пытается найти в глазах что-то, что ответит за неё. И находит это. Гермиона моргает. Моргает вновь, пытаясь сдержать накатывающие слёзы. Она думала, что с этим покончено. Помнит, как клялась себе никогда больше не вспоминать о той ночи. Ей казалось, она справилась, но это была чистейшей воды ложь. И девушка об этом знала.
Гермиона с того дня не носила коротких рукавов. Даже наедине с собой, дома, пряталась под чем угодно, лишь бы не видеть вновь. Из-за этого она закрывает глаза в душе, когда проходит по злополучному месту, прячет руки за талию. Она не справилась. Она лишь спряталась. Впервые в жизни пряталась от самой себя.
А в гостиной Гриффиндора появляется слишком редко, именно в те часы, когда может быть там совершенно одной. Не может смириться с тем, что некоторых знакомых лиц там больше никогда не будет. Все говорят, что так должно было быть, что это не её вина, и ей бы лучше отпустить их. Но Гермиону душит. Сжимает в тиски каждый раз при мысли о них. Она знает, что могла спасти. Не знает как, но знает, что могла. Ведь иначе что-то горькое внутри не сжирало бы девичью плоть, стоит лишь вспомнить.
Рубашку продувает ветер. Она болтается на худом теле. А Малфой до сих пор смотрит на неё в ожидании хоть гребаного слова. Гермиона молчит.
— Пошли отсюда, — он говорит это будто самому себе, разворачивается неспешно и идёт внутрь. — Тут холодно, а ты босая. Не додумалась надеть чертовы носки? Об этом что, в книгах не пишут?
На одном дыхании, и он даже не обернулся. Просто скрылся во тьме Хогвартса. Так, словно его тут и не было. Гермиона пошатнулась. Она знает, что Малфой не ждёт её внутри. Он скорее всего уже далеко.
Девушка двинулась с холода лишь через пару минут, характерно шлепая ступнями по полу. Она их не чувствовала. А в голове засел вопрос, на который она вроде как получила ответ.
— «К чему это всё?»
Одной рукой девушка подняла свою сумку. В свете факелов блеснуло нечто серебренного цвета. Гермиона поддела небольшой прямоугольник, рот приоткрылся от удивления. В её ладони таблетки Амитриптилина. И это Драко их сюда положил.