Часть 2
— Вы нам ноги должны целовать, — любила повторять Леопольдиха маме. — Из такой грязи вас вытащили, отмыли, одели. И никакой благодарности. Никакой! — и глаза закатывала.
Я очень долго верил, что всё «святое семейство» — голубых кровей, пока от поварихи нашей, болтливой тёти Гали правду не узнал, что мамаша отчима была актрисулькой в погорелом театре. Причём, она даже в нём до исполнения титулованных особ не дотянула, а выходила на сцену, чтоб сказать: «Кушать подано».
Веник же задницу в каком-то тресте просиживал и был страстно в Анну влюблён. Потом он и Мура получили в наследство вот эту квартиру, битком набитую антиквариатом. Анна тут же за Веника замуж выскочила, родила Генриха, и они зажили на широкую ногу.
А Мура занималась художественной мазнёй и была совершенно нормальной. Один у неё был бзик — шибко любила мужиков-азиатов. От одного она и залетела вскоре. Долго ничего не заметно было из-за широких Муриных балахонов, а когда узнали, её быстро сплавили за границу, вроде в Италию. Вернулась она бледная и высохшая, как смерть. Ребёночек якобы мёртвым родился, но Леопольдиха вскоре проболталась, что его сплавили богатой бездетной итальянской семье. Мура, как узнала, так крышей и поехала. Я тогда аж задохнулся от негодования — вот так взять и распорядиться чужой судьбой. Повариха, поймав мой взгляд, вздохнула:
— Да оно и к лучшему. Позволила бы Анна, какому-нибудь китайчонку или индусёнку по её коврам ходить! Сейчас вдвоём в чулане сидели бы и бздели друг другу под нос. А тебе и одному там дышать нечем.
Леопольдиху и её муженька я тогда ещё пуще возненавидел. Правда, единственное, что я мог сделать — это прокрасться на кухню и плюнуть им в суп. Однажды меня за этим застукали… а досталось маме, за то, что не уследила.
Часто я мечтал: вот Генрих обанкротится, и вся его семейка, враз лишившись всех богатств, переезжает в деревню. Только не в такую, где я жил, с красивыми домиками и яблоневыми садами, а чтоб одни болота кругом и волки выли. Очень отчётливо представлялось, как Генрих, грязный и небритый, на завалинке самокрутку курит, рядом Веник в рванье, а Анна своими жемчужно-бриллиантовыми пальцами в огороде ковыряется. Я каждый день мечтал, что они за всё заплатят. И за то, что над мамой издевались, и за Муру с её ребёнком.
А вот за что я заплатил, я так и не понял.
***
Проснулся я от того, что солнце било в глаза. Сел и ошарашенно уставился в окно. В чулане моём я привык просыпаться, глядя в стену. И вдруг окно! Огромное, во всю стену. Сама комната очень светлая, в голубых тонах. Кровать широкая, не то что мой диванчик, который даже не раскладывался.
Я долго сидел, разглядывая обстановку и силясь вспомнить вчерашнее. Голова была как чугунная, мысли еле шевелились. Я вылез из-под одеяла и на нетвёрдых ногах подошёл к окну. За ним лужайка зелёная, сосны вокруг, а вдали какие-то постройки угадываются. Значит, я не в городе. И тут всё вспомнил. И как меня в машину тащили, и как Мура не пускала. И маму.
Звука открывающейся двери не услышал, и только дёрнулся, когда меня за плечо потрясли. Передо мной качок в костюмчике. На лбу большими буквами написано, что охрана. Молодой — морда небитая.
— Ты что, оглох? — спросил он. — Зову, зову. Это… одевайся, ждут тебя. Вот шмотки, вон сортир.
Тут до меня дошло, что я полностью голый, даже трусы сняли. Охраннику надоело ждать, когда я реагировать начну, сунул мне в руки стопку с одеждой и направил в ванную.
— Сам или помочь?
— Сам.
— И поживей, Вадим Палыч ждать не любит.
Вадим Палыч? Точно — чернявый. Ничего, подождёт. Я долго стоял под прохладными струями воды и думал. У меня не осталось абсолютно никого, и Генрих избавился от меня при первой же возможности. Рад, наверно, ублюдок. А здесь я зачем? Для чего меня сюда привезли? Что мужику этому от меня надо? Уж точно не усыновлять. Не маленький, конечно, догадывался о чём-то нехорошем, и внизу живота ворочался неприятный комок страха. Ну не-е-ет! Бояться я не буду. Бояться мне теперь не за кого и незачем.
Вскоре охранник меня из душевой кабины вытащил. Вытер как маленького, одел и за собой по коридору потащил. Постучал в одну из дверей, меня всунул и выскочил.
Кабинет. У Генриха такой же, разве что поменьше. Хозяин кабинета сидел за большим столом, глядел в монитор компьютера и мышкой щёлкал. На меня ноль внимания. Ну-ну!
Он — жгучий брюнет лет тридцати пяти, может, чуть больше. Рослый, смуглый, черноглазый. Рожа как из камня, брови густые, челюсть массивная — в каменном веке секс-символом был бы.
Наконец Вадим Палыч, или как его там, соизволил и на меня посмотреть. Откинулся на спинку стула, руки на груди сложил и прищурился. И я стоять не стал. Сел напротив, так же скрестил руки на груди и так же вылупился с усмешечкой. Он уголком рта дёрнул:
— Ты смотри, какой спокойный! А как же: «Дяденька, отпустите меня, я домой хочу?»
— А мне и здесь нравится.
— Тц-тц-тц, какой интересный мальчик! — на роже его появилось заинтересованное выражение. — Похоже, не зря я за тебя кругленькую сумму выложил.
Вот как? Меня, значит, ещё и продали. Но виду я не подал, только хмыкнул:
— Что, у мудака лысого деньги кончились?
— А это тебя волновать не должно, — ухмыльнулся Вадим Палыч. — Ты теперь мне принадлежишь, и душой, и телом.
— И на кой тебе моя душа?
— Не нужна, — согласился он. — А вот фигурка у тебя красивая. Ты мальчик взрослый, надеюсь, не нужно объяснять, что к чему? Будешь паинькой, и мы поладим.
Внутри меня снова скрутился комок страха. Я о таком слышал мельком, равнодушно думал, кому же так не повезло. Оказывается, и мне тоже. Я сглотнул и выдавил:
— А если не буду?
— А мне, собственно, без разницы, своё я в любом случае получу. Но если не хочешь, чтоб было очень больно, слушаться будешь. Понял, эй?
И страх у меня вдруг сменился злобой.
— Я понял, — выплюнул я. — Но и тебе придётся кое-что понять. Во-первых, я не «Эй», у меня имя имеется. А во-вторых, на твои угрозы я срал с высокой колокольни. Понял, эй?
Он застыл на миг и вдруг смеяться начал. Я, оказывается, его забавляю.
— Успокоился? — вежливо спросил я, когда он оторжался. — Если сейчас меня раскладывать не собираешься, то можешь поднять зад и показать, где тут кормят.
Вадим Палыч послушно встал и неторопливо обогнул стол. Я тоже встал, и через секунду оказался впечатанным в столешницу носом, с заломленной за спину рукой.
— Ты бы не нарывался, сучонок, — нежно пропел он мне на ухо. — Я ведь не всегда добреньким буду, и про боль не шучу. Впредь за языком следи, не то руку оторву, усёк? — и так запястье вывернул, что слёзы брызнули.
— Валяй, — прохрипел я. — Можешь обе сразу. Тебе ведь теперь всё можно.
Вадим Палыч неожиданно меня выпустил:
— Ничего, и не таких обламывали, — и подняв, выпихнул в коридор, прям в руки охраннику. — Покорми его, Борь, и объясни, что к чему, а то, похоже, до него не доходит.
«Не обломаешь, тварь, — думал я, идя за Борисом, — я просто так не дамся».
***
Глупо, конечно, думать, что я с ним справлюсь, но послушного щеночка, что руки лижет, он не получит — я ещё покусаюсь. А если он со мной чего-нибудь сделает… Да он по-любому со мной что-нибудь сделает. От этой мысли колени дрожать начинали.
Так я думал, пока мы с Борисом до кухни добирались. Дом огромный, шёл бы один — заблудился бы. Борис всё время держал меня за плечо, направляя куда надо, и что-то говорил. Я не слушал.
Приведя меня на кухню, охранник зарылся в недра гигантского холодильника. Пока я осматривался, он выложил на стол кучу еды. Лотки с салатами, мясо холодное, сыры и пироги.
— У повара выходной сегодня, — озабоченно сказал Борис, раскладывая передо мной снедь. — На сухом пайке, так сказать.
Я вдруг понял, что чертовски жрать хочу. Все страхи разом на задний план отступили. Я вцепился в пирог зубами и, кивнув Борису на соседний стул, сказал с набитым ртом:
— Садись, чего застыл? Тут и троим не управиться.
— Не положено.
— Ну и стой как болван, — фыркнул я.
Борис зыркнул в сторону дверей и подсел ко мне.
***
Присутствием своим в первый день Вадим Палыч меня не радовал. Наверно, посчитал, что напугал достаточно, и свалил в неизвестном направлении. Скатертью дорожка! Борис хотел показать мне дом, но я наплёл, что голова болит, и он отвёл меня назад. Мне и вправду было нехорошо. То сидел, уставившись в одну точку, то метаться начинал, как зверь в клетке. Пооткрывал все шкафы и обнаружил, что вся моя одежда уже здесь. Быстро всё устроили.
Мне было страшно. Ну как я с ним… это самое? Он такой большой, волосатый, наверное. И сопротивляться бесполезно, охрану позовёт и вся недолга. Ладно, если он один, может, переживу как-нибудь, а если он друзей пригласит? Или, ещё хуже — вдруг он садист? Будет кожу с меня по сантиметру снимать и кайфовать от этого? И деваться-то мне некуда, жаловаться некому. Полиция наверняка прикормлена, небось уже сунул всем, кому надо, на лапу. А потом я запросто могу исчезнуть, и искать меня никто не будет. Был Данька Ковалёв и нету. А кто это? А хуй знает! Ну и чёрт с ним!
И не выдержав, я заплакал. Я сто лет не плакал. Даже на маминых похоронах не мог, а тут заскулил, как побитая собачонка.
***
Вадим Палыч приехал вечером, и меня позвали ужинать. Есть с ним я не собирался, и меня попросту вытащили из комнаты и отпинали вниз. Жрал хозяин на кухне. И на том спасибо, что благородного барина из себя не корчил.
— Я не собираюсь каждый раз ждать тебя, — заявил он мне. — Не будешь есть со мной, будешь сидеть голодный.
Я фыркнул:
— Напугал ежа голой жопой.
Борис в дверях знаки мне подавал, а я только отмахнулся. Вадим Палыч начал багроветь.
— Водички? — вежливо предложил я.
С минуту он сверлил меня глазами, а я улыбался нежно в ответ. Он себя пересилил и снова в тарелку уткнулся. Ел он по-простому. Я, живя у Генриха, все премудрости столовые освоил, Анна как-то в ударе была — научила. А теперь мне тоже хотелось, как и он: хлюпать, облизываться и собирать хлебом подливу с тарелки.
Отужинали в полном молчании, если не считать того, что ему раз десять позвонили, и он раз пятнадцать кому-то. Поев, я сбежал к себе, но хозяин появился следом.
— Чё надо? — скривился я.
И тогда получил по морде первый раз. Нет, я прекрасно понимал, что нарывался не на шутку, но поделать с собой ничего не мог. Когда я один — мне страшно, всякие мысли в голову лезут. Но стоит эту холёную сволочь увидеть, как все страхи улетучивались неизвестно куда, и в меня словно чёрт вселялся. С кончика языка с десяток-другой милых слов так и просились.
— Я предупреждал, — сказал Вадим Палыч. — Ты думаешь, с тобой шутить будут? Ты мой, и захочу — на задних лапках будешь прыгать, в одном ошейнике. И тявкать только по приказу.
— А не пошёл бы ты на хуй со своими приказами?
— Не хочешь, значит, по-хорошему, — вздохнул он. — Значит, будет по-плохому.