ПЫЛАЮЩИЙ

Двухэтажный большой дом в стиле хай-тек семьи Кимов был построен на заказ. Темно-серым пятном без лишних деталей, словно металлическая коробка, он стоял в одном из экологически чистых, усаженных большим количеством зелени дорогих районов Сеула.

Домработник семьи Кимов встречает Чонгука на пороге и, поздоровавшись, забирает у него бумажный пакет с логотипом известного шоколадного бренда.

— Для мистера Сунан, — Ким Сунан — папа Намджуна.

Омега, проработавший у семьи Кимов больше двадцати лет, в свое время заменил Намджуну няню и знал Чонгука еще ребенком. Провожая его в сад, мужчина с одобрительной полуулыбкой пропускает тонкий комплимент в его сторону:

— Манеры — это лицо альфы.

У бассейна для них уже накрыт стол, а Намджун приступил к жарке мяса.

Чонгук, осмотрев столик, закидывает в рот закуску и проходит к мангалу.

— Поторопился, угли должны были слегка остыть и покрыться бело-серым пеплом, вот тогда и надо класть сетку.

— Да, я в этом точно не спец, отец хорош в таких делах, — Намджун, увидев, что мясо запузырилось и начал выделяться жир, переворачивает сетку, замечая, что с одной стороны мясо немного подгорело.

Чонгук открывает себе баночку пива и расслабленно падает на один из шезлонгов.

— Съездил к Техену? Как поживает твой мальчик?

— Болеет, — он устраивается на спинке полулежа и делает несколько крупных глотков, рассматривая голубую гладь бассейна, где по краям плавают редкие опавшие листья, крупные бабочки и жуки. Смотрит и сводит брови на переносице. — Я сегодня с ним чуть не перегнул палку, почти потерял самоконтроль, напугал его, — Чонгук с жаждой допивает все пиво и сжимает в кулаке жестяную банку. — Я никого с такой силой еще не хотел. Хочу его. Безумно хочу, а он такой ребенок еще...

Намджун слушает его, не переставая возиться с мангалом и, повернувшись к нему вполоборота, хмыкает, совсем не впечатленный признанием друга:

— А как же Инха, Аллен, Сынри, и этот еще с розовыми волосами? Их ты меньше хотел?

Чонгук на это лишь двусмысленно молчит и нехотя поднимается с места взять себе еще пива.

— Техен тебе прям настолько сильно нравится? — не может поверить Намджун и, перестав возиться с мангалом, он оборачивается к нему целиком и внимательно озирает лицо друга, стараясь прочитать все по его мимике.

Тот открывает две банки и одну протягивает ему, отвечая без тени улыбки:

— Настолько.

— А он? Как он к тебе вообще относится? Уже влюбился?

— Он... — Чонгук возвращается на свой шезлонг, не торопится отвечать, пьет и вспоминает, как омежка сегодня сам выбежал на встречу обнять его. — Влюбляется, начал доверять мне, уже не так боится, не старается спрятаться в своем панцире.

— Что ты собираешься делать дальше? Расскажешь ему о споре? Или ты забыл про это?

Чонгук кидает на него исподлобья цепкий, нечитаемый взгляд, уголок его рта дергается, и он опускает голову.

— Ты хоть раз видел, чтобы я отступался от задуманного? Если бы не этот спор, я вообще не церемонился бы с ним так долго. Отношения не входили в мои планы. Месяца мне с ним наиграться хватит... но якудзам я его в любом случае не отдам. Этому ублюдку Юнги не видать его ни при каких обстоятельствах.

Намджун, увидев, что мясо сгорает, достает с углей сетку и ставит ее на край стола. После чего выкладывает мясо на тарелку и сверху щедро поливает маринадом, чтобы мясо, пока горячее, хорошенько пропиталось соком.

Вопросы из разряда: «А как же тогда чувства самого Техена? Ведь за месяц омежка полюбит тебя, привяжется. Не слишком ли жестоко так поступать с ним?», «Что, если не наиграешься за месяц, сам ведь сказал, что с ним все иначе?», Намджун опускает. Ответы на них для него весьма очевидны. Первое: омеги, с которыми Чонгук был в отношениях, были им морально сломлены, но ничего не могли поделать со своей больной зависимой любовью к нему. Чонгук кого-то из них пожалел? Нет, он на это не способен, это претит его эгоистичной природе, чужие чувства его никогда не заботили, и любовь Техена для него также не станет исключением. Второе: наиграется, месяца для такого малыша, как Техен, вполне достаточно, интерес к нему у Чонгука погаснет, стоит ему разочек нагнуть его, иллюзии о том, что он весь такой уникальный и особенный, развеются. Проходили через это, знаем.

Аллена, с которым Чонгук случайно познакомился в самолете, когда летел из Флориды, он окучивал на секс почти три месяца. Омега, воспитанный в строгой христианской семье, в начале стеснялся и отказывался с ним даже за руки взяться. Своей девственности Аллен собирался лишиться с мужем в брачную ночь. Чонгука зацепил Аллен. Он был тогда сильно увлечен им, и что в итоге. Стоило невинного омежку разок уложить к себе в постель, как чары рассеялись, интерес пропал. Бросить Аллена оказалось тяжело, омега был полностью раздавлен и находился на грани самоубийства из-за своей эмоциональной зависимости от него.

Потом был сильно разбалованный семьей Инха, с которым у Чонгука завязались самые длительные отношения. Ровно восемь месяцев они провели вместе, как на войне. Чонгук обожал рискового, взбалмошного Инху. Интенсивно мучил его токсичным отношением, то возвышая до небес: у омежки тогда глаза горели неистовым пламенем любви, Инха с ума по нему сходил, готов был ради него на любые действия, между ними искрилось от страсти, Инха отдавался ему каждый раз, как в последний, а Чонгуку все всегда было мало. То жестоко сбрасывал с возведенной вершины, издеваясь над ним. Чонгук откровенно изводил его, доводил до истерик, унижал, забирая себе последние крупицы чужой гордости. Эмоциональное истощение и постоянные нервные срывы закончились серьезной булимией. К концу их отношений Инха ненавидел его всем сердцем, дошло до того, что родители омеги забрали его документы из школы и умоляли Чонгука оставить их сына в покое и перестать его преследовать.

Намджун, который прекрасно был в курсе подробностей личной жизни своего близкого друга, сомнений на счет Техена не питал. Он не верил в то, что Чонгук может кого-то по-настоящему полюбить. Этот маленький и очень красивый омежка — всего лишь очередная жертва, не более. Намджун понимал это, из-за чего и не задавал лишних вопросов.

Они садятся за стол, принимаясь за ужин.

Со стороны дома из открытого окна второго этажа льется музыка Клода Дебюсси, и Намджун, приподняв голову, устремляет взгляд наверх:

— Дедушка.

— Надо будет позже подняться, поздороваться с ним, — Чонгук пробует мясо на вкус. — Где обещанный бурбон?

Намджун достает из-под стола бутылку виски.

— Надеюсь, потом Равеля с его любимым болеро не включит. Сомнамбулическая композиция, не могу я ее слушать, жутко раздражает, — ворчит он, украдкой наливая им по бокалу.

Чонгук, наблюдая за его вороватыми действиями, лениво ухмыляется, понимает:

— Ты стырил бурбон у дедушки без разрешения?

Спрятав бутылку обратно под стол, Намджун улыбается ему широкой мальчишеской улыбкой:

— Пей давай, я залью потом в бутылку другой виски и незаметно верну его в дедушкин бар. Хоби такое проделывал с коньяком отца, говорит, прокатывает.

— Этому бурбону почти столько лет, сколько твоему папе, идиот. Старший Ким сразу поймет подмену, как попробует. Тогда и мне прилетит вместе с тобой.

Намджун, чтобы алкоголь сразу ударил в голову, в три глотка, поморщившись, залпом опустошает свой бокал.

Чонгук нюхает напиток, раскрывшийся букет терпкого аромата, и, посмаковав вкус на языке, следует его примеру. Перед глазами темнеет на мгновение, и он трясет головой отгоняя мушки. Губы его трогает обаятельная, хмельная улыбка.

— Останешься ночевать у меня или вызовешь себе трезвого водителя? Нам, наверное, не стоило смешивать пиво с виски. С утра подохнем.

— Останусь. Мне завтра не надо заезжать за Техеном, он пропустит школу. Переживем похмелье и поедем ко второму уроку.

Намджун накладывает им дополнительно еды.

— Ты говорил, что Техен живет в пригороде Сеула, в спальном районе. Не тяжело бывает каждое утро ехать забирать его, а потом еще и из школы привозить домой?

Чонгук кивает, пока пережевывает еду.

— Тяжело. Приходится с восходом просыпаться, чтобы не опоздать. Еле-еле вытаскиваю себя из постели. Но как подумаю о том, что скоро увижу его, услышу его запах, так сразу появляется мотивация и сон идет к черту, — Чонгук усмехается, мотая головой и не веря самому себе. — Я каждый раз радуюсь ему, как последний дебил. Стоит ему сесть ко мне в машину, я бываю готов задушить Техена в объятиях и расцеловать так, чтобы живого места на нем не осталось.

Намджун, насмешливо фыркнув, приподнимает брови, расширяя глаза, в которых играют пьяные чертята.

— Но приходится сдерживаться и держать перед ним лицо, чтобы не оступиться своей харизмой, — Чонгук уже откровенно подшучивает над собой, чувствуя, как от алкоголя их обоих ведет.

После ужина они возвращаются к бассейну и, улегшись на шезлонги с приятно гудящей головой, раскуривают сигары, разглядывая на ясном ночном небе слабый свет сверкающих звезд.

— Расскажи, как у тебя дела с Индже?

Намджун удивленно и настороженно тянет:

— С чего вдруг интересуешься? Все хорошо у нас с ним. Как всегда.

С Со Индже — Сид, как прозвали его американцы, укоротив заглавные буквы его имени, Намджун познакомился, когда был еще мальчишкой, в летнем лагере Малибу Кингс колледж, действующем на базе университета Пеппердайна, расположенном в одном из самых живописных мест Калифорнии. Кампус имел прекраснейший вид на Тихий океан и пляжи Лос-Анджелеса. Сид подбежал знакомиться с Намджуном первым, стоило услышать знакомую корейскую речь. Заулыбался ему и протянул руку. Намджун маленькому омежке сразу запал в душу. Когда начали встречаться, они были еще детьми, и пока вместе росли, развивались и их отношения.

Легкий, веселый, умеющий от души хохотать, Сид был ярким омегой. Он не был нытиком, не любил навязываться, никогда не выносил мозг, а если и обижался, имел удивительную черту с легкостью забывать свои обиды. Намджуну никогда не составляло труда добиться его прощения, за что он в нем души не чаял, считая эту черту омеги золотой. С Сидом было во всем легко, во всем хорошо. Интерес к нему не угасал, а симпатия и привязанность к нему с годами только крепла. Они оба понимали, что между ними нет той роковой любви, воспеваемой в романтических произведениях, но есть стабильно хорошие отношения, полное принятие, взаимопонимание, и вполне себе горячий секс. Они ценили свои отношения и никогда не расставались.

Сид, не был дураком, и догадывался, что Намджун временами изменяет ему, и что его альфа тот еще ловелас. Тем не менее, он ни разу на деле не ловил его на измене, а Намджун, в свою очередь, не проявлял к нему холодное отношение и всегда старался окружить вниманием, не позволяя почувствовать себя одиноким. Сид многое понимал, и не собирался из-за этой отвратительной черты своего парня портить с ним отношения ревностными истериками, став драматизировать его интрижки на стороне. Все равно эту любвеобильную черту Намджуна нельзя было исправить, это было заложено в его природе, он не придавал никакого значения одноразовому сексу, и обвинения из ряда: «ты негодяй, мне изменяешь» над ним бы не возымели никакого действия, он без сожалений извинился и продолжил бы дальше изменять. А только из-за того, что Намджун излишне любит разнообразный секс, Сид не собирался его бросать.

Они многое пережили вместе и друг друга никогда не оставляли. Первый робкий секс, первый опыт, затем операция на сердце Намджуна, красная волчанка, из-за осложнения которой Сид чуть не лишился почки, а потом еще безрезультатно пройденный курс химиотерапии, вылившийся в продолжительную депрессию. Намджун всё это время был рядом, переживал, поддерживал, как мог, и ни разу не отвернулся от него, хотя многие другие устали бы и сдались. Относиться друг к другу так бережно и ответственно в таком молодом возрасте удается совсем немногим. Помимо пережитых вдвоем тяжелых моментов, были и другие, счастливые, радостные: вместе проведенные рождественские праздники, дни рождения, свадьбы родственников, совместные путешествия... у них было много насыщенных воспоминаний. Они вместе взрослели, плакали, смеялись, злились, учились, перенимали друг у друга манеры и привычки. Их связывали не только любовные отношения, но еще и крепкая дружба.

— Раз у тебя всё с твоим омегой хорошо, зачем тогда мутишь воду с Чимином? — задает в лоб вопрос Чонгук, по беспокойно потерянному состоянию друга догадываясь, что попал в самое яблочко, и его подозрения, что между этими двумя что-то есть, не беспочвенны.

Намджун прячет от него глаза, понимая, что он прокололся, и нет смысла отрицать правду.

— Меня тянет к Чимину. Сильно. Я ничего с собой поделать не могу. Как вижу его, так сразу кровь кипит.

— Когда уже ты научишься держать член в штанах, — привычно усмехается Чонгук, зная, что никогда. — Если Сокджин узнает, что ты лезешь к его брату, на тебе живого места не оставит. И я не встану на твою сторону. Будь у меня брат омега, за такое я бы убил. Сокджин Чимина никогда в обиду не даст, ты зря с ним флиртуешь. Тут без последствий не обойтись.

Намджун на эти небезосновательные угрозы не находит, что ответить. Он знает, что Чонгук не преувеличивает. Нетрудно догадаться, что сделает Сокджин, когда все раскроется, если он так враждебно на него реагирует сейчас, когда еще ничего про них не знает.

— Ладно Сокджин, пожалей хоть Чимина, у него к тебе, как я полагаю, явно что-то серьезное.

— Я не могу расстаться с Индже ради увлечения Чимином. Об этом и речи не может идти, — рассерженно и с некой досадой выплескивает Намджун.

— Но и от Чимина ты не хочешь отказываться, — невозмутимо прилетает в ответ.

Намджун выругивается сквозь зубы, осознавая, что оказался в отчаянно паршивом положении.

Какое-то время они дымят сигарами, прекратив разговоры, каждый погрузившись в свои проблемы и мысли.

Тишину первым задумчиво прерывает Чонгук, у которого Техен не выходит из головы:

— Очень давно такого со мной не было. Наверное, в последний раз я так по-настоящему радовался омеге в младшем классе, — он выпускает сизый дым и поворачивает голову к Намджуну. Его расширившиеся зрачки съели радужку, и кажется, словно у Чонгука в глазах сплошная чернота.

Намджун в ответ взирает с мрачной сосредоточенностью:

— О ком речь?

Чонгук, облизав горькие от табака губы, выдыхает:

— Такахаси Акайо — моя первая и единственная любовь.

Намджун хмурится, не припоминая такого.

— Сколько лет тебе тогда было?

— Девять, а Акайо — восемь, — прохрипев, Чонгук кашляет и, аккуратно поставив недокуренную сигару в пепельницу, садится, черпает рукой воду из бассейна, уплывая в свои личные воспоминания в тишине, прерываемой звучанием пронзительной музыки Шопена и щебетанием насекомых. — Мы ходили с ним вместе на плавание. Акайо был младшим сыном от второго брака японского дипломата. У омежки была несколько необычная внешность... Он не был красивым, если судить по общепринятым стандартам, но у него была очаровательная щербатая улыбка и длинные, доходящие до лопаток, жгучие, блестящие на свету и шелковые на ощупь густые волосы. Я влюбился в него сразу, как увидел. Такахаси тоже был записан на плавание, и приходил туда не в первый раз, просто в тот день так получилось, что у его папы возникли неотложные дела, и он привел Акайо на час позже обычного. Я выплыл из воды и, держась за бортик, снял с глаз водные очки. Акайо стоял над моей головой в желтом халате с распущенными волосами и улыбался мне своей смешной щербатой улыбкой, — Чонгук и сейчас, вспоминая тот момент, не может сдержать улыбку. — Узнав у него в тот день имя, я разузнал, в какое время он каждый раз приходит в бассейн, и заставил папу переписать мой график так, чтобы совпадать с ним. Я, еще будучи в школе на занятиях, возбужденно дожидался окончания дня, когда папа заедет за мной, отвезет на плавание, и я, наконец, увижу его.

— Ты ничего не рассказывал мне про это, — Намджуна кольнуло обидой, и в его несколько затуманенном и растерянном взгляде Чонгуку удается разглядеть недовольство.

Пожав плечами, Чонгук вытирает мокрые руки о полотенце, лежащее рядом на соседнем шезлонге, и снова откидывается назад, закидывая руки за голову.

— Каждый раз, когда я вижу Техена, меня накрывает той похожей, зудящей внутри тревожной радостью, — он смотрит на Намджуна и усмехается. — Правда, эта радость все же отличается от той, ведь тогда я был ребенком... сейчас чувства и желания совсем не такие невинные, — улыбка гаснет, выделяя сильную, четкую линию челюсти.

— Что стало с тем японским мальчиком? — Намджун докуривает свою сигару, чувствуя, как от табака мысли в голове потяжелели.

— Акайо заметно прихрамывал на одну ногу. Он и на плавание ходил только потому, что его лечащий врач прописал. Я так до конца и не понял, что там с его ногой было не так, но Акайо говорил, что это у него с рождения. А мне, если честно, никакого дела до его хромой ноги не было, я не замечал в нем дефектов и был очень влюблен, как и он. Мы плавали вместе, устраивали между собой разные соревнования, типа кто больше продержится в воде без дыхания, кто сумеет доплыть до дна и, дотронувшись до кафеля, вернуться. Много по-разному дурачились, веселились, рассказывали друг другу все свои детские секреты. Я тогда очень просил его уговорить своего отца перевести его учиться в нашу школу, чтобы мы могли дольше проводить время вместе. Он потом, плача, сжимал мою руку в своих холодных ладошках и рассказывал, что отец отказал ему и отругал за то, что тот настаивал на своем. Сам я перевестись в его школу не мог, Такахаси учился в специальном лицее для омег. В то время, неуклюже обнимая его за детские покатые плечи, я поджимал губы и старался утешить его, обещая, что нас никогда не смогут разлучить. Акайо был таким опечаленным, что ни разу не улыбнулся мне в тот день, и я, чтобы обрадовать его и снова суметь увидеть его щербатую улыбку, вечером дома без разрешения проник в комнату родителей и из шкатулки для украшений взял папину брошь из белого золота с редким жемчугом.

— Что? Что ты сделал? — Намджун привстал с шезлонга, на котором лежал, и прыснул, в последний момент сдержав смех.

Чонгук отнял руки от головы и потер лицо, показывая вымученную улыбку.

— Твой папа узнал об этом? И как, сильно отругал, когда пропажа выяснилась?

— Поругал конечно, но узнав, куда я дел его брошь, засмеялся. Позже мистер Такахаси пытался вернуть брошь моему папе, но папа не принял, сказал, что раз Гуки отдал её Акайо, пусть остается у него. Когда подрастет, будет носить её в память об их детской дружбе.

Музыка на втором этаже замолкает, и Намджун видит, как дедушка, выглянув наружу, закрыл окно и задернул шторы. Он встает с места и, налив им еще по бокалу виски, идет к Чонгуку.

Тишина вдруг становится холодной и неуютной. Что-то ужасное случилось тогда, раз Чонгук скрыл от них целый кусок из жизни, ни разу не упомянув при них о том японском мальчике, хотя такая скрытность в целом не была чужда его интровертной натуре.

На этот раз они не пьют залпом, пробуя крепкий вкус бурбона.

— Я тогда не разлюбливал Акайо, мы не расставались с ним. Он пропал из моей жизни после того кошмарного случая.

— После какого? — напрягается Намджун, бессознательно стискивая края бокала.

Чонгук, не глядя на него, допивает свой виски, оборачивается к нему и прожигает его долгим, неприятно тяжелым взглядом.

— Что ты с ним сделал, Чонгук?

Чонгук плавно сводит с него глаза на бассейн, где в воде трепыхается крупный мотылек. Его хриплый из-за табака, но уверенный, живой голос, когда он рассказывал о проведённом с Акайо времени, вдруг становится бесцветным и глухим:

— На плавание мы ходили трижды в неделю с перерывами на день. И каждый раз очень скучали друг по другу, нам не терпелось поскорее увидеться. В ту среду я пришел чуть пораньше, успел уже залезть в бассейн и, нетерпеливо поглядывая на настенные часы в зале, ожидал прихода Акайо. Такахаси пришел, опоздав на десять минут. Прихрамывая, выбежал в зал в своем том самом желтом махровом халате, в котором он так мило походил на цыпленка, его красивые волосы были рассыпаны по плечам, а в руках он зажимал резиновую шапочку. Бледные щеки Акайо сразу порозовели, стоило ему заметить меня, и его раскосые глаза вспыхнули улыбкой. Я сразу вылез из воды и подошел к нему. В этот самый момент свет во всем центре внезапно погас. Генератор, который должен был сразу сработать, не включился. Инструктор по плаванию вместе со служащим принесли в зал несколько зажжённых арома-свечей, затем побежали разбираться, в чем там дело, и почему генератор не работает, — Чонгук прерывается, а Намджун чувствует пробежавший по позвоночнику холодок. — Разноцветные свечи опьяняюще сладко пахли ванилью... а огонь горел ярко и завораживающе. На минеральной потолочной плите дрожали тени и блики от свечей. В какой-то момент мы с ним оказались в зале одни. Двери в раздевалки были открыты и оттуда доносились голоса, но внутри были только мы двое. Меня потянуло к огню, я взял одну из свечей в руки. Акайо снял с себя халат и присел рядом со мной на скамейку. Он слегка дрожал, и я спросил его, не страшно ли ему, а сам непрерывно гипнотизировал огонь от свечи.

Намджун ощущает от напряжения спазмы в затылке и сдавливает рукой шею сзади.

— Что ты ему сделал? — неприязненно спрашивает он, теряя терпение.

— Больше всего у Акайо я любил его смоляные черные волосы. Мне нравилось сидеть рядом с ним, гладить его по голове и наматывать длинную прядь на пальцы, после чего я утыкался в его мягкую шевелюру и вдыхал его еще молочный омежий запах, — Чонгук закрывает глаза, а когда медленно их распахивает, его взгляд становится невидящим, стеклянным. — Десять лет прошло с того проклятого момента, а я до сих пор, вспоминая то мгновение, думаю, было ли это случайностью или я специально поднес свечу к его волосам.

Намджун резко вскакивает на ноги, грубо отодвинув в сторону шезлонг, и отходит от него.

— Оказывается, Акайо в тот день опоздал потому, что папа повел его в салон подстричься, и там после процедуры на его волосы нанесли масло для ухода. Легко воспламеняющееся масло. В одну секунду волосы Акайо загорелись, — Чонгук с шумом выдыхает из легких воздух, сглатывая образовавшийся в горле ком. — Когда я опомнился от оцепенения, я скинул кричащего Акайо в воду и спрыгнул за ним.

— Что стало с мальчиком?

— Дети ведь, от шока мы не сразу додумались залезть в бассейн. Акайо получил ожог головы и обеих ладоней из-за того, что от испуга руками бил себя по волосам, стараясь затушить огонь. Как ты понял, тех секунд, что мы потеряли, не сразу спрыгнув в воду, оказалось достаточно. Я потом с папой ходил навестить его в клинику. Он никому не выдал, что это сделал я, но и меня не простил. В его палате, стоя рядом с его кроватью, я переминался с одной ноги на другую, изо всех сил стараясь не заплакать. Акайо, как увидел меня, сразу отвернул лицо. В тот день в палате он не вымолвил ни одного слова, не заговорив со мной. Я тогда еще не знал, что вижу Акайо в последний раз. А после выписки из клиники он пропал. Мистер Такахаси вскоре закрыл его абонемент в бассейн. Я надоедал папе, прося его названивать им, чтобы узнать, как Акайо, когда он вернется, но на наши звонки никто не отвечал.

Намджун идет за виски и, уже наплевав на то, что их могут заметить, приносит саму бутылку, садится рядом с Чонгуком и прямо с горлышка пьет, после чего передает бутылку ему.

— Почему ты никогда о нем нам не рассказывал?

Чонгук делает глоток, морщится:

— Это слишком личное.

— Почему теперь?

— Теперь есть Техен, ранимый как ребенок, чувствительный, добрый, ласковый, податливый, доверчивый как дитя. К нему я испытываю похожие чувства, что когда-то питал к Акайо, но эти чувства сейчас, они куда жестче, куда глубже. Там много всего намешано. С Техеном как-то иначе...

— Если ты только Техена с ним сравнил, проведя между ним и своей первой любовью параллель, то получается, остальные омеги, с которыми ты был в отношениях, тот же самый Инха, для тебя ничего не значил?

Чонгук равнодушно отводит глаза, не став это комментировать, ведь всё и так предельно ясно. На протяжении всей нашей жизни в ней появляются много разных людей, они играют свои роли, отведенные им нашей судьбой, затем бесследно исчезают. Память бесчувственно помнит всех, сердце помнит редких. Среди всех, кто был, его сердце помнило только Акайо.

— Не смей причинять Техену вреда! Держи свою больную пироманию от него подальше! Чонгук, ты понял меня?! — Намджун пытливо и тревожно всматривается в непроницаемо опасные глаза своего друга, нутром ощущая исходящую от него разрушительную мощь. — Даже я иногда боюсь тебя, — сглотнув, глухо произносит он.

А Чонгук не торопится развеивать опасения друга, он спокойно и уверенно молчит.