Ненаписанные письма

Затянувшаяся, совершенно не смешная шутка перекручивала плотное вязаное платье под пальто, отчего колготки девушки то и дело съезжали, собираясь гармошкой в районе колен. Инга старалась не отставать, идти нога в ногу, но в отличие от Вовы, ей приходилось постоянно поправлять дурацкий капрон. Честное слово, не поход в кино, а экзекуция.

— У тебя со зрением как? — Суворов слегка притормозил, когда в очередной раз заметил девушку, отчаянно сгибающуюся в надежде незаметно подтянуть сползшие колготки.

— Не жалуюсь, — сдув упавшую на лицо прядь, Нагимова нахмурилась. — А что?

— Да я ж на последний ряд билеты взял, там целоваться удобнее, — вполне серьёзно заявил парень, даже не изобразив смех.

Инга замерла на месте, прямо как была — в полусогнутом состоянии, цепляясь пальцами за складки капрона на коленной чашечке. Обычно прямая по своей форме бровь изогнулась, вторая — туда же. Они поползли к краю роста волос от шока, парализовавшего всё тело девушки. Глаза расширялись с каждой секундой всё сильнее, рот медленно приоткрывался, словно Нагимова пыталась захватить губами достаточно кислорода, но лёгкие отзывались принимать в себя что-либо. Им тоже было страшно.

— Шучу я, — наконец, спустя полминуты развивающегося у девушки инсульта, расхохотался Вова. — Пятый ряд, посередине, нормально?

— Ага, — единственное, что смогла выдавить из себя Инга, насильно заставляя внутренние органы вновь начинать функционировать в привычном режиме.

— Испугалась? — Он не позволял улыбке сойти с лица, не давал уголкам губ опуститься, будто Суворова забавляло то, насколько по-разному они выглядели за углом кинотеатра «Октябрь».

— Нет, — фыркнула Нагимова через препятствие где-то у основания горла. — Просто не люблю дурацкие шутки.

— Так ты думаешь, зачем девушек зовут в кино? — Создавалось впечатление, что Вове нравилось перебирать чушь, которая заставляла Ингу напрягаться всем телом. — Чтобы целоваться! На пятом ряду, конечно, не удо...

— Если ты не прекратишь, я сейчас же уйду домой! — Резко распрямившись, девушка топнула ногой для убедительности, пустив в сторону Суворова несколько капель из лужи.

— Понял, — он поднял руки в воздух, как если бы сдавался под напором голоса девушки, едва достающей ему до носа. Впрочем, ей не составило труда садануть по тому самому носу, так что Вова принял верное решение — не нарываться лишний раз на неприятности.

Отряхнув юбку от невидимой пыли, смягчив взгляд, который если не пробирал изморозью кости, то однозначно тонко намекал о настроении девушки, Инга сделала шаг вперёд. Сказать по правде, она не злилась на Вову за его шутки про поцелуи, скорее испугалась, не успев вовремя схватить вожжи эмоций. Ни один парень раньше не позволял себе отпускать сальные фразочки в её адрес, а те, что изрекал Суворов, явно относились к подобным. В принципе, сравнивать Нагимовой было не с чем.

Сейчас, перебирая ногами по тёмному, близкому к чёрному асфальту, принявшему на себя удар многочасового дождя днём, Инга впервые шла в кинотеатр с молодым человеком. Она даже не считала это свиданием — Вова определённо ограничился простым предложением сходить в кино, ни о какой романтической составляющей речи не шло. Раньше девушке доводилось смотреть фильмы в большом зале с погасшим светом, но то не считается. Экскурсия с классом совсем из другой оперы, хотя бы по той причине, что Вова, в отличие от Габиды Ильнуровны, не принуждал идти строем.

Если быть до конца откровенными, Нагимова напрочь забыла про эту вылазку в «Октябрь». Сначала у неё раскалывалась голова, однако выпить «Парацетамол» девушка смогла только дома, ведь всеобъемлющая помощь медсестры в кабинете школы закончилась предложенной таблеткой активированного угля. Поразительно: по мнению женщины в белом халате абсолютно все недуги, начиная от головной боли и заканчивая расстройством пищеварения, лечились окрашивающей рот в чёрный цвет пилюлей.

Так вот, справляясь с раскалывающейся черепной коробкой, Инга стояла у доски и выслушивала минут десять, не меньше, возмущения классной. Там было всё: и про порочащее честь школы поведение, и про неопрятный вид, бросающий тень на имя такого важного папы, и про регулярные записки с просьбой уйти домой. Каждый из трёх пунктов вызывал тихий хохот некоторых одноклассников, наверное, довольных, что в этот раз досталось не им. Кстати, все три пункта были натуральным враньём.

Когда Нагимова сидела в своей комнате за письменным столом, сложив ноги по-турецки, и листала учебник истории до нужной страницы пятого параграфа, в дверь квартиры позвонили. Она никого не ждала, однозначно не назначала встречу, а потому и открывать не пошла — мало ли кого принесло. Может быть, маме за сутки наскучил цвет лака на ногтях. Смутно знакомый мужской голос из коридора, донёсшийся сразу после звука открывшейся двери, заставил Ингу выпрямить спину, отложить учебник в сторону и сделать то, за что мама бы убила, честное слово! Девушка подслушивала, щурясь. Видимо, чтобы лучше разбирать отдельные слова.

Вова поднялся в пять минут седьмого, не дождавшись Ингу у подъезда. Откуда узнал квартиру, он признаваться отказывался, правда, девушка напрягла свои дедуктивные способности, и молниеносно догадка прыгнула ей в мозг каучуковым мячиком. Кирилл Владимирович, учитывая его близость к семье Нагимовых, однозначно знал, где именно жил давнишний приятель. Судя по довольной улыбке молчаливого Суворова, стоило девушке озвучить своё измышление, она попала в точку. К слову, думала Инга об этом в тот момент, когда спешно натягивала на себя скатывающиеся капроновые колготки, которые надевала вчера, и втискивалась в тёплое, по погоде вязаное платье.

— А что за кино? — спросила Инга, подойдя с Вовой к кинотеатру, куда постепенно стекались парочки зрителей. Наверное, что-то про любовь будут крутить.

— «Курьер», — он вытащил из кармана два билета, отдалённо напоминающих талоны в автобус, и зажал их в пальцах. — Смотрела?

— Не-а, — хихикнув, девушка подумала, что так крупно ещё никогда не ошибалась. Вряд ли фильм про любовь назвали настолько глупо.

Ей хотелось расспросить его о чём-нибудь. Нагимова даже не знала, о чём конкретно, ведь про Суворова ей было известно только четыре вещи: он сын главного инженера, у него имелся младший брат, вместо мамы — мачеха, ну и занимался боксом. Всё. Не шибко густо, учитывая, что со слов родителей, отец семейства Суворовых был вхож в дом аж десять лет. С другой стороны, папа Инги старался всегда оставлять работу за дверьми квартиры, а потому крайне скудное количество информации про детей одного из отцовских знакомых едва ли могло удивить Ингу.

Но всё же она ощущала внутреннюю потребность задавать Вове вопросы, выспрашивать, пускай ерунду, пусть глупость — неважно. Этот зуд щекотал горло, буквально вытягивал к нёбному язычку тонкие шёлковые нити разговора, правда, Инге никак не удавалось сплести из них нечто внятное. Вопрос о настроении Суворова явился к этой секунде единственным личным. Согласитесь, так себе откровения. А ещё она очень переживала, что он решит отрикошетить в неё саму чем-то, на чём девушка споткнётся. Нагимова ведь прекрасно помнила, как изменилось его лицо после слов про посещение комсомольских собраний.

Инга боялась брякнуть какую-нибудь ересь, вроде рассказа об очередном предложении соседа по парте проводить до дома после уроков или задушевном разговоре с отцом по пути из ресторана. Хотелось спросить, как поживал его нос, не болел ли, однако девушка не слыла мастером сильных ударов, а Вова вряд ли напоминал хилого паренька. Приподнимая подбородок и вставая на цыпочки, Нагимова бескультурно заглядывала за плечо нагнувшемуся к окошку контролёра Суворову. Чёрт знает зачем она это делала. Просто вдруг захотелось увидеть его профиль с необычного угла обзора.

— Прошу, — он как-то странно протянул свободную от билетов руку.

— Чего? — нахмурившись в сотый раз за недолгую прогулку до кинотеатра, Инга всеми силами пыталась понять, к чему была эта странная галантность. Может, решил... Нет. Ничего не лезло в голову.

— Ваше пальто, сударыня, — буквально на секунду Вова закатил глаза, цокнув языком. С этого и надо было начинать, а не устраивать дурацкую пантомиму.

— А, это! — Торопливые движения пальцев по ворсу, успевшему намокнуть под тяжестью влаги в воздухе, выглядели со стороны нервозно. Словно девушка торопилась отбросить горящий прямо на теле лоскут ткани, который совсем не заметила раньше. — Прошу, сударь! Вы из каких будете?

— Мы из графьёв, — стараясь не выдавать ничем рвущийся наружу хохот, Суворов вздёрнул подбородок почти до потолка. — Я, знаете ли, живу в собственном замке, свободно говорю по-французски, имею изрядное образование.

— Да что вы говорите? — Инга приложила к груди руки, сразу раскланявшись в реверансе.

— Будет вам, — сдерживаясь из последних сил, Вова стаскивал с плеч свою телогрейку. — Мы хоть и аристократы, но стараемся идти в ногу со временем, так что все светские почести упразднили.

Теперь, держась за живот от смеха, девушка наконец-то поняла, что такое необычное сверкало в глазах Суворова тогда, в коридоре ресторана. До этого момента она как-то не находила момента всё проанализировать, обдумать хорошенько, разобрать его поведение на атомы, зато сейчас моментально сложила все переменные в единую конструкцию, тотчас получив верный ответ — озорство. Вова не был выхолощенным правильным мальчиком, таким, как Никита, отчаянно строившим из себя представителя слоновой кости. В венах этого парня, повернувшегося от стойки гардероба с двумя номерками, текла красная, насыщенная, близкая к бордовой кровь. У Никиты же она отливала голубоватым свечением сквозь практически прозрачную кожу. Суворов был живым, а сосед по парте напоминал замершую навечно статую. Вот и вся разница.

— Доброго вечера, мадам, — картинно шагнув вперёд, Вова передал в руки стоящей у входа в зал женщины два билета на сеанс «Курьера», который начинался с минуты на минуту.

— Пятый ряд, седьмое и шестое места, — её израненное глубокими морщинами лицо скривилось так, будто парень изрёк нечто омерзительное.

— Вы невероятно доброжелательны! — бросил он напоследок, прежде чем указать Инге на двери третьего зала. Самого большого из всех трёх, аж на сто человек.

Судя по приподнятому настроению, парень расслабился, поняв, что имел дело не с сухим сводом правил в человеческом обличии, а с обычной девчонкой. Почти обычной, если не брать в расчёт родителей. Инга и сама любила паясничать, кривляться, однако позволяла себе такую блажь крайне редко, боясь ненароком опозорить отца. Никто бы не простил, сказани Нагимова нечто подобное нужным людям, ведь те обязательно сделали бы вывод вовсе не о девушке. Удивительное дело, вся её жизнь — анкета папы. По тому, каким образом Инга улыбалась, составляли мнение о погоде в семье, по её манерам определяли уровень моральных ценностей отца, по лексикону — об умственных способностях, вот только не её, а всё того же Ильяса Каримовича.

Иногда Нагимова чувствовала, как что-то глубоко запрятанное, вытравленное начинало закипать, выливаясь в подростковый бунт. Не так давно, может, года два назад она закатила истерику из-за купленного в школу портфеля. Другие бы душу продали ради него, но она заплакала, швырнула в стену, быстро убежав к себе в комнату. Тот всплеск случился после длительного процесса брожения внутри самой Инги, на регулярной основе бегающей от машины до школы, чтобы никто не заметил привилегированный статус. Представьте, каково ей было бы, приди она на урок не с обычным портфелем, купленным в магазине перед первым сентября, а привезённым из заграницы. Позорище!

— Какие места? — шёпотом спросила девушка, обернувшись к Суворову, отстающему на шаг.

— Седьмое и шестое, — он сверился ещё раз с билетами, кивнув самому себе.

— Ты на какое сядешь? — логичный вопрос соскользнул с языка Инги без предварительного осмысления. Уж слишком часто девушка старалась соответствовать чужим ожиданиям и желаниям.

— На соседнее с тобой, — пожав плечами, усмехнулся Вова.

— И всё-таки, — её приподнятая бровь старалась вытянуть из парня подсказку, каким образом поступить, вот только он явно не собирался облегчать девушке жизнь.

— Сама решай, где тебе больше понравится, — склонив голову, Суворов наблюдал за мельтешащим по его лицу взглядом Нагимовой. Она отчаянно рыскала в поисках верного поступка, находя только подаренную возможность принять полностью самостоятельное решение. Даже в таком плёвом вопросе это ощущалось развязанными в запястьях руками.

Вне всяких сомнений, Инга впервые столкнулась с ощущением сброшенных эфемерных оков, на постоянной основе оставляющих на девичьей коже красноватые рельефные вмятины. Сев на шестое место, отчего-то решив занять именно чётное, девушка буквально почувствовала раздражение чуть выше кистей. Зал был заполнен практически до отказа, по крайней мере, на их ряду и ниже Нагимова заприметила всего пару свободных мест.

Про этот фильм судачили последние недели, называя его «голосом поколения», но никогда не уточняли, кто конкретно выбрал для себя вещать через кинематограф. Наверное, как раз те, кого принесло в половину седьмого вечера в кинотеатр — молодёжь. К своему стыду, Инга знала о новой ленте исключительно по рассказам пары одноклассников, успевших заглянуть на сеанс раньше, да и то слушала только в пол-уха.

— А про что фильм-то? — нагнувшись к Суворову, тихонько поинтересовалась Нагимова.

— Увидишь, — он довольно улыбнулся и кивнул в сторону экрана, на котором показалась заставка с рабочим и колхозницей.

Дыхание Инги, до этого ровное, совершенно без колебаний, выдало странный кульбит: на мгновение остановилось, лёгкие перестали впускать в себя кислород, а тот, что уже успел проникнуть, заблокировали внутри, будто организм решил запастись на чёрный день. Осознание самого факта похода с Вовой в кино мигом прорезало длинную полосу мурашек по позвоночнику девушки. Она взаправду пошла с парнем вдвоём, без надзора, без лишних глаз, так сказать, если не считать десятки людей вокруг. Это было похоже на свидание по всем параметрам, кроме одного очень важного: Нагимову никто не приглашал конкретно на свидание. Не звучало такой формулировки и всё тут!

Монотонная интонация, с которой общался главный герой, убаюкивала странной жутью. Парень на экране по имени Иван разговаривал меланхолично, совсем не напоминая Инге «голос поколения», во всяком случае, её. Нет же. Они были громкими в школьных кабинетах с побелёнными потолками, шумными на хоккейных коробках во дворах, порой чересчур гундящими на дачных застольях. Большинство из их поколения невидимой рукой забирались себе в глотки, пытаясь выкрутить регулятор громкости на максимум, лишь бы не походить на родителей, которые вечно пытались добавлять в еле слышный тон придыхание перед фразой, смягчая звуки. Впрочем, ровная, без колебаний интонация Ивана тоже слышалась оглушительной. Эдакий спокойный вопль посреди поля.

В его матери, кстати, Инга совсем не рассмотрела собирательный образ тех родителей, к каким успела привыкнуть за свою недолгую жизнь. У женщины, изображённой Чуриковой в киноленте, был надрыв, явно виделся слом, в то время как окружающие Нагимову дамы всегда оставались в приподнятом настроении, не позволяли шрамам отражать солнце уродливой белизной. С другой стороны, мама Инги не сталкивалась с теми трудностями, что выпали на судьбу экранной героини, а посему сравнение можно смело считать некорректным.

Зато в ком девушка однозначно увидела себя и своих родителей — семья Кати. Она не знала, плакать ей горючими слезами или смеяться, когда смотрела на Семёна Петровича и ненароком сравнивала его со своим отцом, находя столько общности, что в пору вешаться. Ведь её отец точь-в-точь так же допытывался на дачах до молодёжи, мол, какие у них цели в жизни, чем они планировали заниматься. Искренне интересовался, на какие плечи ляжет славное бремя могучей страны. И к огромной горечи Нагимовой, они с той же иронией посмеивались между собой, прекрасно понимая, насколько им плевать на светлое будущее государства. Да, пожалуй, там, где казалось, будто все и всё навсегда, молодых людей волновали исключительно эгоистичные желания хорошей жизни для самих себя.

— Он что, — нагнувшись к Вове, зашептала Инга, — духи выпил?

— Ага, — парень хохотнул себе под нос.

— Отравиться же можно, — брови девушки немного сдвинулись, стоило ей представить это ужасное послевкусие на кончике языка. Аж в горле засаднило.

С каждой секундой Нагимова всё больше убеждалась: никакое это не свидание. Ну вот что обычно делают юноши, приглашая барышню в кинотеатр? Даже крайне малых познаний Инги хватило на предположение. Скорее всего, стараются коснуться руки, особенно наглые — коленки, однако девушка специально натягивала подушечками пальцев колючее вязаное платье и ни чьих, кроме своих ладоней, не ощущала. Наверное, кто-то пытается приобнять, совсем нахалы — поцеловать, а этот не делал ничего. Сидел, понимаете ли, фильм смотрел. Вы не подумайте, Нагимова на то и рассчитывала, просто обидно. До какой степени она ему не приглянулась, если даже случайной встречи двух рук не произошло?

На последних десяти минутах фильма, окончательно отчаявшись дождаться хоть каких-то действий от парня по правую сторону от себя, Инга сконцентрировалась на фильме. Ровно в ту секунду, когда она вдумчиво рассматривала происходящее на экране, случилось нечто странное. Холодная волна, подобравшаяся от пяток, окатила девушку с головой, забралась в глаза и хлынула из них, обратившись слезами. Катя, натурально взревевшая, захлестнувшаяся в личном бунте, нещадно била клавиши пианино перед собравшимися гостями родителей. Как ни удивительно, Нагимова прекрасно её понимала.

Она сама на дачных сборищах порой ловила это чувство безысходности запертой в клетке говорящей птицы. Порой родители просили дочь прочитать стихотворение на французском, иногда демонстрировали привезённые из заграницы шмотки, предлагая Нагимовой покрутиться, словно она была манекеном в витрине. Того и глядишь, кто-нибудь решил бы прикупить себе платье, а Ингу заставили бы раздеться до белья. В эти минуты она тоже хотела крикнуть, огрызнуться, выпустить наружу все разом шипы, лишь бы отпугнуть дорогих друзей семьи. Только ей смелости никогда не хватало, в отличие от Кати.

Под впечатлением от яркой сцены, тихонько шмыгая носом и вытирая льющиеся по щекам слёзы, Нагимову почти вырвало во время происходящего дальше. Та Катя, неожиданно ставшая для сидящей на шестом месте Инги светом маяка, обещанием, будто вырваться из западни — реально, вернулась обратно в беспросветный мрак правильной жизни, оставив Ивана одного. И вот здесь девушке впервые за фильм действительно стало жаль этого парня: он отказался от своей старой жизни ради неё, ради чего-то нового, тогда как она его в это новое не впустила. Должно быть, он остался в тёмном коридоре, где запреты все двери, без ключей. Под таким углом золотая клетка выглядела натурально чистым небом.

Инга сидела ещё минуту, не меньше, когда зал озарился слишком ярким после темени светом, пытаясь разрезать сетчатку девушки, однако куда ему тягаться с откровениями, блуждающими по юному организму, которому швырнули правду прямо в лицо без предупреждения? Бездумно следя за именами актёров, Нагимова силилась осознать, что произошло за эти недолгие полтора часа. Неужто она действительно жила так же, как Катя, совершенно не понимая всей подлянки, уготовленной жизнью? Неужели голос конкретно её поколения звучал с той же истерикой, какой вопила главная героиня кинофильма, тарабаня по роялю? Инга отказывалась признаваться самой себе в очевидном: свобода её жизненных выборов стоила ровно одну поездку в неделю на ведомственную дачу, несколько пар капроновых колготок, забугорный парфюм да лифчик. Кассир, выбивая сумму, видимо, крупно просчитался, а сама Нагимова не перепроверила ценники.

— Пошли? — донеслось откуда-то сбоку.

— А? — Инга вздрогнула, резко повернувшись к стоящему Вове, и приподняла плечи, сбрасывая оторопь, присевшую поверх узорчатого рисунка пряжи. — Д-да, пойдём.

Неправдоподобно мягкие, словно набитые ватой из медпункта, ноги еле удерживали вес девушки, изображающей подобие ходьбы. Её мысли отставали на несколько шагов, слишком долго простояли у гардероба, не успели занять очередь за Суворовым и потому были вынуждены плестись где-то в конце. Выйдя на улицу, Инга застегнула верхнюю пуговицу пальто, которую предпочитала обычно оставлять открытой. Злополучный дождь всё не успокаивался, вернувшись теперь после передышки с новыми силами. Правда, пока что он лишь дразнился, орошая землю мелкой моросью, похожей на тысячи иголок, падающих к ногам горожан.

— Как тебе фильм? — спросил Вова, галантно протянув руку Инге на лестнице.

— Забавный, — она хохотнула для вида, изображая ровно ту лёгкость, с какой задал свой вопрос парень.

— У тебя вот какие жизненные принципы? — Пальцы Суворова практически соскользнули с девичьей руки, остановившись за секунду до. Это выглядело так, будто подушечка большого зацепилась за костяшку.

— Чего? — Нагимова округлила глаза, переспрашивая, если честно, вовсе не о принципах. Скорее пытаясь понять, отчего парень не позволил ей идти дальше самостоятельно, напротив, сильнее сжал свою пятерню на её. Поход в кино теперь однозначно мог тянуть на свидание, но опять же — чёткой, артикулированной формулировки произнесено не было. Значит, не считово.

— Ну, мы бы хотели понимать, в какие руки перейдёт воздвигнутое нами здание! — Совершенно не стесняясь или делая вид, Вова сократил расстояние, идя так близко, что плечо девушки касалось его предплечья. Через одежду, разумеется, иначе за гуляния в голом виде по улицам города они оба рисковали загреметь в милицию.

— Счастья хочется, — с придыханием ответила Инга и улыбнулась, запрокинув голову так, чтобы парень точно увидел. — А у тебя мечта есть?

— Имеется, — он подмигнул, заворачивая за угол.

— Какая? — Вопрос вырвался сам по себе, не показался Нагимовой слишком личным. В конце концов, она имела право знать, о чём грезил человек, проводящий подушечками пальцев по ребру её ладони.

— Так я тебе и рассказал! — рассмеялся Суворов честно и искренне, абсолютно свободно, словно не ездил на те дачи по принуждению. — Целоваться будем?

Благо, Инга отлично запомнила схожий момент в фильме, иначе имела шансы задохнуться от возмущения на месте, а после погибнуть бесславной смертью в плохо освещённом Казанском дворе. Она лишь покачала головой, хихикнув, как если бы парень рядом рассказал смешной, однако крайне заезженный анекдот.

— Не-а, я девушка приличная, — пряча подбородок в ворот пальто, негромко произнесла Нагимова.

— Вообще-то, я тоже! — Суворов сделал вид, что набрал полные лёгкие решимости отстаивать свою честь до последнего вздоха.

— Тоже приличная девушка? — не сдержав смех, Нагимова приложила свободную ладонь ко рту. — Не ожидала.

— Я умею удивлять! — Она не разобрала, с какой интонацией он это сказал, но злоба точно не ударила по барабанным перепонкам.

Дорога до дома, слишком короткая для прогулки с юношей и чересчур долгая для девяти часов вечера, когда выходить во двор приравнивалось к угрозе жизни, ощущалась Ингой другой реальностью. С Вовой не нужно было трепаться языками, чего всегда натурально требовал Никита, провожавший одноклассницу до подъезда минимум раз в неделю. Суворов просто шёл рядом, иногда проходился подушечкой большого пальца по костяшкам девушки, однако самое главное — он молчал. Болтовня бы только испортила момент, в котором два юных человека позволяли себе бросать друг на друга многозначительные взгляды, улыбаться, не произнося ни звука, отводить глаза в сторону, стесняясь слишком долгого зрительного контакта. Впрочем, Инга не знала, делал ли это Вова, она могла ручаться исключительно за себя.

— Пришли, — кивнула на дверь своего подъезда девушка.

— Не зря вытащил тебя из дома? — Суворов остановился точно напротив неё. Причудливая удача, будто прожектором, подсвечивала парочку жёлтым светом фонарного столба, беря их в окружение.

— Не зря, — глядя на носы своих сапог, Нагимова робко приподняла уголки губ. — Ты зови ещё, если фильмы будут хорошие.

— А если не в кино позову, пойдёшь? — Она резко вскинула голову и столкнулась с озорством в карих радужках, что стали почти смоляными. По крайней мере, ей так казалось.

— Пойду, — честно, задержав дыхание, прошептала Инга. — У меня завтра пять уро...

— Запомнил, — перебил Вова.

— Ну, пока? — На самом деле, девушка сама не поняла, на кой чёрт добавила вопросительную интонацию. В её голове эта фраза звучала громогласно, зато в реальности вышла уж очень детской и неопытной.

— Пока, — Суворов немного наклонил голову, отчего его взгляд сделался в сотни раз более озорным, нежели раньше.

Скорее всего, сборная солянка разных чувств, резко обрушившихся на Нагимову за последние часы, сделала то, на что при других вводных она бы не решилась. Скорее всего, суть её поступка сидела в том самом бунте, который подбил Катю выступить против родителей. Скорее всего, молодая кровь, бурлящая в венах, рано или поздно обязательно толкает человека в пропасть, даря уверенность, будто внизу — перьевая перина. Так или иначе, Инга приподнялась на цыпочки, сделала шаг, а после оставила невесомый, едва ощутимый поцелуй на гладко выбритой щеке парня. Настолько лёгкий, словно среднее между действительностью и миражом.

Нагимова намеренно не смотрела на Суворова, когда отступила на полшага, развернулась, забежала в подъезд. Только оказавшись внутри дома, она вдруг поняла, что не дышала слишком долго. Натурально чувствуя, как алая краска заливала щёки и шею, девушка приложила руку к груди, откуда норовило выпрыгнуть сердце, бьющееся со скоростью, подобной скорости звука. Мысли в голове совершали удивительные трюки: они одновременно носились, как угорелые, и вместе с тем создавали полое пространство, через которое Инга не могла поймать ни одну.

Отдышавшись, на что ушло не меньше пяти минут, девушка взяла себя в руки. Выражаясь буквально, к слову. Она поднималась по ступеням, обнимая плечи, проводя ладонями по мокрому ворсу пальто, любезно принявшему моросящий на улице дождь. Быть может, растянувшиеся в улыбке губы ощущались до жути сухими на контрасте, стоило Нагимовой дойти до лестничного пролёта между вторым и третьим этажом. Она выглянула в небольшое оконце, показавшее ей картинку, достойную самых безумных снов: Суворов стоял на том же месте, смотрел в то же окно, откуда показалась девушка, и улыбался. Его приподнятые уголки смотрелись адекватной платой за любую свободу. Хотя, пожалуй, улыбка Вовы выглядела ровно той самой свободой.

***

Разложенные по столу вырезки из газет занимали добрую часть поверхности, ущемляя тарелку с бутербродами, на которых уже начало таять сливочное масло. Сказать откровенно, Ингу куда больше интересовала еда, нежели то, на что пытался обратить её внимание отец. Категорически равнодушным взглядом девушка чертила линии, соединяя невидимой нитью разные здания, запечатлённые фотографами.

— Да ты посмотри, — папа ближе придвинул вырезку, лежащую по центру странного набора для папье-маше.

— Так я видела, — подавив зевок, Нагимова деловито придвинулась ближе и демонстративно прошлась взглядом по шпилю высотки. — Это которая на набережной?

— Нет же! — Прежде чем поджать в недовольстве губы, Ильяс Каримович шумно выдохнул. — Я тебя прошу, ты можешь просто выбрать, куда хочешь поехать?

— Не знаю, — Инга еле успела схватить ложь на кончике языка, запихнуть её обратно в глотку и выдать в достаточной степени приемлемый ответ. Потому что тот, который ей хотелось дать, отец знать не хотел. Вряд ли «никуда» его бы обрадовал.

— Со всего Союза туда мечтают поступить, а она не знает! — откинувшись на спинку стула, папа налил себе виски в рюмку, хотя обычно предпочитал не оскорблять добытый в командировке напиток, залпом выпил, а после задумчиво склонил вбок голову, рассматривая дочь. — Ты вообще чего хочешь?

— Когда? — И вот теперь ей было сложно не повториться, ибо предыдущий ответ идеально ложился в канву разговора.

Чего девушка хотела? Вопрос стоило разбивать на несколько пунктов, те — на подпункты, однако никакой гарантии внятного, членораздельного ответа структурированная форма дать не могла. В глобальном смысле, Нагимова желала хорошо жить. С собственной маникюршей, со знакомым товароведом в универсаме неподалёку, с личной портной и парикмахершей. От квартиры бы Инга тоже не отказалась, коль требования от идеальной будущей жизни не ограничены. Ещё она бы с радостью отхватила себе мужа с должностью, но только чтобы по любви, без всяких принуждений. Обязательно с карими глазами да улыбкой, от которой всё внутри делало кульбит, обвязывая сердце внутренними органами. Ах да, конечно, по протоколу она обязательно собиралась существовать в стране точно победившего социализма.

Что до местечковых желаний, то тут дело обстояло куда проще: Нагимова мечтала о чае с двумя ложками сахара, маминых пирожках с капустой и полном отсутствии домашнего задания хотя бы по алгебре на ближайшую неделю. Всё. Ни в одни грёзы не попадал шпиль высотки МГУ, уходящий в небо, над которым даже облака расступались в благоговении, судя по чёрно-белой вырезке из газеты.

— Ну от жизни, — наливая янтарного цвета напиток в рюмку, отец сам не понимал, до чего близок оказался к образу папы Кати из просмотренного дочерью «Курьера» всего лишь час назад.

— Просто жить хочу, — Инга на секунду задумалась, прежде чем выдать банальный ответ типичного подростка без особенных амбиций.

— Мечта у тебя какая? — не унимался папа, успевший осушить рюмку. — Я в твоём возрасте мечтал стать лётчиком.

— И стал, — пробормотала девушка.

— Вот именно! — Видимо, её слова смогли пробудить в отце нежность, иначе почему бы его лицо стало таким счастливым? — Нет, я понимаю, вы сейчас, молодёжь, мыслите по-другому, у вас там в головах свиданки, гулянки, но надо же и о будущем подумать.

— Я думаю, — эту ложь Нагимова не успела запихнуть к небному язычку.

Ведь она ни разу всерьёз не размышляла, кем хотела стать, когда школьный аттестат ляжет на полку шведской стенки. Планы Инги поразительным образом перескакивали ту часть, где ей нужно выбрать институт, отучиться, получить высшее образование. Будущие цели девушки, главной из которых, бесспорно, можно было считать дальнейшую жизнь в капиталистической стране, лавировали, избегая обязательные препятствия на пути к конечной точке.

— И чего надумала? — подхватив со стола пачку «Радопии», папа закурил.

— Не знаю, — Нагимова пожала плечами, аккуратно взяла центральную фотографию импровизированного коллажа и принялась рассматривать, специально насупившись. — А если я захочу остаться в Казани?

— Вот те на! — Спичечный коробок чудом не выпал из пальцев отца. — Сама же говорила, что здесь делать нечего!

— Говорила, — продолжая разглядывать высотку, Инга всеми силами сдерживала порыв вышвырнуть вырезку в сторону. За неё всё решили давно. Сейчас была простая, примитивная попытка изобразить, будто желание учиться в МГУ — желание самой девушки.

— Я уже договорился с Константином Валерьевичем, — головка спички с неприятным звуком проехалась о борт коробка, резко вспыхнула и подпалила зажатую в губах отца сигарету, — на вступительных тебя терроризировать не будут. Спокойно всё сдашь, если что, помогут даже.

— Спасибо, — девушке пришлось дважды моргнуть, а после незаметно пройтись ладонью по щеке, спешно вытирая скатившуюся слезу. — У меня уроков много на завтра.

— Тогда делай в темпе, спать уж пора! — Благо, отец не заметил боли, которая распласталась перед ним аккурат меж газетных вырезок по поверхности кухонного стола. Той адской мукой было осознание Нагимовой: от её мнения ни черта не зависело.

Осторожно поднявшись, Инга положила чёрно-белую фотографию обратно. По краям тонкая бумага пошла волнами, впитав в себя пот девушки с подушечек пальцев. Раньше, когда разговоры про будущее поступление в институт только появлялись, несмело проклёвывались сквозь обычные разговоры за ужином, для Нагимовой они не ощущались дамокловым мечом над головой. Теперь же, видимо, пришло время в полной мере прочувствовать, каково смотреть на хлещущую из горла кровь, не имея шанса ничего исправить.

Шарканье обутых в шубенки ног разносилось по всей квартире. Из гостиной слышался звук работающего телевизора, мама каждый вечер смотрела «Взгляд», с кухни доносились выдохи отца, выпускающего облака сигаретного дыма. Инга старательно концентрировалась на своих ощущениях, пыталась разобраться в причинах внутреннего протеста против поступления в Москву. Хотела ли девушка вырваться из Казани, больше напоминающей большую деревню? Разумеется. Наверное. Она не знала.

Ещё пару недель назад Нагимова, не задумываясь ни на секунду, согласилась бы свалить хоть завтра. Этот город постепенно оборачивался вокруг её шеи удавкой, давил на горло и не позволял кислороду проникать внутрь. Честно говоря, Ингу бесило многое, начиная от известной личности отца и заканчивая дурацкими провожаниями Никиты до подъезда. Учителя школы обязательно при любом проступке девушки указывали ей на то, кем являлся отец, прозрачно намекая, что яблоко от яблони отлетело непозволительно далеко. Люди, стоящие до и после в списке школьного журнала, любили посудачить о том, откуда у Нагимовой новая пара обуви, точно импортная. По необъяснимой причине делали они это с осуждением. Никита... Боже, он таскался хвостом, отказываясь считывать очевидные сигналы Инги. Он не интересовал девушку совершенно.

И да, она была бы счастлива свалить отсюда куда подальше, где никто не станет ассоциировать её фамилию с родителем, однако всё резко переменилось часом раньше у подъезда, когда Нагимова приподнялась на носочки, чтобы оставить поцелуй первому парню, позвавшему её в кино. Мысли девушки водили хороводы вокруг смотрящего в окно Суворова с этой его поразительно искренней улыбкой. Могла ли Инга уехать из Казани? Само собой. Хотела ли она самолично лишить себя возможности разглядывать приподнятые уголки губ Вовы? Ни за что.

***

Подперев щёку кулаком, девушка уныло вела взглядом по строчкам учебника, не запоминая совершенно ничего. Дождь за окном успел дважды притихнуть, а после политься вновь. Сейчас как раз наступила третья волна затишья, обещая после себя бурю. Последний абзац вслух дочитывал Никита, вкладывая столько выражения, сколько получалось, учитывая конец учебного дня. Если откровенно, Нагимовой было так скучно, что в пору стащить с себя блузку, обвязать вокруг шеи да повеситься прямо у массивной зелёной доски.

Пасмурная погода вытягивала гул из школьных коридоров во время перемены, высасывала силы и энтузиазм из учащихся. Она словно становилась фильтром, через который чересчур яркие эмоции не могли пробиться, оставаясь за пределами здания. Лишь шелест перевернувшихся страниц учебников разбавлял общее настроение смиренной глади. Наверное, самым главным показателем поникших под давлением затянутого тучами неба смело считались записки девчонок. В такую погоду бумажки не ходили по рукам.

— ... всё время! — заключил Никита и громко выдохнул.

— Отлично, — преподаватель литературы быстро сверилась с часами, встав из-за стола. — Две минуты осталось. Записываем домашнее задание.

Эта фраза ласкала уши всех без исключения, но вместо оживлённого возбуждения последних рывков до конца дня по кабинету расползался ленивый шорох открывающихся дневников. Инга даже кулак от щеки не оторвала, до того ей было безразлично.

— Ты домой? — склонившись к однокласснице, прошептал Никита.

— Ага, — девушка не бросила на него взгляд. Он спрашивал одно и то же постоянно, как по расписанию.

— Тебя проводить? — Шёпот, с которым говорил парень, надоел за те полтора года, что регулярно сопровождались этим вопросом. Ответ, к слову, не имел никакого значения, ибо Никита в любом случае тащился следом.

— Как хочешь, — безынициативно пожала плечами Нагимова.

Порой, заглядывая себе за плечо на одноклассниц, хихикающих над чем-то, Инга им завидовала, пусть никогда бы себе в этом и не призналась. Единственная её подруга — Радмила, переехала с родителями в Челны ещё после окончания седьмого класса. Сначала, конечно, девушки поддерживали общение, старались обязательно созваниваться, пару раз даже отправляли друг другу написанные от руки письма, аккуратно приклеивая марки в отделении почты неподалёку от дома. Но расстояние смогло сделать то, что делало всякий раз, перехватывая инициативу: оно разрубило узы, казавшиеся прочнейшими в мире. У парней вот всё куда проще! Они кучковались по принадлежности к конкретной улице, становясь братьями по крови в прямом и переносном смысле.

С тех пор Нагимова просто не могла ни с кем выстроить прочную связь. Девочки из класса уже успели сбиться в группы, куда получить пропуск возможно лишь в случае невероятной удачи, с другими Инга вовсе не имела шанса познакомиться — едва ли реально кого-то встретить по пути из своей комнаты до кухни. Только если с маникюрщицей мамы. Лучшей подружкой Нагимовой стала книжка Солженицына, которую девушка, по настоянию папы, прятала за батареей на всякий случай. Мало ли, кто решит заглянуть в гости.

— Можете идти, — перекрикивая трель школьного звонка, громко произнесла учитель.

— А ты вчера вечером в кино не ходила? — Вопрос Никиты на мгновение застопорил Ингу, сковал мышцы опорно-двигательного аппарата, отчего девушка натурально замерла на стуле.

— Ходила, — тягуче сказала она и сглотнула образовавшуюся под языком слюну.

— Одна? — Забавно, как он смотрел в портфель, куда складывал свои учебники, а не в глаза Нагимовой. Ведь куда проще изображать обычное любопытство, пряча пытливый взгляд на дно сумки.

— Нет, — Нагимова, наконец-то, смогла встать на ноги, а после резко забросила все вещи со своей части парты в портфель. Ей хотелось убраться подальше от любопытных ушей-локаторов стоящих рядом одноклассниц, допытывающегося Никиты, вопросов, не имеющих право быть озвученными.

— А с кем? — не замечая появившейся нервозности в движениях Инги, продолжил парень.

— Неважно, — рявкнула она, сама того не ожидая. Как правило, её интонация не выдавала подобных этому клякс эмоций.

Над ней иногда подшучивали, правда, в полголоса, всегда оставляя простор для отговорок, мол, речь вовсе шла не про Нагимову, однако она всё прекрасно понимала. Девчонки, сидящие с Ингой за соседними партами, класса с восьмого повадились ходить на танцы в ДК, в кино. Некоторые, по крайней мере, так говорили, даже с мальчиками ездили кататься на машинах. Ну, те, кому удалось отхватить кавалера постарше. Зато Нагимову ни разу не видели с молодыми людьми, что, наверное, и стало благодатной почвой для насмешек. Никита не в счёт — его за ухажёра невозможно было считать даже с натяжкой. Так, прихвостень.

— Какой фильм смотрела? — парень нагнал Ингу на выходе из кабинета.

— «Курьер», — односложно ответила она. Рвения делиться подробностями сюжета отчего-то в девушке не возникало.

— О, я смотрел позавчера! — Оживившись, Никита перехватил портфель в руке поудобнее. — Отец этот, ну, Кати, мужик крутой!

— Чем же? — Нагимова ухмыльнулась и перепрыгнула через ступень лестницы, ведущей к первому этажу.

— Как он этого Ивана уделал, а? — неподдельное восхищение лилось из парня, почти капало слюной с его нижней губы.

— Ага, — пробормотала Инга.

Спорить, доказывать, что благоговение над отцом Кати — не больше, чем признак слабоумия, у девушки не было ни малейшего желания. У Никиты, к огромной печали, имелась отвратительная черта характера, которую парень, скорее всего, за собой не замечал, — он вечно шёл на попятную, стоило крохотной искре спора появиться в диалоге. Сама Нагимова частенько вступала с одноклассником, особенно по первости, когда их только-только посадили за одну парту, в некие подобия словесных баталий. Впрочем, едва ли схваткой можно считать мгновенную капитуляцию парня.

Он походил на пластилин. Но не тот, что достали из упаковки, не успели толком размять в ладонях, прогревая жаром тела. Решетов являлся исключительно податливой массой, принимая ровно то положение, какое требовалось от него в конкретную секунду. В ситуациях, где их с Ингой мнения расходились, Никита вдруг менял точку зрения, начинал противоречить самому себе секундой раньше, не переставая, кивал головой и со всем соглашался. Порой, просто ради забавы, девушка принимала ту сторону одноклассника, от которой он открещивался с невиданным упорством. Словно по мановению волшебной палочки, взгляды Решетова переворачивались на сто восемьдесят градусов тотчас.

— Может, мы сегод... — окончание его фразы Инга не услышала, прилетев в снующих под ногами малышей из начальной школы.

— Ай! — Она нахмурилась, потирая левое предплечье, и обернулась к Никите, отстающему на шаг.

— Ноги бы повырывать им, чтоб не носились! — сопровождая грозным взглядом малышню, парень выглядел, как круглый дурак.

— Это ж дети, — глаза Нагимовой сами по себе закатились. — Чего ты говорил?

— Не хочешь со мной сегодня в кино сходить? — Вмиг гнев парня сменился на милость, почти что на блеяние. Это выглядело, честно говоря, жалко. Те малыши не смогли бы ему ничего ответить на гаркающий тон голоса, зато Инга, услышь нечто подобное в свой адрес, запросто напомнила бы, с кем одноклассник разговаривал. Всё-таки некоторые прелести статус дочери влиятельного человека имел.

— Нет, — девушка почти засмеялась, отвечая. — Я вчера уже ходила, меня не отпустят сегодня.

— А завтра? — Плетясь следом в школьную раздевалку, Решетов походил на собаку-поводыря. С тем лишь уточнением, что после недавнего медосмотра у Нагимовой в карточке стояла уверенная единица по зрению, а потому никакой надобности в псе не существовало.

— А завтра мы с родителями едем на дачу, — на ходу соврала обычно кристально честная Инга.

Вообще, отбрасывая в сторону лукавство, девушка отказывалась идти в кино или куда бы то ни было ещё по двум причинам, обе из которых она считала достаточно вескими. Во-первых, сам Решетов. Обижать его Нагимовой не хотелось никогда, парень ведь не делал ничего плохо. Ну, да, надоедал своим вечным желанием проводить до дома, иногда до раздражения, однако разве это плохо? Мама Инги давно ей сказала: молодые люди, вроде Никиты, всегда появляются на горизонте девушек. Главное — не давать ложных надежд, а совместный поход на просмотр кинофильма определённо таковой являлся.

Во-вторых, Нагимова не собиралась шататься каждый день с разными парнями, как вертихвостка. Прошедшей ночью ей приснился тот, на кого она смотрела из окна, выискивала карие радужки в жёлтом свете фонарного столба, и эта причина не идти в кино с Никитой ощущалась для девушки куда более веской. Могла ли она притвориться, будто дыхание не перехватывало от воспоминаний о его шутливом уроке бокса? Наверное, будь Нагимова поумнее да похитрее, смогла бы, но в реальном раскладе — нет.

— И когда вы с дачи вернётесь? — Решетов старался говорить мягко, не давить. Жаль, что любой его вопрос чувствовался прессом.

— В воскресенье вечером, — засовывая руку в рукав пальто, беззлобно произнесла Инга. Она обрывала возможность пригласить её до новой учебной недели. Так часто за столь короткое время девушка врала впервые. Само собой, ни на какую дачу они с родителями не собирались.

— Ну, ладно, — вздохнул Никита, — тогда в другой раз.

— Ага, — Инге пришлось приподнять уголки губ в попытке сделать выражение лица не похожим на кирпич.

Выходя из раздевалки, она скорее чувствовала, нежели слышала дыхание одноклассника прямо за спиной. По неведомой причине он постоянно плёлся следом, будто всегда не поспевал за девушкой, которая шла медленно. И, возможно, он подумал, что она решила его дождаться, сократить между ними расстояние, когда замерла в дверном проёме школы... Неизвестно, на самом деле, о чём успел нафантазировать себе Решетов. Да это и неважно.

— Привет! — махнув рукой над головой, крикнул Вова, стоящий чуть дальше у тротуара примерно в десяти шагах от лестницы, ведущей к дверям, где ступни Нагимовой вросли в здание, созданного из гранита науки.

— Меня встречают, — обернувшись с широкой улыбкой, обнажающей верхний ряд зубов, сказала Инга Никите, — не надо провожать. Пока!

Она старалась не бежать. Честно. Стоило ногам отмереть, позволить девушке двигаться, как она изо всех сил принуждала себя идти размеренно, однако тело двигалось само по себе, отказывалось внимать здравому рассудку, который натурально вопил: не беги! А она всё равно побежала. Размахивая портфелем, перепрыгивая через последнюю ступеньку на лестнице, перелетая лужи, хотя капли всё равно летели в разные стороны, Нагимова неслась к парню, ждущему её после уроков.

— Зачёт по физкультуре сдала! — засмеялся Суворов и кивнул в сторону школьных дверей. — Провожатый?

— Не, это так, — она отмахнулась, не спуская глаз с парня. Теперь-то девчонки из класса обзавидуются! Если бы Вова ещё на машине приехал, то вообще атас!

— А чего этот так пялится? — Глаза Решетова прожигали девушке лопатки. Запах горящей шерсти и плоти бил в нос, потрескивание костей звучало набатом в ушах Нагимовой, но она не разрешила себе посмотреть на парня, который, должно быть, со скрипящими от злости зубами вперил взгляд ей в спину.

— Понятия не имею, — демонстративно пожав одним плечом, Инга двинулась по знакомой дороге к дому. — С пар сбежал?

— Не сбежал, а отпросился по уважительной причине, — Вова поймал удивление девушки за секунду до того, как приподнялись её брови. — Сказал, что живот болит.

— Мама говорит, что врать про здоровье нельзя, — практически нравоучительным тоном начала она.

— Если бы я сказал, что хочу встретить девчонку с уроков, меня бы не отпустили, — резонно заметил Суворов.

Вышагивая по залитым дождевой водой тротуарам, Нагимова бесперебойно трепалась, изредка позволяя парню вставить пару слов просто ради того, чтобы её голос не становился похожим на тот, который доносился из радиоприёмника — надоедающим. Спустя час она едва ли вспомнила бы, о чём говорила. Темы начинались от свирепости классной и заканчивались отдыхом с родителями в Югославии, где Инга впервые попробовала крендельки с шоколадом. Постоянным оставалась одна важнейшая деталь её болтовни: с лица девушки не сходила широченная, довольная улыбка.

— А ты влюблялась когда-нибудь? — Суворов выхватил у жизни возможность задать вопрос, пока Нагимова набирала в лёгкие воздух.

— Нет, — замявшись, тихо отозвалась она. — А ты?

— Ну, как сказать, — заметно нервничая, неизвестно отчего, Вова провёл рукой по шее сзади, заворачивая за угол к комиссионке неподалёку от дома девушки. — Недавно вот с девчонкой познакомился. Я тебе скажу, ты не смейся, ладно?

— Ага. — Тот воздух, что успел протиснуться в горло Инги, застрял в области трахеи и теперь отказывался спускаться ниже. Возможно, по этой причине три буквы вышли с хрипотцой.

— Запал, как пятиклассник, — Суворов усмехнулся, кивнув куда-то за плечо девушки. — Вон она, кстати.

Обернувшись, Нагимова ещё с минуту не могла понять, что конкретно он имел ввиду. Перед её глазами не шла шикарная девица с длинными ногами, в кожаной юбке до середины бедра и с вызывающим макияжем. Примерно такую Инга представляла себе рядом с парнем постарше. Вместо той красотки, которую рисовало воображение, девушка смотрелась в витрину комиссионки на отражение в стекле, показывающее лишь их двоих.

— Красивая, да? — прошептал Суворов, склонившись к уху, а после оставил короткий поцелуй на её виске.

— Это я, — Нагимова не понимала, плакать ей или смеяться. Часто моргая, она старалась собрать мысли воедино, пропихнуть понимание происходящего в мозг, отказывающийся работать. Вся мыслительная деятельность сосредоточилась на отпечатке губ парня.

— Это ты, — с ухмылкой подтвердил он и кивнул для верности.

Вова пошёл дальше с той же лёгкостью, что и до этого. В свою очередь, Инга с трудом переставляла ноги, продолжая пялиться в следующее за ней собственное отражение. На лице девушки, той, которая смотрела прямо в глаза Нагимовой, удивление сменялось глуповатой улыбочкой маленькой, влюбляющейся в парня дурочки. Плохо вымытое стекло с громадным количеством разводов пыталось погасить искры в глазах девушки, замыливало, однако у него ничего не выходило.

— Я тоже, — наконец, нагнав Суворова, произнесла Нагимова. — Я тоже, ну, как это сказать...

— Запала? — подсказал он и получил утвердительный кивок головы в качествах ответа. Хотя это слово совершенно не подходило под описание чувств девушки.

Вот что означает «запасть»? Парни, возможно, лучше объяснят этимологию данного выражения, смогут красочно описать свои чувства, но когда дело касается девушки, данный набор букв абсолютно не подходит. Мало какая представительница женского пола «западает». Нежные создания вроде Нагимовой влюбляются, испытывая все клишированные чувства, которые только можно себе вообразить: бабочки в животе, потерю аппетита, постоянно крутящиеся мысли вокруг того самого, сны, опять же. И Инга попадала под каждое выше перечисленное ощущение от того, что в ней созревало.

— Папа хочет отправить меня учиться в МГУ, — выдала девушка на одном дыхании. Сейчас, узнав о симпатии Вовы, она решила раскрыть главную карту своей колоды.

— А ты что? — Он постарался сделать голос мягким. Не вышло, к сожалению.

— Не хочу, — честность Нагимовой дёрнула голосовые связки, и её голос задрожал. — Я знаю, папа хочет как лучше, мы с ним давно это обсуждали, просто я не думала... — она не успела договорить, когда заметила машину отца, заворачивающую во двор. Поговорка про чёрта, который всегда появляется, стоит его упомянуть, неожиданно притворилась в реальность.

Их глаза встретились за пару секунд до того, как характерный визг тормозящих на мокром асфальте шин пронёсся по улице вместе со слабым порывом ветра. Инге оставалось только надеяться, что папа не научился читать по губам, иначе её недовольство необходимостью учиться в МГУ запросто могло доставить девушке сегодняшним вечером немало хлопот.

— Лёгок на помине, — рвано кивнув головой в сторону выбирающегося из автомобиля отца, с какой-то сумасшедшей улыбочкой прошептала Нагимова.

— А я смотрю, знакомые лица! — он почти кричал, подходя к паре, которая намеренно остановилась в нескольких метрах от подъезда. — Здравствуй, Володь! — протянув раскрытую ладонь юноше, папа не без интереса оглядывал дочь.

— Здравствуйте, — очень по-мужски, совсем не стушевавшись, Вова пожал руку так, будто их не поймали с поличным. — Вот, решил доставить в целости и сохранности, а то ещё украдут по дороге до дома.

— Было бы что красть, — себе под нос пробурчала Инга, лишая остальных возможности услышать её остроумную ремарку.

— Пошлите к нам, молодёжь! — Господи, знал бы он, до какой степени сильно девушке хотелось сейчас провалиться сквозь землю, возможно, сбавил бы обороты стариковского диалекта в речи, но папа понятия не имел, а потому добавил. — В ногах правды нет!

— Да неудобно как-то, — Суворов вздёрнул плечом, ища взглядом поддержку в глазах Нагимовой, которая только тяжело вздохнула. Обычно её отец добивался, чего хотел, независимо от цели: будь то высокая должность или компания для распития чая.

— Неудобно знаешь что? — рассмеялся папа. — Ну это ладно, при девушках так выражаться нельзя.

— Пап, Вове, наверное, домой на... — Разумеется, жалкая попытка протеста прервалась на полуслове.

— Ничего не знаю! — он махнул рукой, шагая к подъезду. — Вот чая выпьем, тогда и пойдёт домой.

По своей наивности Нагимова полагала, что нормальные отцы, вот те самые, без странной склонности звать малознакомых людей в дом, прекрасно осознавали, в какой момент лучше уйти в тень. Судя по всему, Инге попался экземпляр с редким заболеванием мозга — патологической гостеприимностью. Почему нельзя было оставить парочку вдвоём, позволить им вдоволь намолчаться, прежде чем без слов разрешить друг другу один крохотный поцелуй? Почему нужно было всё испортить своим идиотским чаем? Небось, с пряниками! Шоколадными!

— Не поверишь, — говорил папа, поднимаясь первым по лестнице. Какое счастье, что Инга шла замыкающей, иначе рисковала запнуться от того, до чего громко разносился голос родителя эхом по всему подъезду, — только час назад с Кириллом по телефону общались. Говорит, Марат ваш хулиганит, в группировщики заделался.

— Преувеличивает, Ильяс Каримович, — Вова хохотнул, покачав головой.

— Я тоже ему так сказал! — Ой, нечто неведомое подсказывало девушке, что сейчас она своими ушами услышала ложь. — Говорю, хорошие у тебя парни, не наговаривай. А даже если и балуются, так кто из нас по молодости не хулиганил? Мы сами тоже делов воротили будь здоров!

— Ты ж примерным лётчиком был, — вставила замечание Нагимова, пока папа разбирался с замком квартиры.

— Ну то днём, — он обернулся к парочке и подмигнул сразу обоим, словно сейчас перед ними стоял не умудрённый опытом мужчина, а тот самый мальчишка, приехавший в Оренбург с мечтой за плечами. — Я, если хочешь знать, даже в самоволку пару раз убегал.

— И не поймали? — Просто поразительно, как Вове удавалось говорить на равных с тем, перед кем люди предпочитали стелиться.

— Обижаешь! — Папа рассмеялся, широко распахнув дверь и пропустив Суворова первым. — Оля, встречай гостей!

Мысленно отсчитывая про себя до десяти, Инга старалась лишний раз не поднимать глаз на Вову, который, должно быть, планировал просто прогуляться, проводить её до дома, может быть, поцеловаться. Про последнее девушка отчаянно травила навязчивую мысль, раздражающую мозг. Вместо этого ему пришлось подниматься аж на третий этаж, чтобы гонять чаи. Ну не глупость ли?

Однако, несмотря на то, что Нагимова показательно вела себя кротко, она зацепилась за интересную деталь: лицо Суворова не вытянулось в удивлении от убранства квартиры. Мамина маникюрша Света, впервые попав сюда, едва не сломала себе челюсть, с такой силой приоткрывала рот, когда её взгляд устремился к массивной люстре с сотнями хрустальных капель. Зато Вова даже не обратил никакого внимания на главную мамину гордость квартиры. Видать, сам жил примерно похоже.

— Ой, Володя, здравствуй! — Приложив руки к груди, мама натурально просияла. — Ильяс, надо хоть было предупредить, у нас же совсем ничего нет к столу.

— Я сам случайно голубков встретил, — с ухмылкой сказал папа и прошёл на кухню. Он что, хотел за минимальное время употребить максимальное количество слов из лексикона свахи? Нет, Инга, конечно, понимала, что однажды родители решат вогнать её в краску, но о таком предупреждают заранее.

— Пап, перестань! — сквозь зубы прошипела девушка.

— Володь, ты проходи, — отец по-хозяйски раскинулся на своём стуле у стены, привалившись к спинке. — Как в институте дела, кстати? Всё спросить забывал.

— Учусь потихоньку, спасибо, — в пример Нагимовой, Суворова будто бы забавляла напыщенная гостеприимность отца девушки.

— Может, ты хоть повлияешь? — Инга спиной, наливая в металлический чайник воду, ощущала, о ком шла речь. — Уговариваю её битый месяц в Москву поступать, а она упёрлась! Говорит, в Казани остаться хочет.

— Ильяс, ну Володя тоже у нас учится, — протянула мама и вытащила из серванта вазу. С пряниками. Шоколадными. Разумеется.

И зачем только девушка посмотрела на неё? На маму, не на вазу. Раньше ей не доводилось замечать во взгляде родительницы ничего подобного, она никогда не видела этой хитрости, какая сейчас буквально сочилась из голубых радужек. Так мамы смотрят на повзрослевших дочерей, отмечая быстротечность времени. Словно вспоминая за одно мгновение роды, выписку, первые шаги, слова, большой букет гладиолусов по случаю первой школьной линейки. Мамы смотрят на пролетевшие годы, превратившие забавную девчушку в девушку, которая привела в дом молодого человека.

— Хороший парень, — беззвучно произнесла одними губами мама и одобрительно кивнула.

— Нет, если так подумать, — папа продолжал, наращивая обороты в голосе, — у нас здесь тоже есть где учиться.

— Я сам думал поступать в Москву, — подхватил Вова, — а потом так посидел, поразмышлял. Тут отец, Диляра, Марат. К семье поближе решил остаться, вдруг помощь какая нужна будет.

— Молодец, Володь! — Инга не верила своим ушам. Это ж надо: вчера с таким рвением доказывал ей, что необходимо сваливать из Казани в столицу, зато стоило появиться в доме постороннему парню — и всё. Отменяем предыдущие уговоры, теперь хорошо получать образование ближе к дому. — Семья — это главное в жизни. Вот у меня родители пятьдесят лет душа в душу, вместе с первого класса учились, всё прошли рука об руку: и войну, и потом тоже никогда не ссорились. Представляешь?

— Вот это да, — с напускным энтузиазмом Суворов покачал головой. Нагимова чуть не плюнула ему в чашку от смеха, когда ставила на стол рядом с рукой парня.

— Мы с Оленькой уж двадцать пятый год пошёл как вместе, — папа выливал историю семьи на Вову, совершенно не обращая внимания на двух суетящихся рядом женщин.

— Ну хватит, — ласково коснувшись рукой предплечья мужа, тихо сказала мама.

— А принеси альбом наш, Оль! — бойко попросил отец, оживившись.

Боже, только этого не хватало. Инга присела на стул, рассчитывая, что тот перенесёт её, аки машина времени, на полчаса назад, когда Вова пришёл к воротам школы. Знай девушка, чем обернётся их прогулка до дома, обязательно бы выпросила у него прогуляться лишний круг по району, уговорила бы сходить на повторный сеанс «Курьера» или, напротив, заставила ускорить шаг, чтобы не пересечься с папой.

И в тот момент, когда Нагимова решилась поднять стыдливый взгляд к гостю, выяснилось, что он тоже на неё смотрел. С той улыбкой, которая освещала её сон прошлой ночью, без тени лукавства. Смущение, стропами стягивающее грудную клетку девушки, попятилось. Ему не тягаться с искренностью карих глаз.

— Ты чего, чай не будешь? — спросил Вова, кивнув на две стоящие на столе чашки.

— Не-а, — она вдруг почувствовала, как что-то защекотало горло. Взмахами крыльев барабанило по трахее, оставляло крошечные царапины точно на слизистой. Бабочки, снующие в животе, забрались высоко и заполнили собой всё пространство, буквально трепеща от голоса парня.

Если его вопрос, запала ли Нагимова, ещё оставался актуальным, то она была готова ответить.