Седьмая глава
Раздражение сидело во всём теле сразу, рассредоточилось по костям и мышцам, захватило кровеносную систему, разнося недовольство Инги в рывках пульса. Там, где прилегала дублёнка, особенно сильно ощущалась злость, потому что девушка успела забыть, каково таскаться в противной замше. Говорят, к хорошему быстро привыкаешь, а Нагимова определённо прикипела к своей норковой шубе, которую пришлось отнести маминой портнихе в надежде спасти грязный мех.
Она заметила его практически сразу, увидела боковым зрением на секунду позже, чем почувствовала физическое присутствие Вовы. Вот что странно: позавчера на дискотеке Инга не замечала, до чего паршиво выглядел парень, а теперь видела это невероятно отчётливо. Порез на щеке успел затянуться, переносицу украшал плотно прилегающий пластырь, сколотый передний зуб запросто прятался под губами, но девушка всё равно цеплялась взглядом за очевидные увечья. Они выглядели как причина, почему Суворову следовало начать жить заново без всех этих группировок и деления города на сектора. Ни один клочок земли не стоил испорченной внешности.
Нервно одёргивая слишком узкие рукава, Нагимова завернула за угол, точно зная, что там редко встречались прохожие. Её возвращение домой напоминало времена, когда Решетов ещё не успел достаточно напугаться, продолжал следовать за девушкой тенью. Только теперь по пятам Инги плёлся совершенно другой человек, то и дело озираясь по сторонам.
— Ты так и будешь идти? — гаркнула Нагимова, не сбавляя темп.
— За почтой заверни налево, — Суворов громко шептал, словно не хотел привлекать к ним внимания искрящихся сугробов.
Сюжет идиотского детектива — вот про что была эта прогулка. Снимай их камеры, смонтируй потом фильм и покажи его в видеосалоне, зрители потребовали бы выложенные за билеты деньги обратно, ибо никакого смысла в шифровках Инга не находила. Зачем он прятался за углом института? Почему ничего не объяснял? С какой целью плёлся следом? Мотивация одного из двух главных персонажей картины оставалась для девушки загадкой, а потому выглядела сюжетной дырой всей киноленты.
— Здесь? — слегка замедляя шаг, громко спросила Нагимова.
— Да, — только он ответил, как девушка вмиг замерла и резко обернулась.
То расстояние, вполне заметное глазу, которое настоящим разломом тектонических плит ощущалось во время их первого разговора после возвращения Суворова из Афганистана, вернулось. Появилось настолько естественно, будто бы всегда ошивалось поблизости, просто искало подходящий момент для возвращения. Вот он и настал, судя по всему.
— Мне нужно уехать, — Вова опять принялся прятать взгляд от Инги. Чёрт, она успела запамятовать, как выглядела его опущенная голова.
— Куда? — Честно говоря, она не хотела этого знать. Девушку куда больше интересовали другие вопросы, однако прежде чем начать задавать свои, она решила уступить очередь Суворову.
— В Абхазию, — поразительно, с какой лёгкость он это произнёс. Даже неправдоподобно. Его слова скорее походили на шутку, чем на реальность.
— Зачем? — протянула Нагимова, успев напрочь потерять нить разговора.
— Так надо, — Суворов ответил коротко, без уточнений, и добавил, помолчав секунд пять. — Поехали со мной?
— Что? — болезненный смешок разорвал диафрагму Инги на две равные части.
Она не верила своим ушам, может, поэтому так часто замотала головой. Его предложение звучало форменным бредом законченного эгоиста, который придумывал для себя забавные испытания, подспудно вписывая других людей действующими лицами. Хорошо хоть, решил уточнить у девушки, согласна ли она на подобную авантюру.
— Поехали со мной в Абхазию, — повторил Вова, сцепив зубы. Желваки на его лице часто-часто двигались, делали скулы острыми, как заточенная бритва.
— Нет, — она продолжала смеяться и отгонять от себя его фразу. — У меня здесь родители, учёба. Да у меня здесь вся жизнь!
— Мы начнём там заново. — О, Суворов явно рассчитывал на нечто подобное, раз ему не потребовалось и секунды на обдумывание плана.
— Что начнём заново? Родителей мне новых найдёшь? — Тот хохот, который ещё мгновением раньше вполне мог сойти за искренний смех, перерос в диковатый оскал на лице Нагимовой. — А если завтра тебе ещё что-нибудь в голову взбредёт? Что мне делать?
— Мне надо свалить из города, — он продолжал говорить монотонно, и на его фоне Инга напоминала законченную истеричку.
— Я не глухая! — закричала девушка. — Хватит повторять одно и тоже: мне надо, мне надо! А мне не надо, ясно?
— Иш, у меня проблемы, — Суворов создавал впечатление пришедшего с повинной преступника. Разве что о содеянном он говорил до того витиевато, что ни один дознаватель не разобрался бы в показаниях.
— Так давай мой отец поможет! — Сколько козырей из рукавов она должна была вытащить, чтобы парень перестал выкручивать ей руки, принуждая поехать вместе к чёрту на рога?
— Нет, — отмахнулся Вова.
Это звучало настолько смешно, что становилось больно в солнечном сплетении. Будто бы парень намеренно, прекрасно осознавая все последствия, предлагал Инге шаги, на которые она ни за что бы не пошла. Бросить учёбу, оставить родителей ради чего? Их будущего? Пару лет назад Нагимова, не задумываясь, бросилась бы вслед за Суворовым со скалы, однако оторванные страницы календаря дарили ей умение думать наперёд, не забывая анализировать прошлое.
Проводя ладонью по замше дублёнки, буквально заливаясь в сумасшедшем хохоте, Инга вспоминала все разы, когда отказывалась от себя в его пользу, пускай практически никогда Вова впрямую не требовал жертв. Могла ли она поступить в МГУ? Да. Определённо. Но где-то на подкорке девушка отлично понимала, ради кого осталась в Казани. Был ли у неё шанс завести отношения с другим парнем? Конечно! Взять хотя бы Решетова — да он бы свихнулся, подари Нагимова ему поцелуй и клятву в вечной любви. Вот только все эти два года она честно приходила на коробку по средам, доказывая: в её сердце лишь одно место, причём уже зарезервированное.
— Я бы с тобой поехал, — прерывая затянувшееся молчание, произнёс Вова.
— Врёшь, — её хлёсткая интонация походила на пощёчину. — Ты понятия не имеешь, потому что я никогда не заставляла тебя отказываться от всего в мою пользу.
— Думай, как хочешь, — он пожал плечами, вытащил из внутреннего кармана телогрейки билет и всучил девушке в руки без всяких объяснений. — Поезд сегодня в восемь.
— Ты ненормальный! — завопила Нагимова. Хотелось в придачу зарыдать, однако организм будто бы устал вечно страдать, а потому сейчас заблокировал работу слёзных желёз. — Всё можно исправить, попросить моего папу помочь! Если у тебя какие-то проблемы с видеоса...
— Я убил человека, — Суворов произнёс всего три слова. Тихо, почти шёпотом. И этот грёбаный шёпот напомнил девушке гонг.
Развернувшись, Вова просто ушёл, не бросив на прощание взгляд, не даря ей надежду на то, что сейчас прозвучала глупая шутка или жалкая попытка заставить её согласиться на настоящее безумие. Нет, он уходил, как человек, который выложил всё до последней карты из своей колоды, оставшись к концу партии с голыми руками. Клокочущий в гортани девушки смех робко царапал горло, но даже он понимал, до чего абсурдно было бы сейчас захохотать. Нагимова сжимала пальцами билет на поезд до Адлера и пялилась в спину того, кто не мог убить. Не имел никакого права.
Ведь это же Вова. Её Вова. С улыбкой, гарантирующей то светлое будущее, о котором люди украдкой мечтали в обеденный перерыв на заводе. С горящими озорством глазами, умеющими расположить к себе любого. С чувством юмора, вызывающим колики внизу живота. Тот Вова, галантно принимающий её пальто у гардероба «Октября» определённо не совершал преступлений. Или Инге хотелось верить в его прекрасный облик? Теперь она окончательно потерялась между правдой и вымыслом влюблённой девушки. Не хотелось Нагимовой признавать, будто два года назад её угораздило запасть на убийцу.
***
Инга подняла глаза на часы, что висели возле входной двери зала ресторана. Прокрутив в подушечках большого и указательного жемчужную серьгу, она на секунду прикрыла глаза, выдавливая из-под век застывшую там уже навсегда картинку. Его удаляющаяся спина оставила отпечаток, сравнимый с выжженным клеймом, которое драть только вместе с кожей. До отправления поезда оставалось чуть больше трёх часов. Если точнее — три часа и пятнадцать минут. Сказать по правде, Нагимова не собиралась запоминать конкретное время отбытия, само вышло. За те два часа, что она гипнотизировала билет, сложно было его не выучить наизусть.
— Положи себе салатик, — нагнувшись, тихо произнесла мама.
— Не хочу, — Инга уныло осмотрела тарелки сидящих рядом гостей. Кроме неё все наслаждались пиршеством праздничного стола, тогда как девушке кусок в горло лезть отказывался.
— У тебя что-то случилось? — осторожно приглаживая идеально уложенные волосы дочери, Ольга Владимировна сохраняла дежурную улыбку.
— Всё в порядке, — монотонно ответила девушка. Не рассказывать же правду, в самом деле.
Она попала во временную петлю, не иначе, ибо весь этот вечер проходил точно так же, как дни рождения Ильяса Каримовича с разницей только в имени, которое произносили тостующие. Примитивные пожелания долгой жизни да крепкого здоровья, убогие улыбочки, источающие душок лицемерия. Ей на физическом уровне становилось дурно от всей этой мерзости. Возможно, потому, что Инга начала ненавидеть всё и вся ещё до начала праздника.
— Я позволю себе сказать пару слов, — отец девушки поднялся из-за стола, деловито одёрнув пиджак.
— Это я всегда за, — бодро хохотнул Кирилл Владимирович, словно не знал, какие именно поздравления сейчас услышит. Вряд ли там будет экспромт.
— Мы с Кириллом знакомы двенадцать лет, — Илья Каримович говорил громко, поставлено, порядком научившись публичным выступлениям за годы в Верховном совете, и торжественно направлялся к имениннику. — Всякое бывало: и спорили, и мирились, и потом опять спорили.
— Было, было, — заметил Суворов, но его слова съел искусственный смех других гостей.
— Я тебе хочу пожелать, дорогой, чтобы ты всегда помнил: какие бы разногла...
Он не успел договорить, осёкся на самом интересном месте, повернув голову к распахнувшейся в зал двери. Взгляды всех до единого приглашённых, в том числе и Инги, устремились на последнего гостя, который впопыхах сборов напрочь забыл, наверное, о празднике, устроенном в честь дня рождения его собственного отца. Девушка тоже смотрела туда. Через силу вбирала вид Вовы, обещая себе запомнить его другим. Не в растянутом свитере и с гитарным футляром наперевес.
— О, а вот и наследник! — Ильяс Каримович чудом не хлопнул в ладоши. Хотел сохранить рюмку водки, видимо.
Господи, он выглядел, как паинька, приличный парень из хорошей семьи, что не имело никакого сходства с настоящим Суворовым. Уж теперь так точно, после его фразы за углом почтового отделения, где Нагимову знали в лицо все сотрудники. На постоянных посетителей у них был глаз намётан.
— Простите все, я чуть задержался, — он быстрым шагом проходил мимо пялящихся на его фигуру гостей.
— Уступаю, — отойдя в сторону, Ильяс Каримович светился, аки начищенный до блеска самовар. Ну, надо думать, сам Володя пожаловал, как же тут не растаять?
Инга не расслышала, какие поздравления произнёс Вова, обнимая отца. Да, в принципе, это и неважно — одно его присутствие заставляло людей трепетать от приступа восторга. Ей казалось, все без исключения поддавались естественному очарованию парня, в то время, пока сама Нагимова мечтала зарядить ему хорошенько с левой. В точности по правилам того урока, с которого всё началось.
— Володь, давай и ты тогда пару слов про отца, — с инициативой воскликнул Ильяс Каримович. Кто его за язык тянул — неизвестно, однако явно у этого существа присутствовала пара рогов вместо нимба.
— Вместе с невестой! — Инге потребовалось около трёх веков, прежде чем она осознала, на кого конкретно указывала вытянутая ладонь Кирилла Владимировича.
Ноги отказывались принимать участие в фантасмагорическом спектакле. В кончиках пальцев девушка ощутила искры того самого подросткового бунта, который канул в лету слишком давно, чтобы появиться настолько молниеносно и так отчётливо. Нагимова заставляла себя выдавливать измученную улыбку, осторожно выходя из-за стола и направляясь ближе к Суворову. По его странному выражению лица она смогла прочитать лишь сожаление, однако чем то было вызвано, знал исключительно сам парень.
— В общем, пап, — Вова приобнял подошедшую к нему девушку за талию, по крайней мере, у всех создавалось такое впечатление. На самом же деле его ладонь не касалась платья Инги, парила в воздухе на расстоянии пары сантиметров. Только плечи молодых людей соприкасались ради картинки идеальной пары, — от нас с Ишей я хочу поздравить тебя с юбилеем, пожелать крепкого здоровья, успехов во всех делах и долгих лет жизни!
— Поздравляю, — пропищала Нагимова, совсем не узнав свой голос. Он напоминал последний вдох утопленницы своей безжизненной интонацией.
— Спасибо, мои дорогие! — Секунды не прошло, как Кирилл Владимирович заключил их обоих в объятия, насильно принуждая оказаться в критической близости.
— Считайте, почти родственники мы уже! — донеслось из-за спины именинника. Родители выжимали из происходящего максимум, судя по всему. Фасад должен быть прекрасным, и Инга с Вовой однозначно его обеспечили, а какая разруха творилась внутри здания — детали.
Ей было мерзко от самой себя. От этой насквозь фальшивой улыбки. От притворства, будто бы у них с Суворовым впереди десятки прожитых рука об руку лет без ссор или разногласий, целая стопка семейных альбомов, истории, про которые стыдно вспоминать при свете дня. Нагимова испытывала на себе слой отвращения от вранья, облепившего её с головы до самых пят. Сама того не замечая, она превратилась в очередную приписку личного дела папы. Там, где располагать подробная информация о семейном положении отпрыска. Сами посудите: хорошая девочка из замечательной семьи выбрала себе в спутники жизни точно такого же прекрасного юношу, это ли не повод для гордости?
Куда бы вписать литры пролитых слёз, впитавшихся в наволочку подушки? Какая графа смогла бы вместить рассказ про убийство человека? Инге хотелось вопить сейчас во весь голос, срывать глотку до хрипоты, показывая, чем в действительности являлись их отношения. Однако вместо этого она лишь вложила в ладонь Вовы свою и позволила проводить обратно до стула, украдкой ловя взгляд парня. Потому что ей требовалось заглянуть в карие радужки, только бы вновь заметить тот проблеск счастья, который завладел Ингой целиком два года назад.
И она увидела, когда присаживалась за стол. Поймала его взгляд на крошечный отрезок времени, задохнулась, потеряв ориентацию в пространстве, снова утонув на дне бескрайнего океана его глаз. Девушка задалась вопросом, крутящимся в её голове перед уходом Суворова в армию: как она без него? Теперь не существовало конкретных сроков разлуки, превращая ситуацию в патовую. Могла ли Нагимова жить с убийцей? Вряд ли. Имела она хотя бы малейший шанс выжить без него? Нет.
— К сожалению, — раскланялся Вова, подхватив футляр гитары, — мне нужно идти.
— Я тебя провожу, — Владимир Кириллович похлопал сына по спине так, словно не прощался навсегда.
Ей хотелось сейчас расплакаться, потому что так правильно, она должна была бы пролить слёзы, провожая любимого человека в другую жизнь, где для себя Инга места не видела, однако в её организме попросту не осталось жидкости для столь бездумной траты на страдания. Что изменит раскрасневшееся лицо девушки? Кому поможет пережить боль от осознания вечной разлуки? Нагимова не тешила себя надеждами, будто они смогут вновь сойтись через пару лет по проторенной дорожке.
Вдруг, опустив глаза в пустую тарелку, Инга впервые решила серьёзно взвесить все за и против, представить, настолько ли вескими были её причины остаться в Казани. Да, ей бы пришлось распрощаться с лучшей подругой, однако больше никаких близких людей девушка не рисковала потерять. Да, родители навряд ли бы погнались за ней следом. Вот только на каждую причину, почему ехать в Абхазию не стоило, сама же Нагимова находила противовес. В Абхазии определённо существовали телефоны, а набрать номера родных людей никто бы запретить не посмел.
Что она теряла, уехав вместе с Вовой в совершенно неизведанное будущее? Глобально — ничего. С учёбой в институте Инга сможет разобраться позже, когда более важные вопросы уйдут на второй план или вовсе перестанут её беспокоить, родителям она оставит записку с объяснениями, правда, без подробностей, ибо девушка сама про них не знала. Она сумеет начать всё заново. К тому же, Нагимовой всегда казалось, что лучше жалеть о совершённом, чем об упущенном шансе.
— Мам, я ненадолго, — склонившись к Ольге Владимировне, тихо произнесла Инга и получила короткий кивок головы.
К счастью, девушка не увидела реакцию мамы на быстрый поцелуй в щёку, такой несвойственный ей в череде обычных будней. Но сейчас Нагимовой требовалось оставить после себя нечто очень хорошее, последнее воспоминание, которое тоскливыми вечерами грело бы маме душу. Напоследок, встав из-за стола, Инга провела ладонью по плечу вернувшегося папы, не объясняясь. Ощущение его пиджака из плотной ткани с подплечниками вошло в поры девушки, оседая там до конца дней.
Она спокойно вышла из зала, сжимая в руках небольшую сумку, а после понеслась со всех ног к гардеробу, где за считанные секунды приятная женщина на склоне лет выдала чистую белую шубу. Маминой портнихе удалось невозможное — вывести абсолютно все пятна по нижнему краю, словно мех совсем недавно перекочевал из магазина в шкаф юной модницы. Уже выходя на улицу, надеясь успеть за Вовой, Инга, в прямом смысле слова, столкнулась с Кириллом Владимировичем.
— Вова уехал? — Она привстала на цыпочки, заглядывая имениннику за плечо.
— Да, — как-то очень по-отечески посмотрев на девушку, с отчётливым сожалением, Суворов отошёл в сторону, пропуская её на улицу, где ещё слышался визг буксующих на гололёде шин такси.
— Не говорите ничего родителям, ладно? — Нагимова знала, что он продолжал смотреть ей вслед, чувствовала впивающиеся зрачки лопатками, а потому прокричала, даже не оборачиваясь.
— Что же вы делаете-то? — Никаких сомнений у девушки не было: Кирилл Владимирович разочарованно покачал головой, прежде чем скрыться в здании ресторана, где началась история, которая сейчас выглядела парой любящих друг друга людей, сбегающих из города на ближайшем поезде до Адлера.
Поймать попутку до своего дома оказалось простецкой задачей. Не из-за того, что все стекались к универсаму или своими глазами мечтали увидеть колыбель чистой и светлой любви. Просто юная, явно торопящаяся девушка в дорогущей норковой шубе была согласна на любой, пускай самый конский ценник, за поездку. Красная цена этой поездке, если по счётчику, — два рубля. Ну, край — два пятьдесят. Зато с Нагимовой ушлый бомбила, промышляющий своей коммерцией без всяких на то разрешений, иначе бы честно всё считал, затребовал аж пять. Вытаскивая из сумки купюры, она еле осталась в сознании от подобной наглости.
Все действия девушки были хаотичными, напоминали скорее военную эвакуацию, когда враг уже поступал к городу, чем походили на сборы в будущее. Не без труда, заботливо приняв помощь табуретки, Инга вытащила с антресоли отцовский чемодан. Благо, папе настолько часто приходилось колесить по стране и за её пределами, что пыль толком не успела осесть. Девушка скидывала внутрь всё подряд. Зачем-то прихватила белый фартук от формы, две пары вязаных шерстяных носок, старую растянутую футболку, которую стоило бы вышвырнуть ещё эдак год назад. В чемодан полетел её ни разу не надетый лифчик, прибережённый на особенный случай, и наверх она водрузила стопку ненаписанных Вовой писем. Даже то первое, разорванное, положила.
Рука Инги дрожала, будто по ней проходились разряды электричества, а потому писать ровно давалось тяжело. На вырванном из тетради двойном листе девушка принялась шариковой ручкой выводить объяснения, которых однозначно заслуживали родители.
«Дорогие мама и папа,мне бы хотелось рассказать вам всё лично, но, если я начну говорить, либо вы меня не отпустите, либо я сама передумаю. Простите, что вам приходится читать эту записку, по-другому я не смогла. Не ищите меня, пожалуйста, очень вас прошу. Со мной всё будет в порядке, просто поверьте. Обязательно позвоню, как появится такая возможность. Надеюсь, вы сможете меня понять. Я люблю вас.Ваша дочь Инга»
Шумно выдохнув, девушка перечитала строчки, которые должна была произнести своим голосом за ужином на кухне. Впрочем, она никогда не должна была говорить ничего подобного. В идеальном мире Нагимова однажды приходила к родителям под руку с Вовой, широко улыбалась, а после торжественно объявляла о поданном заявлении в ЗАГС. Вот так была обязана сложиться их совместная жизнь, вместо наспех собранного чемодана и короткой записки, лишённой вкрадчивой интонации Инги.
Металлическая застёжка издала характерный звук. Девушка вытащила в коридор чемодан, прошлась взглядом по стенам квартиры, впитывая через склеру все детали, чтобы потом вспоминать, как забавно хрустальные капли люстры отражали просачивающийся свет фонарей с улицы. Положив письмо посередине кухонного стола, Нагимова вернулась в прихожую, брызнула на шею мамины любимые французские духи, залезла в сапоги, укуталась в шубу и плотнее посадила на голове шапку. Не дай Бог, продует ещё.
Везти путешественницу в сторону вокзала вызвался первый попавшийся ей на дороге водитель, но у этого представителя автолюбителей Казани имелся паразит — любовь к деньгам. Привычный тариф по городу вырос аж в два раза, когда Инга сказала, куда конкретно ей нужно ехать. С такими расценками она рисковала обнищать до отправления поезда, ведь тайных заначек с наличными у девушки отродясь не водилось, а тырить из секретера отца она посчитала крайне странным. Вдумайтесь только: мало того, что сбежала, так ещё и квартиру обнесла. Дочь года просто.
В здании вокзала царила суматоха. Ворчащие женщины заставляли мужей по сотне раз перепроверять пути отправления нужного поезда, хнычущие дети выпрашивали в дорогу журнал из киоска, юноши переминались с ноги на ногу, постоянно посматривая на двери туалета, где, наверное, перед дорогой прихорашивались их спутницы. Сверившись со своим билетом, Инга без труда нашла выход на нужную первую платформу. До отправления поезда в Адлер оставалось меньше десяти минут.
Она сразу увидела его, хотя, говоря откровенно, это было сложно, учитывая десятки снующих людей. Стоя у шестого вагона, Вова курил и рассматривал выступившие на раскидистом небе звезды. Девушка улыбнулась настолько ярко, насколько смогла, удобнее перехватила тяжёлый чемодан и со всех ног понеслась к нему. Удивительно, как умудрилась не навернуться по дороге.
— Я успе... — задыхаясь, Нагимова остановилась рядом с Суворовым, пытаясь прочитать его мысли по замершей позе. — Я успела!
— Маленькая моя! — Он щелком отправил окурок в сторону, тут же схватив девушку в свои объятия.
— Я так боялась, что опоздаю, — тараторя, Инга не могла поверить в реальность происходящего. Они что, правда вдвоём убегут ото всех?
— Маленькая моя, послушай меня, пожалуйста, — странный тон Вовы заставил девушку напрячься, стоило ему разомкнуть объятия и приподнять её лицо за подбородок. — Я очень тебя люблю, слышишь? Очень.
— Что ты... — он мотнул головой, без лишних слов прося позволить договорить до конца.
— Ты права, во всём права, понимаешь? — Большим пальцем парень гладил её по щеке, бешено мечась между глазами и губами Нагимовой. — Я там устроюсь, найду жильё, работу, а потом ты ко мне приедешь, хорошо?
— Прекрати, — Инга непроизвольно отступила на шаг. От той чуши, которую он нёс, будто всерьёз.
— Закончишь институт, нормально обо всём поговоришь с родителями, — продолжал Вова. Его рука застыла в том месте, где секундой назад девушка податливо ластилась ближе, наслаждалась встречей посреди перрона.
— Ты же шутишь, да? — Болезненный хохот вернулся с новой силой, подкопил пороха, чтобы сейчас зазвучать истерикой.
Должно быть, он решил так не вовремя и так глупо пошутить, взвинтить нервы Нагимовой до предела, проверить, сколько всего она готова вытерпеть. Наверное, подобным образом проходили отбор партизаны, а иначе как узнать способности психики в экстремальных условиях? Инга не хотела верить, не верила ни его взгляду, ни его сомкнутым в узкую линию губам. Она не верила больше ничему.
— Ты мне там сейчас не нужна, — жёстко произнёс Вова, меняя милость на гнев.
— Я всё бросила ради тебя! — Девушка взревела, словно сирена скорой в спящем городе поздней ночью. — Всё! Родителей, подругу, институт! А ты опять это делаешь!
— Ты мне не нужна! — не выдержав, Суворов тоже заорал. Сломлено, неправдоподобно, но заверещал на неё с такой злость, как если бы это она бросала его возле поезда.
— Ненавижу! — захлёбываясь ором, она по-детски прыгнула на одном месте и закашлялась. Возможно, уменьши Нагимова напор, сумела бы вовремя сориентироваться, однако об этом она подумала позже. В тот момент, когда смотрела на пальцы парня, выхватившего из её ладони билет и разорвавшего тот на десяток клочков. — Я тебя ненавижу, урод! Козёл!
Имей Инга другое воспитание, ошивайся она половину жизни с сомнительными компаниями по подворотням, непременно плюнула бы напоследок. И ей хотелось. Вообще, говоря начистоту, в данный момент девушка даже жалела, что родители успели за девятнадцать лет вложить в неё достаточное количество манер, ибо конкретно из-за них под языком не собиралась слюна, а в костяшках пальцев отсутствовал хотя бы намёк на зуд. Она бы с удовольствием залепила Суворову звонкую пощёчину. Просто чтобы располовинить чувство боли.
Осмотрев Вову с напускным разочарованием, Инга покачала головой, едва сдерживая слёзы. Вот теперь ей было действительно плохо. Подбородок трясся, клацанье зубов отстуками расходилось в виски, и это напоминало биение крошечного молотка точно по мозгу. Будто бы кто-то внутри головы решил раскрошить череп до основания. Пройдясь пустым, лишённым всякого блеска взглядом по лицу Суворова, девушка раз и навсегда решила не запоминать его таким. На самом деле, она в принципе решила стереть его из своей памяти, чтобы впоследствии не ощущать резь меж рёбер, когда картинка широкой улыбки появится перед глазами.
Обратно в здание вокзала Нагимова тоже шла быстро, разве что не бежала, как до этого. Куда ей спешить? Она смотрела себе под ноги, на край подпрыгивающей в такт шагам шубы, проходилась кончиком языка по пересохшим губам, слизывая соль.
— Простите, — нечаянно задев плечом какого-то парня, идущего навстречу, пробормотала Инга. Навряд ли он услышал её извинения.
Она запретила себе оборачиваться. Заставила, причём осознанно, надо заметить, войти обратно без киношных штампов, когда вынужденные расстаться влюблённые смотрят друг на друга, признаются глазами в чувствах, обещают обязательно всё наладить. Нечего здесь было налаживать. Сам того не понимая, как считала Инга, он вывернул её наизнанку, разорвал грудную клетку голыми руками, а после принялся жонглировать внутренними органами, подобно теннисным мячикам. Сердце однозначно выскользнуло и плюхнулось к разбросанным по перрону окуркам.
У поезда заверещали женщины. Сначала слабо, неуверенно, словно до конца ещё не решили, имело ли смысл напрягать связки, зато с каждой секундой их возгласы становились всё сильнее. Что удивительно, ведь девушка продолжала идти к выходу из здания, тогда как рёв с платформы становился только отчётливее. Наверное, поезд тронулся, пока дамочки искали нужный им вагон, и теперь умоляли кого-нибудь из других пассажиров дёрнуть стоп-кран. С чего бы им ещё орать?
Возвращаться домой Инга не собиралась. Ей требовалось проветриться, привести в порядок мысли, осознать, что путь, длинной в два с лишним года, закончился так резко, будто бы автор этой истории передумал ставить запятую и влепил жирную точку. Еле перебирая ногами, постоянно перехватывая чемодан, она добрела до остановки.
— Извините, — Инга вытерла тыльной стороной ладони щёку, собирая солёные капли, — а на каком автобусе до Крупской шестнадцать можно доехать?
— Ой, — старушка в пуховом платке засуетилась, пытаясь незаметно скользнуть взглядом по золотым кольцам на пальцах девушки, — на восьмом поезжай!
— Спасибо, — благодарственно кивнула Нагимова и сделала шаг в сторону. Выглядеть случайно заблудшей на остановку она не собиралась, а на фоне старушки вид Инги смотрелся чересчур помпезно. Будто конкретно её пенсия ушла на покупку норки.
Топчась на одном месте, Инга высматривала нужный ей автобус и внутренне проклинала сыплющиеся с неба снежинки, которые с каждой секундой всё сильнее закручивались, изображая подобие схода лавины посреди города. У вокзала транспорт должен ходить бесперебойно, разве нет? Если догадки девушки, всю сознательную жизнь передвигающейся на казённой «Волге», были верны, то за время ожидания мимо неё незаметно прошмыгнула целая вереница автобусов.
— Твой! — повернувшись к Нагимовой, громко произнесла женщина, тыча спрятанной в варежку ладонью на дорогу.
— Спасибо, — в очередной раз удобнее схватив чемодан, девушка быстро подошла к бордюру. Вдруг водитель не заметит, укатив дальше по маршруту.
Уставшие пассажиры уставились на Ингу, словно та представляла из себя диковинного зверя, а не обычную девчонку. Их взгляды проходились по сапогам с налипшими комьями чуть подтаявшего снега, скользили к кольцам на пальцах, шубе и венчались шапкой. К финалу осмотра абсолютно все принялись недобро коситься на Нагимову. Того гляди, вытолкают взашей, приняв за валютчицу. Откуда ж ей взять деньжищи на такую норку в столь юном возрасте? Точно не честным трудом родителя.
— Прошу прощения, сколько билет стоит? — обратилась Инга к сидящей у автомата женщине, однако та лишь картинно уставилась в окно. Видимо, правила хорошего тона и поездки на общественном транспорте — взаимоисключающие понятия.
— Пять копеек, — крикнул какой-то мужчина с другого конца автобуса.
— Спасибо, — девушка благодарно кивнула.
Пошарив в кармане, она отыскала единственную монету в десять копеек, засунула её в нужное отверстие, до упора нажала рычаг и принялась ждать, когда аппарат выдаст сдачу в окошке снизу. Нагимова простояла, как полоумная, не меньше минуты, прежде чем та хмурая женщина рядом не удосужилась снизойти до подсказки.
— Он сдачу не даёт, — натурально рявкнула она.
— Здесь же написано, — Инга растерянно осматривала всех попутчиков, пытаясь понять, отчего машина взяла с неё вдвое больше.
— Мало ли что написано, — продолжала огрызаться женщина. — На сарае тоже много чего написано, а внутри — дрова.
Недовольно поджав губы, Нагимова взяла двумя пальцами билет, выбрала место в конце автобуса, подальше от любопытно изучающих глаз, и устроилась так, чтобы никого не задеть чемоданом. Хотя вот той хамке она бы с удовольствием пару раз засадила острым краем под коленку! Для профилактики вежливости, так сказать.
Трясясь в скачущем по заснеженным дорогам автобусе, Инга смотрела в окно, прокручивая все сказанные Вовой слова на повторе, из раза в раз ища там второе дно, которого не удавалось найти. Он говорил непоследовательно, это девушка заметила ещё там, на перроне. Сначала в любви признался, потом обещал устроиться и забрать её, в конце вообще заявил, будто бы Нагимова ему не нужна. Выстроенная логика его фраз не укладывалась в сознание Инги ни под каким углом, детали пазла отказывались соединяться между собой, предлагая ей попробовать сложить иначе. Для чего он произносил всё это? Чтобы задеть посильнее? Если так, то Вове удалось.
Девушка не испытывала боль, обиду или разочарование. Нет. Ей было чертовски пусто, словно кто-то пришёл и рассказал, что все эти два с лишним года Нагимова выстраивала в своей голове прекрасный образ парня, тогда как в реальности на его месте всегда существовало чудовище, способное растоптать её в два счёта. За окном завывал ветер, явно соревновался с тем сквозняком, который свистел между рёбер девушки, и внешний оставался в проигрыше. Не тягаться вьюге с пустотой девичьей души.
Заметив знакомые дома, Инга вышла сразу, стоило автобусу притормозить у ближайшей остановки. Странно, но прежде девушка никогда не замечала её здесь. Наверное, стоило чаще ездить в школу «своим ходом», глядишь, и выяснила бы раньше. Пустынный двор не разрывали крики с коробки. Улица напоминала заброшенный Богом кусок земли, где уже ничего не поменяется, где навечно остались запорошенные снегом бордюры, железные двери подъездов, тусклое освещение мигающих фонарных столбов да кружащие вместе со снежинками воспоминания первого поцелуя. Во всяком случае, Нагимовой так казалось.
Она поднялась на третий этаж, провернула ключ в замочной скважине и вошла в умиротворённую поздним вечером квартиру. На удачу девушки родители до сих пор чествовали именинника, а потому у неё оставался шанс всё исправить. Притвориться, будто бы она не сбегала часом раньше неведомо куда, наспех оставляя родителям строчки с прощанием. Собственно, первым делом Инга разобралась с той самой запиской, спрятав её в ящике с бельём.
Ровно поставив сапоги в прихожей, девушка повесила шубу на плечики, убрала её в шкаф, натянула на банку шапку. Ей приходилось притворяться спокойной перед осуждающим взглядом квартиры, не давать повода усомниться в нормальности происходящего. Увесистый чемодан приветливо отогнул крышку и позволил Нагимовой вернуть по местам вещи, но самое главное — письма, которые она спрятала там же, куда и записку. Личный сундук секретов пух, как на дрожжах, угрожая однажды лопнуть. Последним штрихом стал вернувшийся на антресоль всё тот же отцовский чемодан. Как будто ничего не случилось.
Инга слабо осознавала, насколько паршиво ей было, заставляла себя прислушиваться к визгам ветра, однако вата по краям оконной рамы лишала её даже этого удовольствия. Прямо в одежде, не снимая платья, девушка забралась под одеяло, свернулась калачиком, обнимая себя за плечи, и закрыла глаза. Из-под смоляных ресниц тонкими струйками, наконец-то, потекли слёзы, полные непонимания. Нагимова взаправду хотела разобраться: за что он с ней так? Ведь можно же было пропасть, не подавать признаков жизни, Вова же филигранно научился исчезать. Для чего требовалось швыряться в лицо фразами, мол, она ему не нужна? Глаза щипала смещавшаяся с влагой тушь, пока Инга засыпала, путаясь в череде вопросов, на который ей вряд ли удастся когда-нибудь получить правдивый ответ.
Как правило, она исчисляла время своего сна в количестве сценариев, порой совершенно фантастических, которые мозг подбрасывал за ночь. Иногда Нагимовой снились изменённые воспоминания, будь то отдых с родителями в Югославии, где неожиданно появлялись странные вставки, абсолютно точно не имеющие никакого отношения к реальности, а порой так и вовсе в голову приходил всякий бред. Однажды Инга подорвалась в смятой, промокшей холодным потом постели после долгой битвы с восставшим прямо посреди Казани динозавром. Она проиграла в той схватке, к слову.
На этот раз ей не снилось совершенно ничего, одна сплошная темень. Когда-то давно Инга читала, что сны — это плохо, якобы по-настоящему расслабленный мозг не способен на живые картинки. В случае, если человек-таки проживает разнообразные красочные ситуации, удивляться недосыпу не стоит. Значит, извилины продолжали работать, пока тело восстанавливало силы перед новым днём. Удивительная теория, конечно, учитывая, что Нагимова проснулась утром, по-прежнему в одежде, даже поза та же самая — калачиком, заранее разбитая, словно вместо отдыха разгружала вагоны с алюминием.
Шаркая ногами по холодному полу, чувствуя неприятное покалывание в ступнях, она вошла на кухню, и взгляд Инги моментально зацепился за опухшие, раскрасневшиеся глаза мамы. Ольга Владимировна не успела буквально на секунду, отвернувшись к окну слишком поздно. В следующее мгновение девушка метнулась к сидящему за столом отцу. Его голова была низко опущена, ладони сцеплены в замок. Наполненная чаем чашка перед папой оставалась нетронутой, сахар мирно покоился на дне, напоминая затопленный в море песок.
— Что-то случилось? — Она инстинктивно напряглась, начала восстанавливать в голове все свои действия после возвращения с вокзала. Должно быть, Инга что-то забыла, запамятовала скрыть улику неудавшегося побега, а родители её нашли.
— Дочь, ты сядь, — продолжая смотреть вниз, угрюмо сказал Ильяс Каримович.
— Зачем? — После подобных слов ей определённо не хотелось садиться на стул. Это звучало так, будто ей предстояло услышать нечто поистине ужасное, отчего люди запросто валятся с ног.
— Сядь, пожалуйста, — еле проговорила мама и всхлипнула.
Покорно опустившись на ближайший стул, девушка рыскала в поисках подсказки, о чём она забыла прошлым вечером. Записка покоилась в ящике, чемодан — на антресоли, вещи были разложены по своим местам. Возможно, Кирилл Владимирович, влив в себя лишнюю стопку, упомянул о побеге сына, но так ведь Инга-то осталась дома. Даже сболтни Суворов лишнего, к девушке никаких претензий предъявить невозможно.
— Кирилл звонил, — монотонный голос отца звучал хлеще набата. — Ума не приложу, как тебе это рассказывать, — Ильяс Каримович качал головой и хмурился, вбирая воздух сквозь зубы.
— Что сказал? — У девушки не существовало ни единого предположения. Хотя, одно закралось. Быть может, Суворов поведал об отъезде парня и решил, будто бы именно родителям стоило преподнести эту новость Нагимовой? В таком случае, она не понимала трагичного тона папы. Уехал и уехал — всякое в жизни случается. Не последний же он юноша на веку Инги.
— Вчера вечером на вокзале, — Ильяс Каримович опять втянул в себя кислород, как если бы оттягивал неизбежное, — Вову кто-то ножом ударил.
— Что? — Придвинувшись ближе, она вцепилась в замок отцовских ладоней до красных отметин от ногтей. Ей, наверное, послышалось, ведь Нагимова видела Суворова за несколько минут до отправления поезда, он вполне хорошо стоял на ногах, умудрялся курить и говорить ей гадости. Ни о каком ранении там не шло и речи. — Он в больнице? В какой?
Инга подскочила со стула. Неприятный звук проехавшихся по паркету ножек на мгновение оглушил её, несколько капель чая выплеснулось из пошатнувшейся чашки, сразу впитавшись в белую скатерть. Навряд ли маме удастся вывести это бесследно. Теперь девушка злилась. Почему родители заставили её сидеть, когда нужно было мигом собираться и нестись к Вове? С чего решили, будто бы сейчас — самое время рассиживаться?
— Дочь, — всё той же безэмоциональной интонацией остановил отец Ингу, которая ломанулась к себе в комнату. — Вова погиб.
Она успела выставить руку, ухватиться за стену, иначе рухнула бы, совершенно не сопротивляясь силе притяжения. Тело вмиг обмякло, превратилось в одно из чучел, что ставили на огородах отпугивать ворон. Звон в ушах смешался с воплем девушки, рикошетил в потолок, а после возвращался ей в горло, запрещая так сильно вопить ранним утром. За окном, куда смотрела мама, начинал проклёвываться рассвет. Сползая вниз по стене, Нагимова с ужасом подумала, что это солнце собиралось светить для всех, кроме него.
***
Сколько дежавю должно было произойти, чтобы Инга окончательно потерялась в пространстве? К этой минуте их накопилось чересчур много. Она спускалась по лестнице, и создавалось впечатление, словно девушка уже всё это проходила, знала, где в подъезде облупилась штукатурка, сколько света могли дать лампы накаливания на лестничных клетках, какой аромат источала квартира, откуда четыре пацана несли на плечах гроб. Почему-то там больше не пахло жареной картошкой с луком и грибами.
Родители были обязаны гордиться ею. Стойкость девушки успела отлично проявиться за прошедшие два дня. Позволив себе умереть возле стены коридора, разрешив горлу вспухнуть от рёва, дав глазам выплакать все запасы слёз, Нагимова собралась. Ради себя, в первую очередь, она сложила остатки своего умертвлённого тела по крупицам, приказала горю дождаться подходящего момента и просто принялась делать то, что должна. Кому станет лучше, если девушка сгниет в водовороте свалившейся беды? Никому.
Инга шагала в ногу с Маратом, несущем на левом плече край гроба старшего брата. Обычно искрящийся задором парень сегодня походил на грозовую тучу: серый, выцветший, с пролегающими под глазами синими отметинами. Впрочем, Инга мало чем от него отличалась. Всего за два дня она сбросила больше трёх кило, осунулась, из-за чего на щеках появились впадины, почернела. Казалось, даже морщины появились. Хотя, откуда бы им взяться в девятнадцать-то лет? Наверное, почудилось, когда девушка рассматривала себя в зеркале, поправляя ворот чёрной водолазки часом раньше.
Честно говоря, Нагимова не хотела подниматься в квартиру Суворовых, до сих пор памятуя о том, как подтягивала две пары колготок перед своим первым приходом сюда, но родители настояли. Они уверяли, что лучше попрощаться наедине, без лишних свидетелей, а иначе на кладбище ком встанет в горле, и Инга не сумеет вымолвить ни слова.
В центре комнаты с двумя кроватями, письменным столом, шкафом и сервантом стояло то, чего не должно было. На двух табуретках гроб с белым атласом внутри будто парил в воздухе. Девушка не сразу решилась взглянуть на того, кто мирно спал вечным сном, спрятав свои карие радужки ото всех. К лучшему, пожалуй, ведь заметь Нагимова отсутствие привычных искорок, никаких сомнений в смерти Суворова бы не осталось. А так ей удавалось убеждать себя, что парень просто боролся с динозавром в невероятно долгой схватке. Она прошлась взглядом по стене над одной из кроватей: несколько грамот за первое место, вдвое больше золотых медалей. Настоящий мемориальный музей.
Наконец-то, решившись, Инга опустилась на корточки рядом с гробом, сжала сложенные на груди ладони Вовы своей и тихонько зашептала так, чтобы никто, кроме него, не слышал:
— Всё будет хорошо, — не веря ни в один звук, нагло врала девушка. — Я буду жить, обязательно буду самой счастливой, научусь боксировать. Ты смотри там на меня, ладно?
Нагимова поднялась, как только почувствовала дрожь в подбородке, появившуюся так не вовремя. Сегодня для скорби ещё не пришло время. Подарив Суворову последний поцелуй, похожий на их первый — робкий и быстрый, она вышла из комнаты. Слишком уж тяжело давалось прощание с надеждой на безоблачное будущее.
Стоило гробу показаться на улице, утихомирившей снегопад, настоящая толпа пришедших проститься с Вовой принялась по цепной реакции стаскивать головные уборы. Казалось, сюда припёрлась половина города, не меньше. Мало кого из пришедших Инга знала. Далеко не в первой десятке она заметила Диану, которая, поймав взгляд подруги, одними губами произнесла: «Я с тобой». Разумеется, Шамгунова пришла этим утром к подъезду Суворова не ради усопшего, а в качестве моральной поддержки той, на чьей белоснежной шубе искрились упавшие снежинки. Хотя Диана держалась рядом с тем парнем из другой конторы, значит, проводить Адидаса в последний путь вызвались пацаны из других группировок. Дальше, ближе к автобусу, Инга рассмотрела своих родителей. Они синхронно опустили головы, как только гроб погрузили внутрь «Икаруса».
— Я с вами поеду, — едва слышно произнесла девушка, забираясь на заднее сиденье «Волги». Всю дорогу смотреть на спрятавшуюся под деревянной крышкой лучезарную улыбку она бы не смогла, а подкармливать с руки ждущую своего часа истерику — последнее, чего хотелось Нагимовой.
Две вещи Инга считала странными. Во-первых, когда Марат, Зима и ещё двое парней, которых ей не довелось знать, собрались в комнате, чтобы поднять на плечи гроб, с младшим братом покойного никто не разговаривал. Пацаны произносили слова соболезнования отцу Вовы, пытались подбодрить Диляру, но вот Марату не перепало даже сочувственного взгляда. Он словно был прозрачным. Во-вторых, среди всех пришедших этим утром ни в квартире, ни на улице Нагимова не видела Турбо. Если она всё правильно помнила, он больше остальных крутился вокруг Суворова, постоянно ловил его слова в видеосалоне. Девушку распирало любопытство, отчего парень решил проигнорировать последний выход Адидаса, однако спросить она не осмелилась.
— Как ты? — спросила мама, повернувшись к сидящей рядом Инге.
— Как Вова, — пробормотала она безжизненным голосом. Их обоих не стало тем вечером возле поезда, только Нагимова, видимо, вытащила короткую спичку и теперь была обречена существовать с этим ощущением до последнего вздоха.
Кладбищенский снег хрустел под ногами, когда девушка устраивалась поудобнее рядом с вырытой ямой. Что удивительно, она слышала каждую произнесённую Кириллом Владимировичем фразу, его пожелания сыну спать спокойно, но взаправду не слушала ничего, концентрируясь на комьях промёрзлого снега у сапог. Вдалеке, будто из-под толщи воды, доносились рыдания Диляры, какие-то слова Зимы — Инга сразу узнала его по характерной картавости. Лишь они с Маратом отказались произносить что-либо, оставив себе возможность скорбеть в молчании, говорящем лучше всего. Их боль имела право сохранять тишину.
Гроб прерывисто съезжал вниз на двух перекрученных простынях цвета засаленной половой тряпки. Присев, девушка набрала в левую ладонь застывшую землю и бросила. Какой кошмар. Было такое ощущение, будто она собственными руками закапывала на глубину трёх метров свою первую любовь, скрывала её от чужих глаз, только бы никто не узнал, насколько сильно девушка умела чувствовать. Раньше. До его смертельной раны на боку.
Она сидела на корточках невероятно долго. Люди вокруг уже начали постепенно расходиться, работники кладбища успели засыпать всю вырытую землю обратно, на могилу поставили портрет Вовы в рамке с траурной чёрной лентой, а она всё сидела, не найдя в себе силы продолжать бороться за возможность жить дальше, как он просил.
— Ингочка, я не знаю, может, тебе это и не нужно, — Кирилл Владимирович потянул девушку наверх, буквально силком принуждая подняться.
— Что? — находясь в подобии транса, Нагимова чудом удерживалась на своих двоих.
— Вот, у Володи во внутреннем кармане куртки лежало, — протянутая фотокарточка легко перешла из пальцев мужчины в ладонь Инге.
Стоя в школьной форме, она улыбалась, совсем не напоминала себя теперешнюю. Эту фотографию девушка натурально всучила в руки Вове перед тем, как автобус, похожий на тот, что вёз его сюда, отбывал в расположение военной части. Правда, кое-что сильно изменилось на карточке: половина кадра скрывалась за багровым пятном крови, а по верхнему краю виднелся разрез. Удар ножом по касательной затронул Нагимову в прямом и переносном смысле слова.
Ей хотелось убраться отсюда как можно дальше, в идеале — на другую планету, где отсутствовало ощущение полной безнадёги. Инга перебирала глазами лица оставшихся на кладбище людей, отбрасывая те, на которых слишком явно читалось уныние. Нет. Этого у самой девушки водилось в избытке. Она знала, кто конкретно ей нужен: парень, феерически умеющий подбадривать даже в совершенно патовых ситуациях.
Найти Марата оказалось сложнее, чем Инга думала. Среди скорбящих у могилы Вовы его не обнаружилось, тогда девушка начала вести взглядом дальше, по соседним захоронениям, и спустя пару минут заметила Суворова напротив ещё одного приюта ушедшей души. Говоря откровенно, Нагимова рванула к нему, рассчитывая спастись там, где нашёл себе место парень. Каким образом ей удалось быстро перебирать ногами — одному Богу известно.
Она остановилась рядом с ним, рассчитывая располовинить их общую боль, поделиться своими избытками или забрать слишком большой кусок Марата. Потерять возлюбленного — одно дело, но навсегда проститься со старшим братом, примером, практически идолом — совершенно другое.
— Айгуль выбросилась из окна, — лишённым всяких красок тоном проговорил парень, глядя перед собой на венок из искусственных цветов с красной лентой, гласящей «Доченьке от мамы и папы». — Позавчера похоронили.
Вдруг рухнув, Суворов спрятал лицо в ладони и заплакал. Тихо. Бесшумно. Его боль звучала разбивающимися в трясущихся пальцах всхлипами, несмелым воем ветра меж забытых могильных плит, шорохом развевающейся ленточки на венке слишком маленькой для смерти девчонки. И неожиданно для себя Инга решила, что у неё не было права страдать сильнее, чем тот, кто потерял за несколько дней двух самых близких людей. Присев к Марату, она провела ладонью по его плечу. Точно так же, как это делал он, когда она приходила по средам на коробку за девятнадцатым домом, лишь бы узнать: Вова жив, здоров, написал очередное письмо, где для неё не нашёл ни одной строчки свободного места.
Послесловие
2023-й год
От взгляда Инги Ильясовны не скрылось, как сын провёл рукой по спине девушки, изображая случайное касание. Он напоминал матери школьника, которого посадили за одну парту с самой красивой девчонкой класса. К такой не прикоснуться — настоящий грех.
— Ты точно не против? — Вова заглянул ей в глаза, наверное, пытаясь отыскать в чуть помутневших за годы радужках протест.
— Это ваш праздник, — добавив себе в чашку заварки, Волкова вздёрнула плечом. — Если хочешь знать моё мнение, то я за. Отцу тоже было бы приятно.
— Спасибо, — облегчённо выдохнул парень и улыбнулся так, словно подготовка к этому разговору заняла у него по меньшей мере весь последний месяц.
Инга Ильясовна машинально поправила кольцо на безымянном пальце правой ладони. Пять лет, со дня смерти мужа, она обещала изо дня в день, что вот сегодня-то обязательно нацепит его на другую руку, начнёт ходить так, как полагалось вдове, однако без обручального правая ладонь ощущалась инородно, словно отрубили важную часть, и женщина продолжала изображать из себя счастливую жену.
— Вов, давай ты один поедешь? — в пятый раз, насколько сумела сосчитать Волкова, прохныкала невеста сына.
— И правда, Володь, — Инге Ильясовне пришлось встрять в разговор, иначе они обе рисковали узнать, каково жить с разорванными барабанными перепонками. Судя по набранному воздуху, сын планировал закричать, — пускай Оксана тут останется, а на обратном пути заберёшь.
— Смотри сама, — на секунду он закатил глаза, соглашаясь под притворно ласковым тоном мамы, в котором всегда ощущалась стальная сила. — Через час, край — два заскочу тогда.
— Давай-давай, — кивнула в коридор Волкова. — Мы тут посекретничаем.
— О чём это? — Вова нахмурился, остановившись в дверном проёме кухни.
— Всё тебе расскажи, — с хохотом Инга Ильясовна покачала головой, обрывая возможность узнать, про что сплетничали будущие свекровь и невестка.
Будучи женщиной умной, она старалась выстраивать максимально доверительные отношения с той, кому всего через пару месяцев предстояло поменять девичью фамилию на новую — мужа, по счастливой случайности являющегося старшим из двух сыновей Волковой. Ведь Инга Ильясовна прекрасно помнила свою свекровь и всеми силами пыталась отличаться от неё кардинально.
Мать единственного супруга, едва успев заметить вошедшую в эту квартиру двадцатитрёхлетнюю Ингу, с ходу заявила, будто бы девушка любимому сыночку не пара. Она, понимаешь ли, лимитчица, понаехала в столицу исключительно ради жилплощади, а россказни про хорошую семью — чушь. Когда же будущая свекровь познакомилась с четой Нагимовых, моментально окрестила их теми, кто «развалил великую страну». И эту линию женщина гнула вплоть до своей смерти настолько упорно, будто бы оскорбления невестки подпитывали её живительными свойствами. Ну, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, до какой степени слово «свекровь» вызывало у Инги Ильясовны отвращение.
— Вы правда не против? — дождавшись щелчка входной двери, спросила Оксана.
— Конечно, нет, — Волкова рассмеялась и отпила перезаваренный чай. Теперь он больше походил на чифир.
— Мы просто очень переживали, — рассматривая узор по ободку тарелки, девушка часто дышала, как если бы по-прежнему нервничала.
— Всё в порядке, — потянувшись, Инга Ильясовна сжала её ладонь в своей. — Мне будет приятно, что наш с Костей сын женится в годовщину нашей свадьбы.
Говоря откровенно, она не сразу поняла, о чём говорил Вова, принявшись просить её разрешения создать собственную ячейку общества в тот же день, когда женились его родители. Особенно поразил Волкову тот факт, что сын боялся реакции матери. Неужели она походила на мегеру? Вроде, старалась всегда быть милой, никогда не высказывала «фи» против девушек, даже позволяла курить тайком от отца. Разве за подобное он не обязан был по гроб жизни награждать её премией «Лучшая мать года»? Да, Инга Ильясовна не расплакалась, услышав просьбу, однако она давно уже отличалась скупостью на эмоции. Слишком много настрадалась в юности.
— Хорошая шубка, кстати, — решив перевести тему, бодро заявила женщина, показательно посмотрев в коридор.
— Спасибо, — Оксана робко улыбнулась, взглянув исподлобья. — Вова подарил.
— Кролик? — Прищуриваясь, Волкова пыталась понять, из какого зверя сделана шуба невестки. Точно не норка, песец тоже вряд ли, для мутона чересчур пушистая.
— Не, искусственная, — отмахнулась девушка. — Мы цены на натуральные посмотрели и решили брать эту. Да к тому же сейчас натуральные носят только те, которые остались от родителей, а у моей мамы вообще шубы никогда не было.
— А хочется? — Инга Ильясовна дождалась несмелого кивка Оксаны и засмеялась во весь голос, видя в ней себя лет эдак тридцать назад. — Пойдём, примеришь кое-что!
Всего лишь через пять минут, матерясь себе под нос и проклиная тот день, когда идея запихнуть на верхнюю полку шкафа-купе старый отцовский чемодан, изрядно потрёпанный, показалась ей великолепной, Волкова вытащила свой личный ларец с сокровищами. Нет, в её возрасте ползать на такие высоты уже опасно. Глядишь, инфаркт пришибёт, и никакой свадьбы сына она уже не увидит.
— Та-ак, — с гордостью откинув крышку чемодана, протянула Инга Ильясовна. Она осторожно достала шапку, положила ту рядом с плюхнувшейся на диван в гостиной Оксаной, а после вытащила самое ценное — скрытую под чехлом белую норковую шубу. — Не знаю, сейчас такие в моде вообще?
— Какая красивая, — девушка потянулась ближе, осторожно щупая пальцами мех.
— Тебе по размеру должна быть, — улыбаясь, Волкова вручила подарок невестке. — Если шапки такие носят, то тоже забирай, всё равно у меня без надобности валяется.
— Это вы? — Оксана подхватила фотографию, которая лежала прямо под шубой. Там на снимке юная Инга смотрела прямо в камеру, светилась счастьем и понятия не имела, какая судьба ждала её в будущем.
— Ага, — заметно погрустнев, женщина постаралась спрятать дрожащий голос за подобием кашля.
Волкова предпочитала скрывать этот чемодан ото всех, даже мужу никогда не показывала, уверяя его, будто бы там был скидан всякий хлам, вроде старых школьных дневников, диплома о высшем образовании и подобной ерунде, оставшейся в наследство от лихой молодости. Честно говоря, она прятала эту тайну от себя самой, в первую очередь. Так проще жилось.
— Ой, это не я, — Оксана нечаянно отогнула край разреза на фотографии, видимо, испугавшись стать той девушкой, которая порвала старый снимок.
— Это так было, — мягко вытянув из пальцев невестки снимок, хохотнула Инга Ильясовна.
— А эти письма вам Константин Евгеньевич писал? — она ткнула ногтем в стопку, аккуратно сложенную в прозрачный файл. Главный секрет Волковой лежал вместе с шубой, шапкой и фотографией, спрятавшись от лишних глаз на верхней полке шкафа купе.
— Нет, — коротко произнесла Инга Ильясовна, покачав головой.
Женщина раздумывала минут пять, не больше. Поочерёдно смотрела то на хлопающую наивными глазами Оксану, то на свою фотографию с багровым пятном, то на шубу, сложенную на коленях девушки. Давно ей хотелось рассказать хоть кому-нибудь об этом ларце, поведать историю своей первой любви, позволить посмотреть другому человеку на жизнь, оставшуюся возле коробки за девятнадцатым домом. И лучшей кандидатуры, чем девушка, которая собиралась войти в семью Волковых, было попросту не найти.
— Мне когда семнадцать лет было, я познакомилась с молодым человеком, — набравшись смелости, заговорила Инга Ильясовна.
Воздух вставал поперёк горла, будто голосовые связки противились возвращаться туда, в восьмидесятые. Клапаны сердца закупоривались грустью, отнюдь не светлой, когда женщина восстанавливала в голове кадры их с Суворовым сказки, имеющей трагичный конец для всех действующих лиц. Но Волкова продолжала, сквозь хрип, через невыносимую резь в грудине.
Она планировала рассказать всё. Начать с дня рождения своего отца, с урока бокса в коридоре ресторана, а закончить на ощущении промёрзлой земли в левой ладони. Та, чья фамилия в паспорте давно изменилась на Волкову, оставив Нагимову где-то очень далеко, собиралась рассказать Оксане про парня, который продолжал жить. В сочетании букв имени старшего сына Инги. В этих письмах с потерявшими цвет марками. В закромах её памяти. И, самое главное, он жил в её сердце, всё так же озорно улыбаясь в жёлтом свете фонарного столба рядом с подъездом.