между сменами.
Я проснулась от света, пробивающегося сквозь старые шторы. Рядом спала Наташа, её дыхание было ровным. Я взглянула на настольные часы — 09:58. В плечах тянуло от вчерашней ссоры, но внутри — непривычное ощущение: день свободен.
— Наташ, просыпайся, — шепнула я ей. — До пяти у нас есть почти весь день. Пойдём к бабушке, умоемся, переоденемся – и вдоль реки, пока день держится.
Она приподнялась, потянулась:
— Хорошо... Это будет как награда, да? После ночного ада.
Я улыбнулась.
В её комнате батареи ещё не к лучшему справлялись с холодом нашему времени года — за окном было -12, но в комнате всё-таки душно. Я вытащила из сумки влажные салфетки, глубоко дышала, и через минуту уже ловила запах: трав, ковров, старого дерева.
Примерно в 10:30 мы пошли дальше — за дверью был пронзительный мороз.
Мы шли по заледенелому асфальту, держась за руки — чтобы не упасть. Я не могла забыть Турбо — его слова про мою территорию, как будто я женщиной кидала вызов городу, а не существовала здесь спокойно. И его взгляд: холодный, безразличный, будто я — просто ещё один лишний кадр в большом фильме, где он режиссёр.
— Я ненавижу, когда он смотрит на меня как на трофей или угрозу, — сказала я Наташе, забирая дыхание от резкого ветра. — Он не уважает, не воспринимает — он решает, что он вправе тебя игнорировать. Люди вроде нас ему неинтересны.
Она взглянула на меня серьёзно, как будто оценивая:
— Это для тебя урок — не уступать. И не устраиваться там, где тебя не готовы принять. Но будь осторожна, — её голос пониже, осторожней. — У него много связей, и он опасен только тогда, когда тебя не воспринимает — остаётся пустым местом, но пугает, будто занял твой угол.
— Я не кривляться стану, — сказала я твёрдо. — Мне не нужен его пушистый одобрительный взгляд. Пускай помнит, что я — не из тех, кто боится молчать.
Мы пересекли улицу Кремлёвскую, словно на меня смотрел весь город — витрины магазинов в морозном свете, голые деревья, гирлянды, зеркально отражавшие свет фонарей. Мы шли к реке — ветер сбивал дыхание, но я вдруг ощутила свободу: нет больниц, процедурок, ссадин — только я, снег, мороз и наши шаги.
Ближний рынок — киоски, где продавали семечки, горячий сбитень у печки — стоял пустым, но я помнила, как в детстве отстояла очередь за хрустящими сладкими конфетами с запахом эвкалипта и мёда. Я впервые за несколько дней почувствовала, как ладони согреваются от холода и собственного дыхания.
Мы остановились, купили по горячему сбитню и ещё один пирожок с капустой, чтобы делить. Город до 12:00 ещё не пел — он просто жил. Замерзшие окна домов ускорились и застыли. Заводские трубы — в стороне — напоминали о женщине-матери, которая прядёт дым, но и она замолкла на минуту.
— Вова... — сказала тогда я, глядя на кружку. — Он не при делах, но близко? Я имею в виду: он тихий, спокойный, другой?
Наташа обмякла, как будто вмиг нарушила покой:
— Да... С ним можно быть слабой, не прятаться за решёткой. Он не лидер, в хорошем смысле. Он как тихий якорь. У меня была пара сомнений, но с ним просто легче. И он не боится, что я буду говорить — и не боится меня, если не замолчу.
Я посмотрела на неё, и впервые увидела: в её глазах ясность, как у звезды зимой. Вот она — настоящая — без битв, просто человеческое тепло и надёжность.
— Я рада за тебя, — сказала я тихо. — Хотя... Турбо всё дальше кажется такой ерундой рядом с ним.
Она вскрикнула, усмехнулась:
— Слушай, Соф... ты просто не встретила того, кто даст тебе право не бороться. А с ним — можно просто быть.
Я прокосилась:
— Значит, я стою не там, где он, а там, где себя потеряю, так?
Она кивнула, и я ощутила спокойствие впервые за это утро и вчерашнюю ночь в кристальной груди.
Примерно в 13:30 мы вышли к парку и увидели ледовый каток, освещённый прожекторами. На лёд выходили подростки, их дыхание искрилось в шарфах, ножи цокали о лёд.
— По идее, можно выйти, но... — я взглянула на лёд. — Я лучше с вами под шапкой побуду.
Мы курили и болтали, прижавшись спинами к деревянной скамье, тепло пледа и запах горячего чая распространялись через мои ладони. Разговаривали о наших страхах и планах:
— Я в институт вернусь, — сказала Наташа, — но не на днюшный график. Дневные – это толчок, очередь, шум. Я — городская девка ночных улиц. И не хочу терять эту свободу.
Я улыбнулась.
— Я же тоже ночь выбрала — врач, руку скорее держать, чем летать по утрам как на парад.
Мы вышли от катка вниз, к улице Баумана — детская ярмарка, газетные киоски, тетрис-линейка парней с кубиками.
Мы вернулись к бабушке примерно в четыре часа. Комната встретила нас мягким полумраком, запахами гречневой каши и тёплого молока — бабушка всё ещё пекла пирожки, будто и не уходила с кухни ни на минуту.
— Ну что, мои хорошие, замёрзли? — спросила она и, не дожидаясь ответа, повела нас в кухню. — Я тут подумала: а давайте-ка я вам и каши налью. Не пирожками едиными, как говорится.
Мы сели за стол. Я смотрела на Наташу и не могла не заметить, какие у неё румяные щёки, как она оттаяла за этот день. Она улыбалась, будто внутри неё сегодня растворились какие-то старые тревоги.
— Бабуль, спасибо тебе, — сказала я и поцеловала её в висок. — Как дома с тобой.
— Да ну, что ты, глупышка, — отмахнулась она, но глаза её блеснули. — Дом — это там, где вас ждут. И где вас любят. А у меня вы всегда свои.
После чая мы начали собираться. Я переоделась в сменную форму — тёмно-синяя, с белыми манжетами. Наташа надела свою — чуть заляпанную внизу, но всё ещё с запахом сиропа и лосьона для рук. В зеркало я увидела себя: усталая, но спокойная. Спокойная — это редкость.
Когда мы уже обулись и стояли в прихожей, бабушка подошла к нам с двумя тёплыми вязанными платками:
— Вот, возьмите. Эти я ещё при папе твоем вязала, Софочка. А тебе, Наташа, вот этот, розовенький — твой цвет. Чтобы шея не замёрзла, и чтобы вы обе целы были.
— Спасибо вам... — Наташа прижала платок к лицу. — Вы как мама. Или даже бабушка, но без упрёков.
Мы вышли на улицу. Снег начинал накрапывать — мелкими искрами ложился на плечи. Мороз уже не кусал так сильно, но воздух стал гуще, как перед бурей. Город будто ждал чего-то.
Мы шли по улице, разговаривая вполголоса. До смены оставалось минут двадцать, но шли мы неспешно — как будто тянули это спокойствие за собой.
— Если бы кто-то сказал мне полгода назад, что я буду в Казани, с тобой, на ночной смене, и вообще... что меня будет ждать кто-то вроде Вовы — я бы не поверила, — сказала Наташа.
Я молчала. У меня внутри было тепло, как от одеяла — не от холода, а от ощущения, что мир большой, но и в нём можно найти угол, где всё правильно. Где ты нужна.
— А ты думала, что с Турбо будет что-то серьёзное? — вдруг спросила она.
Я вздохнула.
— Нет. Скорее... я просто хотела, чтобы кто-то увидел меня. Настоящую. Не через обязанности, не как «эту из Москвы», не как девчонку, что перебралась на время. Просто меня.
— А он? — Наташа посмотрела на меня внимательно.
— А он видит угрозу. Или забаву. Не знаю. Но я ему мешаю — это точно.
Мы повернули за угол и почти подошли к зданию больницы. Там уже светились окна. Но прямо перед входом — неожиданно — стояли Турбо, Вова и Зима. Не на морозе, не просто так — видно было, что ждали кого-то или о чём-то разговаривали.
Мы замедлили шаг. Наташа сжала мою руку. Турбо поднял взгляд — на секунду всего — и сразу же отвёл. Вова увидел нас, кивнул с лёгкой улыбкой. Только Зима стоял напряжённый, будто на часах.
— Идём, — сказала я Наташе тихо. — Просто мимо.
Но стоило нам поравняться с ними, Турбо заговорил:
— Что, девчонки, снова в ночь?
Я остановилась. Наташа чуть выпрямилась.
— Ага. Не все отдыхают по вечерам.
— Я думал, ты в Москву обратно. Смена закончилась вроде, — сказал он мне, с полупрезрительной ухмылкой.
— Ещё не всё, — ответила я спокойно. — У меня тут дело.
— Дело? — он хмыкнул. — Ты не в кино. Здесь всё не так просто. Тут на одну ночь не забегаешь — увязнешь.
— А я и не забегала, — посмотрела я ему в глаза. — Я хожу туда, куда надо. И ухожу, когда считаю нужным. Не жду, пока кто-то скажет «можно».
Он замолчал. На мгновение между нами повисла тишина. Только ветер шумел в уличных фонарях.
Вова вмешался, тихо, спокойно:
— Ладно, давайте без театра. У девчонок смена — у нас своё. Разойдёмся без понтов, окей?
Наташа кивнула Вове благодарно. Я взглянула на Турбо — он будто хотел что-то сказать, но сдержался. Его взгляд стал мягче, но всё ещё — осторожный, напряжённый.
— Берегите себя, — бросил Зима.
Мы кивнули и пошли дальше, через вход больницы. Когда я обернулась через плечо, Турбо всё ещё смотрел нам вслед.
Мы переоделись и поднялись в отдел. Ночь обещала быть спокойной — как затишье перед новой главой.
Я стояла у окна, глядя на снег. Город засыпал. Где-то там, во тьме, шли переговоры, происходили драмы, пульсировала чья-то судьба.
А здесь — мы. Две девчонки на ночной смене. С платками, пирожками и мыслями, которые уже нельзя развидеть.
И я впервые за долгое время чувствовала, что стою на своём месте.