стало легче.
Эти три дня тянулись для Софы невыносимо долго. Казалось, что мир застыл — не шли ни часы, ни минуты, а просто сливались в сплошную вязкую тишину, от которой становилось только тяжелее.
После того, как компания вернулась от морга и довела бабушку Филлиповну до дома, Софа осталась у неё. Она не могла уйти. Ей казалось неправильным бросать старушку одну в такой момент — да и самой страшно было оставаться в тишине квартиры у бабушки, где каждое движение, каждый предмет напоминал о Мише.
Первую ночь Софа почти не спала. Лежала на диване в зале, укрытая шерстяным пледом, и слушала, как в соседней комнате ворочается Филлиповна. Иногда оттуда доносились её тихие всхлипывания, едва слышные, но от этого ещё более болезненные. Софа переворачивалась с боку на бок, зажимала уши, но всё равно слышала. Утром глаза у обеих были красные, будто они и не спали вовсе.
На второй день всё стало ещё тяжелее. С утра приходили соседи — кто с банкой солений, кто с узелком свежей выпечки. Все тихо качали головой, говорили одно и то же: «Как же так, такой молодой...» Софа сначала терпела, кивала, но чем дальше, тем больше раздражалась. Она хотела крикнуть: «Да не говорите вы одно и то же, разве от этого легче?!» Но сдерживалась, прикусывала губу и уходила в кухню, где стояла над раковиной, бездумно полоща кружку.
Вечером пришли ребята из Универсама. Турбо и Марат сидели на кухне, молчали. Фантик приходил чуть позже, и Софа заметила, что он выглядит хуже всех — будто именно он до последнего не верил, что Ералаша уже нет.
Турбо пытался держаться, но Софа видела, как он время от времени отворачивался к окну, чтобы никто не заметил, что он смахивает слезу.
Софа почти не разговаривала. Она ходила по квартире, садилась на табурет у окна и смотрела вниз, на двор, где они с Ералашем когда-то сидели на лавочке, болтая до утра. Вспоминала его смех, его вечные шуточки. И каждый раз в груди поднималась такая тяжесть, что хотелось биться головой о стену — лишь бы стало легче.
На третий день пришёл священник. Готовились к отпеванию. В квартире пахло воском, свечи тускло горели на столе. Бабушка Филлиповна всё время хлопотала — то платок поправит, то полотенце принесёт. Казалось, если она остановится хоть на минуту, то упадёт и уже не поднимется. Софа помогала ей, где могла, но сама еле держалась на ногах.
Эти три дня превратились для неё в сплошной сон наяву. Время перестало иметь значение: утро, день или ночь — всё сливалось в один длинный, бесконечный миг.
⸻
День похорон выдался пасмурным. С утра моросил дождь, мелкий и холодный, будто сама природа скорбела вместе с ними. Софа проснулась очень рано — ещё было темно. Сидела на краю дивана, одетая в чёрное платье, которое бабушка нашла для неё в шкафу. Оно оказалось немного великовато, но Софа не обратила на это внимания.
К полудню начали собираться люди. Квартира была забита соседями, знакомыми, друзьями Ералаша. Турбо стоял у двери, здоровался с каждым, но почти не говорил. Марат помогал бабушке — носил сумки, угощал тех, кто пришёл.
Когда вынесли гроб, у Софы перехватило дыхание. Она шла рядом с бабушкой, держала её за руку, чувствуя, как сильно дрожат старческие пальцы. Казалось, что бабушка вот-вот потеряет сознание, и Софа крепче сжимала её ладонь.
На кладбище шли все вместе. Люди несли венки, кто-то тихо плакал, кто-то шёл молча, не поднимая глаз. Дорога казалась бесконечной. Софа шла, и ей казалось, что ноги отказываются слушаться, будто сама земля держит её, не даёт двигаться дальше.
Когда гроб опустили в землю, бабушка закричала так, что у всех мороз по коже пошёл. Софа бросилась её обнимать, удерживать, шептала:
— Бабуль, держись... держись, родная...
Но слова застревали в горле, потому что сама она рыдала так, что едва могла дышать.
Турбо стоял рядом, положив руку ей на плечо. Он ничего не говорил, только стиснул зубы и смотрел в яму. Лицо его было каменным, но глаза выдавали всё — боль, злость, бессилие.
Фантик, не выдержав, отошёл в сторону, закрыл лицо руками. Марат помогал мужчинам закапывать землю.
Когда всё закончилось, люди стали расходиться. Софа же долго не могла отойти от могилы. Стояла, смотрела на свежую землю и думала, что ещё недавно могла бы набрать Мишу, позвать к себе, а теперь... теперь он лежит здесь.
Бабушку вели под руки Марат и Турбо. Софа шла рядом, молча. В груди всё сжалось так, что казалось, ещё немного — и сердце остановится.
Когда все вернулись с кладбища, квартира бабушки Филлиповны была уже готова к поминкам. Стол накрыли соседи: кто-то принес салаты, кто-то — компот в трёхлитровой банке, кто-то горячую картошку в кастрюле. Казалось, что еда появилась сама собой, будто каждый старался чем-то помочь, облегчить боль.
Софа помогала расставлять тарелки. Руки у неё дрожали так сильно, что несколько раз вилка падала на пол, но она молча поднимала её, вытирала и ставила обратно. В голове стоял гул. Словно всё вокруг происходило не с ней, а где-то в кино — она просто смотрела со стороны, а люди говорили, двигались, что-то ели.
За стол сели плотно, впритык. Все молчали. Только ложки и вилки звенели о тарелки. Первым заговорил Зима.. да, он появился в компании снова, но Софе вовсе было не до этого. Возможно, когда у нее и будет делание обсудить ситуацию с парнем,но точно не сейчас. Голос его был хриплым, срывающимся:
— Мишка... он всегда за всех переживал. Всегда первый шёл вперёд, если надо было выручить. И шутить умел... так, что и в самые хреновые дни мы смеялись.
Он замолчал, опустил глаза, а Софа почувствовала, как у неё внутри всё оборвалось.
Фантик вскинулся, ударил кулаком по столу:
— За что?! За что его так? Он ведь ничего плохого не сделал...
— А ты не хочешь сказать чего? Ты ведь врал всем. Не так ли? — подала срывающийся голос Софа, сама того от себя не ожидая. — Ты ведь сто процентов знаешь что случилось на самом деле. Я знаю о чем я говорю. Ты лжец, Кирилл.
Она резко встала, прошлась по комнате, вытирая глаза ладонью. Никто слова не говорил. Все понимали — трудно сейчас каждому.
Марат налил себе стопку, поднял её, задержал взгляд на бабушке Филлиповне.
— Мишка был нашим братом. Каким бы он ни был, мы его любили.
Выпил залпом, стукнул рюмкой о стол.
Бабушка Филлиповна всё это время сидела тихо, держала в руках белый платочек. Иногда вытирала уголки глаз, иногда просто теребила его, будто боялась отпустить. Когда все умолкли, она вдруг заговорила, и в её голосе было столько усталости, что у Софы защемило сердце:
— Мишенька у меня был добрый. Никогда слова грубого не сказал... Всегда помогал... А теперь...
Она не договорила, всхлипнула и отвернулась к стене.
Софа сидела рядом и молча гладила бабушку по спине. Ей казалось, что любые слова будут лишними.
Чуть позже разговоры за столом стали тише, спокойнее. Кто-то вспоминал смешные истории про Ералашa, кто-то просто кивал. Люди ели из вежливости, но аппетита ни у кого не было.
Ночь после поминок.
Когда гости стали расходиться, квартира снова опустела. Филлиповна тяжело опустилась на диван, а Софа принесла ей плед и чашку горячего чая. Старушка долго смотрела в одну точку, потом вдруг сказала:
— Вы останьтесь у меня. Я одна боюсь теперь...
Софа и Турбо кивнули.
В ту ночь она снова не могла уснуть. Лежала на диване, слушала, как за стеной тихо сопит бабушка. В голове крутились одни и те же картинки: Миша улыбается, машет ей рукой, подзывает... А потом — гроб, сырая земля, крики на кладбище.
Чем дольше Софа думала, тем сильнее накатывала вина. Почему я не удержала его? Почему не была рядом? Может, если бы я тогда пошла вместе с ними гулять, всё было бы иначе...
Около трёх часов ночи она встала, вышла на кухню. Там, у окна, уже сидел Турбо. Он тоже не спал. В руках держал сигарету, которая давно догорела, но он и не заметил.
Софа тихо подошла, села рядом. Сначала они молчали. Потом Турбо сказал:
— Ты это.. держись. Понимаешь, насколько бы все ненавидели этого мента Ильдара, он в какой-то степени говорит правду. Это не последняя потеря. Надо быть готовым ко всему.. честно скажу, хотелось бы тебя предостеречь от всех этих дел, но и без тебя не хочется.
Он говорил спокойно, но глаза выдавали: внутри его рвало на части.
Софа посмотрела на него и вдруг поняла — он точно так же не находит себе места, как и она. Хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого она просто протянула руку и сжала его ладонь.
Они сидели так долго, пока не забрезжил рассвет.
Утро выдалось тяжелым. Софа проснулась не от того, что выспалась, а потому что тело больше не выдерживало неподвижности. Голова гудела — не от выпитого, а от мыслей, что всю ночь не давали покоя.
Бабушка Филлиповна возилась на кухне, стучала кастрюлями, будто старалась заглушить тишину. Когда Софа вышла, на столе уже стоял чайник и простая еда — кусок хлеба, тарелка манной каши.
— Ешь, доча, — сказала бабушка, сама отодвигая тарелку. — Силы тебе нужны...
Но Софа только посмотрела на кашу и отодвинула её обратно.
— Не могу... — тихо ответила она.
Бабушка ничего не сказала, только вздохнула.
День тянулся бесконечно. Все вокруг будто жили обычной жизнью: соседи шли на рынок, во дворе играли дети, кто-то ругался на лавке. А у Софы внутри всё было пусто. Она смотрела в окно и думала: Как так? У них всё идёт своим чередом, а у нас теперь всё по-другому. Нет Миши...
К обеду зашел Марат. Вид у него был такой же, как у всех ребят из Универсама, — осунувшийся, усталый.
— Здравствуйте, Филлиповна, — сказал он тихо. — Я вот... узнать, как вы.
Бабушка кивнула, усадила его к столу. Софа сидела рядом, молча слушала, как они переговариваются.
— Мы держимся, — сказал Марат. — Но пацанам тяжело. Миша всех скреплял, понимаете? С ним... веселее.
— Знаю, — прошептала бабушка. — Мишенька и для меня такой был...
После ухода Марата Софа долго сидела на кухне, глядя на остывший чай. Ей хотелось плакать, но слёз не было. Словно всё внутри выжгло за эти дни.
————
Вечером пришла Наташа. Она принесла пакет с едой, пару яблок, хлеб.
— Чтобы бабушка не бегала, — объяснила она.
Они с Софой вышли во двор, присели на лавку. Воздух был холодный, ещё пахло сырой землёй после похорон.
— Как ты? — спросила Наташа.
Софа долго молчала, потом только покачала головой:
— Я не понимаю... Как жить дальше. Всё же изменилось.
Наташа положила руку ей на плечо:
— Понимаю. Но ты не одна. Я рядом. И все ребята рядом. Мы его не забудем, но нам придётся идти дальше.
Софа посмотрела на неё и подумала, что Наташа говорит правильные слова... только внутри всё равно пусто.
Ночь.
В ту ночь Софа снова не могла уснуть. Лежала на диване, слушала, как за стеной сопит бабушка. Всё казалось чужим, даже собственное тело.
Она встала, подошла к зеркалу. Глаза покрасневшие, волосы растрепаны. Она смотрела на себя и думала: Я изменилась. За эти три дня я уже не та, что была раньше.
Потом она села у окна и смотрела на двор. Качалка была близко к дому, поэтому на скамейке у подъезда сидели двое пацанов из Универсама, курили, переговаривались. Софа подумала, что они тоже потеряли Мишу, но по-своему. Для них он был другом, братом, а для неё — ещё и чем-то большим.
И вдруг Софа поймала себя на мысли, что страшно боится следующего дня. Потому что завтра снова надо будет вставать, снова делать вид, что жизнь идёт... А внутри будто остановилось всё.
Софа не заметила, как пролетели ещё сутки после похорон. День был серым и будто вязким — всё вокруг казалось одинаковым: звуки, лица, даже еда, которую бабушка ставила на стол. Внутри словно заклинило: боль уже не била в сердце, но и не отпускала.
Вечером, когда в окне стало темнеть, кто-то постучал. Бабушка открыла дверь, и в коридоре показался Марат. За ним — Турбо и ещё двое из ребят.
— Филлиповна, — сказал Марат мягко, — мы тут подумали... Может, Софа с нами выйдет? Посидим. Всё ж легче будет, чем дома тухнуть.
Бабушка посмотрела на девушку.
— Сходи, доча, — кивнула она. — Всё равно не спишь. Пойдёшь, проветришься.
Софа вздохнула, но согласилась. На душе было тяжело, и, может, правда — чужие голоса помогут.
⸻
В качалке царил полумрак: лампочки жёлтые, тусклые, пахло табаком и чуть перегаром. Кто-то уже достал бутылку водки, кто-то разливал по гранёным стаканам.
— За Мишу! — первым поднял тост Сутулый. — Чтобы он сверху смотрел и знал — мы не забудем.
Стаканы стукнулись. Софа сделала первый глоток — горло обожгло, но где-то внутри стало чуть теплее. Второй стакан пошёл легче.
Ребята смеялись, вспоминали истории про Ералашa. Кто-то рассказывал, как он однажды пришёл в качалку с двумя одинаковыми кроссовками, оба на правую ногу. Кто-то — как он вытащил Марата из глупой драки. Софа слушала и впервые за эти дни улыбнулась.
Может, так и должно быть, — подумала она. — Помнить его весёлым, а не только в том морге.
Когда бутылка опустела, кто-то предложил:
— А давайте в бутылочку! Не сможем же всегда такими тусклыми сидеть..
Сначала Софа подумала отказаться, но ей стало всё равно. Пусть будет. Бутылку поставили на середину ковра, ребята расселись кругом.
Первый круг — смешной, неловкий. Кто-то целовал кого-то в щёку, кто-то шутил, что «давай завтра». Смех стал громче, стены будто перестали давить.
И вот — бутылка закрутилась и остановилась на Софе. Второй круть — на Валере.
В комнате повисла пауза. Турбо сидел спокойный, с лёгкой ухмылкой. Софа же, уже пьяная, почувствовала, как у неё вспыхнули щеки.
— Ну чё, правила есть правила! — выкрикнул Марат, толкая Валеру в бок.
Софа засмеялась и, не думая, потянулась вперёд. Поцелуй вышел быстрым, смазанным, но Турбо не отстранился. Наоборот — его рука почти сразу легла ей на плечо, потом скользнула к талии. Он слегка притянул её ближе.
И тогда поцелуй стал другим. Долгим. Настоящим.
У Софы закружилась голова — то ли от алкоголя, то ли от того, что сердце выстукивало в груди так, будто его слышали все вокруг. Ребята засвистели, начали подшучивать, но для неё и Валеры в этот момент уже не существовало никого.
После.
Когда веселье стихло и бутылка была окончательно пустой, ребята стали расходиться. Кто-то пошёл курить на улицу, кто-то завалился прямо на лавке. Софа сидела, улыбалась в пол — и впервые за долгое время чувствовала себя живой.
— Пошли, — сказал Валера тихо, нагнувшись к её уху.
— Куда? — спросила она, но уже знала ответ.
— Ко мне. Пойдешь домой — потревожишь бабушку. Пойдешь к Филлиповне — вспомнишь все то, что пыталась забыть хотя бы на один вечер.
Он подал ей руку, помог подняться. Софа не спорила. Её ноги едва держали, но рядом был он.
Они вышли из качалки. Ночь была тёплой, воздух пах пылью и сыростью. Софа шла, держась за Валеру, и думала, что всё внутри у неё наконец-то отпустило. Боль не исчезла, но хотя бы на время спряталась где-то глубоко.
Дверь открылась легко, будто их там ждали. В прихожей пахло едой и чем-то домашним. Софа сняла обувь и прислонилась к стене, пытаясь не потерять равновесие.
Валера помог ей дойти до комнаты. Посадил на кровать, укрыл пледом. Сам сел рядом, смотрел на неё.
— Ну что, попустило? — спросил он тихо.
Софа кивнула. В глазах её мелькнула слабая улыбка.
Он снова притянул её к себе, прижал, и она позволила. На этот раз без смеха, без криков ребят — только они вдвоём.
И Софа вдруг поняла: впервые за все эти мучительные дни ей не страшно.
Софа прикрыла глаза. Голова кружилась, но теперь не от слёз, а от усталости и водки. Валера присел рядом, и смотрел на неё внимательно.
— Воды хочешь? — тихо спросил он.
— Угу, — кивнула она.
Он поднялся, пошёл на кухню. Было слышно, как он шарит по шкафчикам, наливает воду в стакан. Вернулся и протянул ей.
— На, пей, а то бошка завтра трещать будет.
Софа сделала пару глотков и почувствовала, как горло приятно остыло.
— Спасибо... — выдохнула она.
— Ты ж вся красная, — Валера улыбнулся краем губ. — Ну, бывает.
Она тоже улыбнулась — чуть-чуть, почти незаметно.
Некоторое время они сидели молча. Софа смотрела на его руки — широкие, с мозолями от железа в качалке. Сильные, но сейчас спокойные.
— Ты... — заговорила она нерешительно, — ты ведь не пьян, да?
— Я? — он хмыкнул. — Нет. Не до того. Мне за вами глядеть надо.
— А зачем тебе? — в её голосе прозвучала усталость.
Валера посмотрел прямо в глаза.
— Потому что я так хочу.
Эти слова прозвучали просто, без пафоса. Софа почувствовала, как внутри будто что-то дрогнуло.
⸻
Она откинулась на спинку кровати, натянула плед повыше.
— Знаешь... Я думала, что не выдержу эти дни. Будто внутри всё выжгло. А сейчас... легче.
— Вот и хорошо, — кивнул он. — Так и должно быть.
— Но завтра снова накроет, я же знаю.
— Накроет, — согласился он спокойно. — Но ты не одна.
Эти слова зазвучали в её голове сильнее любого тоста, сильнее шуток ребят. Не одна.
Софа не заметила, как её голова склонилась к его плечу. Валера даже не шелохнулся, только поправил плед, чтобы не сполз. Его рука легла ей на спину, не навязчиво — просто так, чтобы было тепло.
— Спи, — сказал он тихо. — Завтра поговорим.
— А ты? — пробормотала она, уже наполовину закрыв глаза.
— Я посижу. Привык.
Она улыбнулась сквозь дрему. Впервые за много дней её сон не пугал.
В комнате было тихо. Из кухни доносилось редкое тиканье часов. Софа уснула быстро, а Валера так и остался рядом, сидя на краю кровати. Он смотрел на её лицо — спокойное, без слёз, и думал, что ради этого и стоило не отпускать её домой одну.
Иногда он вставал, поправлял плед, подливал ей воды в стакан. Потом снова садился и молча глядел в темноту.
Эта ночь стала долгой, но для них обоих — первой спокойной после всего случившегося.
Утро.
Свет пробивался в комнату через тонкие занавески. Он был тусклый, зимний, с голубым оттенком — такой, от которого глаза щурятся.
Софа зашевелилась, открыла глаза и тут же застонала: голова будто наливалась свинцом, во рту сухо, мысли спутанные.
— Господи... — прошептала она, прикрывая лицо рукой.
На столике возле дивана стоял стакан воды и таблетка. Она смутно поняла, что это поставил Валера.
— Очнулась? — послышался его голос.
Софа подняла голову и увидела его: он сидел на стуле у окна, курил, и в утреннем свете от него шёл густой дым.
— Доброе утро, спящая красавица, — сказал он с усмешкой.
Она закатила глаза:
— Не смешно... У меня башка раскалывается.
Валера встал, затушил сигарету, подошёл и протянул ей стакан.
— На, пей. И не строй из себя героиню — тебе вчера хватило.
Софа сделала пару жадных глотков. Вода была холодная, и по телу пошла приятная прохлада. Она чуть ожила.
— Спасибо... — пробормотала она.
Валера присел рядом, локоть облокотив о колено.
— Я думал, ты вчера вообще вырубишься, — сказал он. — Но держалась.
— А я и не помню половину, — усмехнулась она, трогая виски. — Только то, что мы... ну... в бутылочку играли.
— И? — он приподнял бровь.
Софа густо покраснела.
— Ты издеваешься?
— Да я просто уточняю, — хмыкнул он. — Ты ж сама меня тогда цапнула.
— Цапнула?! — возмутилась она, но больше для вида. — Это называется поцеловать.
— Ну да, — ухмыльнулся он, — но ты такая смешная была. Пьяная-пьяная, а серьёзная до жути.
Она прикрыла лицо ладонями.
— Убей меня, пожалуйста...
— Нет, — сказал он спокойно. — живи.
Молчание повисло ненадолго. Софа тихонько убрала руки от лица, посмотрела на него. И вдруг поняла — ей не неловко. Валера не смеётся над ней жестоко, не упрекает. Наоборот — он был рядом всю ночь, следил, чтобы всё было в порядке.
— Ты всегда такой? — спросила она неожиданно.
— Какой?
— Спокойный. Надёжный.
Валера усмехнулся, потёр затылок.
— Я? Не знаю. Для всех — разный. Но для тебя, может, и такой.
Она улыбнулась уголком губ.
— Есть хочешь? — спросил он, поднимаясь.
— Если честно... да. Только не говори, что у тебя кроме хлеба ничего нет.
— Почему сразу не скажешь? У меня яичница есть. Ну... будет.
Софа рассмеялась — тихо, впервые за всё это время.
— Хорошо. Только сделай с солью, а то я не переживу невкусного утра.
Валера посмотрел на неё и покачал головой.
— Ох, Софа...
Он ушёл на кухню, а она осталась, завернувшись в плед. В голове всё ещё шумело, но на душе впервые стало легче.
На кухне потрескивала сковорода — Валера ловко кидал яйца на горячее масло, подбрасывал их лопаткой. Из комнаты доносился его голос:
— Долго ещё спать будешь, а? Я тут стараюсь, а ты как барыня.
— Я же сказала — у меня голова болит! — крикнула в ответ Софа, кутаясь плотнее в плед. — Это ты же наверно меня вчера напоил!
— Я?! — возмутился он. — Да ты сама, как говорится, «не наливать — обидишь».
Она прыснула со смеха и поднялась, босиком вышла на кухню. Валера стоял у плиты, футболка чуть закатана на плечо, волосы растрёпаны. Сковорода шкворчала.
— Пахнет вкусно, — сказала Софа.
— Я стараюсь, — ухмыльнулся он. — Для кого, как думаешь?
Она закатила глаза, но уголки губ дрогнули.
В этот момент щёлкнул замок. Дверь хлопнула — и в квартиру вошла женщина с тяжёлыми сумками.
— Валера! — раздался её звонкий голос. — Помоги хоть пакеты донести, руки отвалились!
Софа вздрогнула, чуть не выронив плед.
— Мама?
— Мама, — спокойно сказал Валера и пошёл в прихожую.
Софа замерла посреди кухни, сердце застучало быстрее. Через минуту в дверях появилась его Лариса. Щёки красные от мороза, на руках авоськи с картошкой, яблоками и зеленью.
— Ой, здравствуй, милая, — сказала она, увидев Софу. — ты снова у нас?
Софа растерянно поправила плед.
— Я... да. Валера пригласил вчера после прогулки.
— Не обижал тебя этот засранец? — Мама посмеялась.
Женщина внимательно посмотрела на неё — взгляд тёплый, но цепкий. Потом улыбнулась:
— Ну, раз у нас гостья, значит, всё правильно. Сиди, милая. Я сейчас мандарины поставлю.
Софа усмехнулась.
Пока Валера доколдовывал над сковородой, мама хлопотала рядом, раскладывая продукты.
— Валера, ты хоть соль добавил? — строго спросила она.
— Добавил, мам, не волнуйся.
— Ага, знаю я тебя. Ты же ешь, как солдат — лишь бы горячее было.
Софа прыснула от смеха. Валера покосился на неё:
— Смеётся тут... сама же просила, чтоб с солью.
— Ну так мама спасла ситуацию, — ответила Софа, улыбаясь.
Женщина кивнула и поставила на стол тарелку мандаринов.
— Ешьте, детки. А я в комнату пойду, сумки разберу.
И ушла, оставив их вдвоём.
Софа сидела за столом, Валера поставил перед ней тарелку с яичницей.
— Вот. Пробуй.
Она взяла вилку, попробовала — и удивлённо подняла глаза:
— Слушай... а вкусно.
— А ты думала? — ухмыльнулся он. — Я многое умею.
— Ох, Валера, — сказала она, качнув головой. — Ты прям удивляешь меня каждый раз.
И впервые за эти мучительные дни Софа почувствовала — у неё есть кусочек дома, где можно просто сесть, поесть и улыбнуться.
Подписывайтесь на тгк
🩷