связанные | турбо

Меня будто вырвали из реальности и забросили в какой-то чужой, мерзкий сон. Машина резко дёрнулась с места, и я почувствовала, как тело вжимает в жёсткое сиденье. Руки мои связали так быстро, что я даже не успела понять — чем. Рот не заклеили, но кричать... я не могла. Горло сжало, словно меня душила собственная тишина.

Запах в салоне стоял тяжёлый: табак, перегар и ещё какой-то сладковатый дух, от которого кружилась голова. Я чувствовала, как сердце бьётся так громко, будто стучит в висках — тук-тук-тук. С каждой секундой удары становились быстрее.

Я пыталась отдышаться, но каждый вдох отдавался болью — воздух будто был густым, липким. Перед глазами всё плыло. Мне хотелось разрыдаться, закричать, умолять отпустить — но я знала, что это только разозлит их. И я держалась. Сжимала зубы так, что казалось, они треснут.

Сзади, рядом, сидел один из них. Его рука то и дело касалась моего плеча, и от каждого прикосновения меня бросало в дрожь. Я старалась прижаться к дверце, будто в ней могло быть спасение. Но дверь была закрыта наглухо, а замки, как я заметила, щёлкнули сразу, как только меня втащили внутрь.

Мысли скакали хаотично: Где Валера? Жив ли он? Видел ли кто-то, что произошло? В голове всё время всплывал его взгляд, полный спокойствия и уверенности. Я будто цеплялась за этот образ, чтобы не сойти с ума.

Слёзы жгли глаза, но я не позволяла им катиться. Если они увидят мою слабость — станет только хуже. Я заставляла себя дышать ровно, хоть и получалось рвано, прерывисто.

— Ну что, красотка, страшно? — вдруг раздался грубый голос спереди.
Я вздрогнула, но не ответила. Не могла. Я чувствовала, что если сейчас скажу хоть слово, голос меня предаст и сорвётся в истерику.

Они засмеялись. Смех глухой, мерзкий, как будто ржавый металл скрипел в ушах.

А я всё сильнее вжималась в угол, молясь про себя только об одном: пусть Валера жив, пусть он выстоит... пусть это закончится...

Я не успеваю толком понять, где я — только шум и свет, и руки, которые не отпускают. Машина трясётся, дыхание в кабине пахнет перегаром и тоской, а я понимаю одно: меня затолкали куда-то, куда я не собиралась идти. Когда дверь открылась и меня вытащили наружу, я ещё отчаянно пыталась вырваться, крикнуть, кого-нибудь разбудить, но хватка была железная, и шёпот чужих голосов глушил всё.

«Кафе-Снежинка» — прочиталось на вывеске большими мерцающими буквами, и это было так нелепо — светлая вывеска, витрина, внутри кто-то смеётся, а мне на шее и в груди горит паника. Меня буквально толкнули внутрь, и первые секунды я воспринимала всё как фарс: обычный зал, столики, люди — и я, в центре этой сцены, прикована вниманием тех, кто в масках и с жёсткими руками.

Один из них, который держал меня сзади, отпустил на долю секунды, и я вцепилась в воздух, пытаясь сделать вдох, который не уходил в горло.

За одним из столов сидел мужчина лет тридцати — тридцати пяти. Он поднял взгляд, посмотрел на меня и сказал суровым, чуть раздражённым голосом: «Это че такое? Я сказал видик забрать! Вы зачем девочку притащили?»

Тот, кто держал меня, пожал плечами и ответил, как будто речь идёт о товаре: «Считай, в подарок. Это гарантия, что они сюда нагрянут. Слышал, что это баба Турбо.» Слова упали на меня как холодные капли — гарантия. Подарок. Я услышала, как какая-то часть меня отстранённо перевела эти слова в плоскость голой информации, а остальная — та, которая не хочет умирать со страхом, кричала.

Мужчина за столом — пересёк взглядом зал и, похоже, прочитав что-то в моём лице, помягчал: «Не бойся, тут тебе ничего не сделают. Я Вадим, или Желтый. Как тебе будет удобно. Садись.» Он говорил спокойно, и в его голосе была то ли насмешка, то ли намеренная доброжелательность; я не могла определить. Но в голосе не было жалости, а это было даже хуже.

Меня развязали. Я сидела неподвижно, как та, у которой все мышцы устали от страха — просто смотрела в одну точку, вслушивалась в шум посуды, в скрип стульев, в тихую музыку, которая играла совсем не по сезону. Казалось, время превратилось в медленную ленту, в которой каждый кадр растягивался. Я пыталась посчитать в уме: сколько времени прошло, что делать, как выбраться. В голове — хрестоматийный набор мыслей: «Надо кричать? Нет, это только разозлит. Надо искать момент? Но какой? Где Валера? Жив ли он?»

Вадим обратился ко мне снова, уже как к человеку, который может ответить: «Пить хочешь? Воды, лимонада?» Я услышала свой голос, который звучал чуждо: «А вино есть?» Он усмехнулся, и в этом усмешке было столько равнодушия, что мне стало ещё страшнее. «Есть, вон на барной стойке. Иди сама наливай, я на себя ответственность за пьяную девчонку брать не буду».

Наверное, именно в этот момент я сжала в кулаке что-то своё, старое и практичное — привычка прятать в бюстгальтер сигареты, прятать мелочь в карман, прятать то, что нужно было держать при себе в школе. Я могу сказать, что не думала о героизме: мысли были совсем прагматичные, тёплые и приземлённые — как выживать здесь и сейчас. На барной стойке, среди бутылок и бокалов, лежал небольшой раскладной нож. Когда я увидела его, в животе сжалось от предчувствия: совсем не потому, что это инструмент, а потому, что он был символом выбора — чем-то, что откроет возможности, но и добавит ответственности. Я подняла нож и, без подробностей, которыми горят и умирают учёные планы побега, просто спрятала его так, как в детстве прятала сигареты — в бюстгальтер. Инстинкт прятать то, что может пригодиться.

Я взяла бокал, наливала вино почти машинально, наблюдая за залом боковым зрением. Парни, которые меня привезли, смеялись, перебрасывались фразами, а один из них, тот самый из зелёной машины, подошёл, включил наш «видик» и вставил кассету. На экране зажёгся кадр, и я узнала фильм — по звуку, по привычному хрипу плёнки. Тот парень посмотрел на меня и сказал, как будто мы когда-то понимали друг друга: «Говорил же, что встретимся», — и подмигнул. Мне стало мерзко, и мерзость эта была не только от его нахальной улыбки, а от того, что всё происходящее было вписано в какой-то тоскливый сценарий, где я — реквизит.

Я садилась обратно на место и пила вино из бутылки, потому что движения кажутся легче, чем мысль: пить — значит делать, значит быть в движении. Вино жгло горло, но притупляло остроту страха; я понимала, что это обманчивое облегчение, и всё равно делала глоток за глотком. Минуты текли странно: казалось, что я могу сосчитать их по ударам сердца, но удары становились всё быстрее.

В телефонном звонке, который прозвучал вдруг — резкий и чужой, — я вздрогнула так, будто меня ударили: «Желтый, слушаю. О, Универсамовские... Давайте быстрее, тут ваша девочка скоро опьянеет, не хочу шоу увидеть какое-то. Приезжайте в Снежинку. Разговор будет один на один», — произнёс Вадим. Его голос был спокоен, будто он заказывал еду по телефону. А потом он повернулся ко мне и сказал с безобидной улыбкой: «Видишь, девочка, вот и твои герои позвонили. Скоро должны быть».

Слово «скоро» легло мне на язык, словно камень. Скоро — это время, которое можно прожить, думая, пытаясь продумать следующую секунду, превратить её в шаг к выходу. Скоро — это обманчивое обещание. Я держала бокал в ладони уже не потому, что хотела пить, а потому, чтобы мои пальцы не выдали тремор, чтобы было хоть что-то, что помогает мне держаться в теле.

Я думала о Валере, о каждом его шаге сегодня — о его шутках, о том, как он просил меня пойти с ним, как предлагал остаться. Мгновения с ним были тёплыми и простыми; теперь они казались привилегией. Я безумно хотела, чтобы он был там, чтобы он вошёл в эту дверь и всё это разрубил одним своим «стой» или ударом по столу. Но я знала, что в то же мгновение, когда бы он вошёл, они бы сделали это ещё быстрее, ещё жестче. Эта мысль, странно и холодно, успокаивала: если это должно завершиться плохо — лучше быстро.

И хотя я пыталась сосредоточиться на деталях — на шуме кассеты, на легком скрипе стула под одеждой того парня — внутри меня уже росла как будто нитка памяти: когда-то в больнице, в морге, в бабушкином доме, в качалке — всё это было конкретным, истинным. А здесь — всё было мёртвым и выстроенным.

Я допила вино, поставила пустую бутылку на стойку, и где-то внутри закипела решимость, не героическая, не планирующая побега с детальными схемами, а ясная и простая: выжить. Выдержать. Держаться до тех самых «скоро», когда появятся те, кто «должны быть». Только это слово «должны» и его обещание держали меня на поверхности.

сейчас постараюсь выкладывать главы как можно чаще. 🫂