4
Я открыла глаза от глухой боли в висках и яркого света, который пробивался сквозь занавески. Всё вокруг казалось слишком громким — даже тихий скрип пола и приглушённый голос Риты из кухни.
— Блять— пробормотала я, закрывая глаза обратно. Голова раскалывалась, будто внутри кто-то крутил мясорубку.
Я попыталась подняться, но тело отказывалось слушаться: каждая мышца ныла, в глазах плыли тучи. Вчерашний вечер — разговоры, смех, музыка, бутылки, гитара и всё это пьяное веселье — честно отвыкла от такого, если пила в Москве то сама, и немного.
— Лен, ты живая? — с кухни послышался голос Риты.
— Живая, — я с усилием села на кровати, закрывая лицо руками.
— Ну, это уже прогресс, — услышала я в ответ и тихий смех.
Я вздохнула, оглядела комнату — всё было как всегда у Риты: разбросанные вещи, чашки на столе, её любимый беспорядок, который, в отличие от меня, казался уютным.
С трудом дотянулась до бутылки воды и сделала пару глотков, стараясь успокоить кружение в голове.
Мы с Ритой быстро собрались на завтрак — она сварила крепкий кофе, сделала бутерброды, и мы сидели на кухне, почти молча. Я еле держала голову, а Рита бодро шутила, пытаясь поднять настроение.
После еды я собралась домой — помогла маме с уборкой и разложила вещи. Тяжело, но нужно было привести всё в порядок и привести мысли в порядок.
Тем временем Рита, уже в своей комнате, создала в телефоне группу, куда добавила всех ребят с базы. Вскоре начался живой чат — кто-то жаловался на похмелье, кто-то хвастался, кто-то просто подшучивал. Диалог был яркий и шумный, как и всегда.
—Меня мама припахала убирать...
Блохастый кошара— рабам свойственно пахать
—Рот закрой блохастый
Блохастый кошара—лучше быть блохастим чем спиздозной
— из нас спиздозный скорее ты, я не трахаюсь с кем попало.
Блохастый кошара—не завидуй, я хотя бы с кем то трахаюсь
Хенкалина— Ало, тиха тут
Гендос—не рано вам такое обсуждать школота?
Я вышла с тг,одев свои наушники я погрузилась в слова песен.
Такое странное ощущение, вроде все есть но чего-то не хватает, или кого-то...
Рауль... Это отдельная история, которую я пыталась забыть много раз. сначала накрыл с головой, потом всё рушил вокруг себя. Он умел говорить красивые слова, обещал мир и звёзды, а потом исчезал, оставляя меня в пустоте и боли.
Он всегда хотел контролировать меня, даже когда я пыталась уйти. Его любовь была такой... тяжелой. Иногда он был нежным и заботливым, а через минуту мог стать холодным и злым, если что-то не шло по его плану. Словно я должна была жить только так, как ему хотелось.
Мы постоянно ссорились, но он умел возвращаться — появлялся неожиданно с признаниями, просил прощения, и я на время забывала обо всём. Но потом снова его уход, и я снова оставалась одна, с разбитым сердцем и страхом, что это никогда не закончится.
Я пыталась вырваться из этого круга, но Рауль всегда тянул меня назад. Его тень висит надо мной, мешая двигаться вперёд. Я боюсь, что если он появится снова, всё, чего я пыталась добиться, развалится в один миг.
Я прекрасно понимаю, что Рауль — придурок. Эгоистичный, вспыльчивый, с кучей комплексов и вечной потребностью чувствовать власть. Он не умеет любить по-нормальному. Он умеет только держать рядом, будто я — вещь, которую он когда-то выбрал, и теперь никто другой не должен её трогать. Но при этом сам делал всё, чтобы я ушла.
И самое страшное — я знаю, что он сам тоже зависим от меня. Не любовью даже — скорее, больной привязанностью. Он может встречаться с кем угодно, подкатывать к каждой, но если узнаёт, что у меня кто-то появился, — срывается с цепи. Он не хочет меня терять, но и быть со мной не умеет. Как ребёнок, который сначала сломал игрушку, а теперь орёт, потому что её больше нет.
Иногда мне кажется, что мы просто были друг другу нужны в самые хреновые моменты жизни. Я была для него спасением от пустоты, он — для меня шансом вырваться. Но мы не вытащили друг друга. Мы утопили...
Коктебель. Конец октября. Пустынная набережная, сырой ветер с моря бьёт в лицо, а небо — низкое, серое, будто вот-вот рухнет на головы. Под ногами шуршит мокрая листва, а у лодочной станции снова ссора. Конечно. Как всегда — из ничего.
— Сколько можно, Лена!?— Рауль хлопает воротником своей куртки, голос срывается на крик, гулом отдаётся в бетонной стенке старого сарая. — Я попросил просто не писать ему. Это разве так сложно?
— Это просто мой знакомый, — устало бросаю, опустив плечи. Горло сжато, голос дрожит не от холода, а от внутренней пустоты. — Я не обманывала тебя, Рауль. Не флиртовала. Мы просто переписывались.
— Переписывались? — он скалится, как волк. — Ты же, блядь, к нему поехала тогда. Не забыла?
Он вспоминает то лето, когда я съездила домой к Рите.Там действительно был тот самый «знакомый», и с тех пор у Рауля начались его любимые игры: ревность, контроль, обвинения.
— Я никуда не поеду, — говорю тихо. — Потому что ты меня тут, сука, запер. Даже на маршрутку не отпустишь без отчёта.
Он резко подходит ближе, сжимает мой локоть так, что кожа вминается в кость:
— Я тебе тут всё обеспечил! Крыша над головой, деньги, еду! Сидишь у меня — как королева, и ноешь всё время. Тебе что ещё надо?
— Себя мне надо, Рауль, мне 16 я хочу жить!!— вырываю руку. — Себя. А не быть чьей-то вещью, как ты привык.
Он молчит. Смотрит куда-то мимо, сквозь меня, будто в пустоту. А потом — тот же номер, знакомый до боли:
— Ну и катись. Обратно к своей мамочке.В нищету. Посмотрим, сколько ты там протянешь.
Он всегда так — сначала придавит, потом обесценит, потом сделает вид, будто сам великодушно отпускает. Но в ту ночь он не отпустил. Мы вернулись в его съёмную хату за автостанцией. Он пил. Я лежала в тишине, смотрела в потолок и представляла, как ухожу. Или исчезаю.
Это были наши отношения: пустые глаза, холодные руки, гул обид, крики на кухне, тишина в постели. Привычка, страсть, зависимость. Всё на выживание.