Закрытая дверь
Похороны проходили в издевательски солнечный день. Когда хотелось той самой дождливой погоды из застоявшихся кино-клеше, чтобы скрыть лицо под черным зонтом, жаркое майское солнце беспощадно пекло голову.
Дикки Уильямс отстраненно размышляла о сложностях выкапывания могил в дождливую погоду, когда кто-то коснулся ее плеча.
– Дорогая, пора попрощаться, – тетя Клэр мягко намекала, что пришло время сосредоточиться на печальном событии, ради которого они все здесь собрались и сказать последние слова.
Наверняка Дикки не оправдывала ожиданий. Она не плакала и в целом выглядела не печальнее обычного. Многих это озадачивало и злило. Дикки была уверена в этом, потому что неодобрительные взгляды прожигали дырку в ее голове не хуже солнечных лучей. Она знала – им не понять.
Еще больше внимания привлекать не хотелось. Дикки до последнего надеялась, что ей позволят просто тихо постоять, провожая гроб взглядом, а потом так же тихо уйти, скрывшись от всех в спасительной тени деревьев. Но надежды не оправдались и теперь на девушку ожидающе смотрели все присутствующие.
Дикки без смущения смотрела им в лица, но каждый отводил взгляд. Она знала, что хочет сказать, но с удовольствием бы сберегла эти слова только для одного человека.
– Я не знаю, услышит ли меня тот, кто должен. Но я хочу, чтобы он знал, что я не злюсь и не виню его. И мама не винила. Она до самого конца говорила, что никто не виноват в том, как все происходит. Никто из нас не вправе судить. Пожалуй, мама понимала это лучше всех.
Дикки опустила взгляд на гроб. Деревянная крышка была похожа на самую обычную дверь. Только выйдя за нее, назад уже не возвращаешься. И эти цветы на ней совсем не рождественский венок. На самом деле, дверь, отделившая Дикки Уильямс от её матери, закрылась задолго до того как захлопнулась крышка гроба.
Дальше оставаться на невыносимом пекле не было никаких сил. Дикки винила себя в том, что не может даже заплакать. В этом ее винили и окружающие, она это знала. Поэтому под все те же осуждающие взгляды, Дикки просто уходит, не сказав больше ни слова. Ей было невыносимо видеть эти скорбящие лица и этих людей, которые не знали о её матери ничего, но упорно делали вид, что они лучше Дикки просто потому, что могли плакать. А ведь на самом деле внутри них могло не быть никаких чувств. И притворство хуже всего. Но у людей так приято – притворятся. И отсутствие чувств, которые считаются «правильными» их пугает.
Дикки тошно от этого всего.
Невыносимое солнце слепит глаза и, кажется, лезет в самую душу, стремясь выжечь все, что еще осталось.
На кладбище её привез дядя Уолтер, ведь своей машины у девушки не было. Искать его сейчас в толпе незнакомцев и умолять отвезти домой ей совершенно не хотелось. Наверняка он будет уговаривать её одуматься и не вести себя «так странно», ещё и одарит одним из тех жалостливых взглядов, которые на Дикки то и дело бросают все, кому не лень. Тогда её точно стошнит. Но перспектива идти до дома пешком под палящим солнцем выглядела ещё ужаснее. Велика вероятность, что она упадет в обморок от теплового удара, не пройдя и половину пути. Дикки вообще очень плохо переносила жару и ненавидела безоблачные дни, когда от палящего солнца невозможно скрыться. Даже осенью или зимой, небо без единого облачка вызывало дискомфорт и какой-то иррациональный страх. Ей казалось, что стоит только выйти на улицу, как её голову, словно лазером, продырявит насквозь убийственным солнечным лучом.
Сегодняшний день был наполнен ужасающими событиями и совпадениями, словно пытающимися уничтожить Дикки Уильямс, раздавить её, размазать по асфальту, чтобы осталось только мокрое пятно. Да и оно высохнет с умопомрачительной скоростью, не оставив никакого напоминания о девушке. Что о ней вспомнят все те многочисленные родственники и друзья, которые повылезали хрен пойми откуда только тогда, когда Саманта Уильямс умерла? Что они помнят о том человеке, на похороны которого сегодня пришли? Дикки уверена, что не видела большинство этих людей ни разу в жизни. Они как гиены, собравшиеся у свежего трупа, спешили полакомиться чужим горем, растащить его по своим норам, скормить щенкам. Их зловонные пасти, извергающие слова сочувствия, разве что не были измазаны кровью. Они хотели изваляться в этом событии, насытиться им, уверенные, что подобная участь обойдет их семьи стороной. Но вот они – беззаботные и легкомысленные, верящие в лучшее – завтра рыдают навзрыд над раковиной в собственном доме, облепленной багровыми лепестками. И Дикки абсолютно точно не хотела беспокоиться о том, что эти люди подумают о ней. Но беспокоилась. Ей хотелось затолкать обратно в их глотки любые слова, чтобы они задохнулись, и могила её матери стала их братской могилой. Если они так сильно любили Сэм, то почему бы не лечь в землю вместе с ней?
Дикки, безусловно, любила свою мать. Ещё несколько месяцев назад – точно. Потом любовь смешалась с гневом как кровь с молоком. Эта смесь затопила их. Она текла по трубам их старого дома, выливалась за края, просачиваясь под деревянный пол и питая землю. И всё, что хотело жить, погибло. Цветущая жизнь осталась только внутри их тел. Саманта захлопнула дверь, желая остаться наедине с этим цветением до самого конца. Её дочь оставила около этой двери последние капли любви, покинувшие её тело вместе со слезами.
И вот теперь она здесь – не может пролить ни слезинки на маминых похоронах. И внутри у Дикки слово все внутренности обросли иголками. Она чувствовала себя маленькой девочкой, потерявшейся в огромном торговом центре. Только что она держала маму за руку, они бродили по магазинам, веселились и болтали ни о чем. А через секунду немая безликая толпа, исполненная багровыми тонами, утащила маму прочь. Дикки успела только заметить мелькнувшую спину, и самый близкий человек растворился в небытие. Теперь она одна среди миллионов незнакомцев.
Один из них бесшумно приблизился к дереву, под которым Дикки пряталась от солнца.
– Отличная речь, – мужчина, одетый в классический черный костюм, достал из кармана помятую пачку сигарет. – Коротко и по делу.
Никакого желания вести диалог с незнакомым мужиком у девушки не было. Ей только очень хотелось попросить сигарету. Но какое-то чувство, что здесь не время и не место демонстрировать всем свои вредные привычки в раннем возрасте, останавливало её. Хоть Дикки и было уже девятнадцать лет, никто не воспринимал её как взрослую, она это знала. Может оно и правильно. В конце концов, и школу-то официально она заканчивает только через две недели.
– Всю ночь готовила, – сказала она саркастическим тоном, чтобы у незнакомца не осталось ни единого сомнения в том, что это шутка.
Мужчина усмехнулся. Дикки заметила, что он ни разу не посмотрел на неё. Его больше интересовал пейзаж, содержимое пачки сигарет или собственные ботинки, но не она.
– Меня зовут Магнус, – он, наконец, перестал пялиться на сигареты и достал одну из них.
– У вас довольно зловещее имя.
Если Магнус избегал смотреть на Дикки, то та, наоборот, вовсю рассматривала его. Кроме костюма, который в такой жаркий день мог запросто убить своего носителя и такой же неподходящей для жары обуви, примечательного в нем было мало. Короткие светло-русые волосы стояли дыбом, словно он то и дело запускал в них пальцы, а глаза были красные и опухшие. Мужчина явно был в очень расстроенных чувствах. Учитывая, что они находились на кладбище, это было совсем не удивительно. Здесь из привычного порядка скорее выбивалась Дикки.
– Я знал твою маму.
Магнус произнес это почти шепотом и вдруг Дикки прошибли мурашки, слово за воротник ей вылили стакан холодной воды.
Она не хотела слышать ничего больше. Её ужасала мысль о том, что именно этот человек мог оказаться тем самым. Дикки не хотела его знать, не хотела его видеть и слышать. Она боялась, что если узнает того, из-за кого Саманта Уильямс заперлась в своей комнате и там же умерла, все её негативные мысли и чувства станут реальными, обретут лицо. Она не хотела ненавидеть этого человека. Дикки искренне верила в свои слова о том, что никто не виноват в том, как все происходит.
Даже если мама поступила с ней отвратительно.
Даже если тот самый человек ни разу не пришел, чтобы хотя бы облегчить её мучения.
Она не обязана стоять посреди кладбища в день, когда исчезновение матери из её жизни ощущается как никогда реально, и выслушивать слёзный монолог человека, которого видит впервые в жизни, о том, как ему жаль и что он не хотел, чтобы все случилось так, как случилось.
Дикки не хотела злиться. И это стоило ей больших сил.
– Её многие знали, судя по всему, – он махнула рукой в сторону толпы, собравшейся проводить Сэм в последний путь, и очень надеялась, что голос не выдает её бушующих чувств, - а вот я почти никого из них не знаю. И знать не хочу.
На последней фразе девушка сделала особый акцент. Не было никаких доказательств, что Магнус именно тот, за кого она его приняла, но все равно пусть знает, что ничего слушать Дикки не хочет. Единственная, кто хотел бы его выслушать, уже не сможет этого сделать.
– Как-то это неправильно всё, - мужчина зажал в зубах сигарету, но так и не поджег её. И без того тихий голос теперь звучал ещё неразборчивее.
– Да уж. Извините, я очень хочу уйти отсюда.
Она почти убежала, не давая ему возможности ничего больше сказать.
Магнус Ли впервые поднял взгляд только чтобы увидеть удаляющуюся спину Дикки Уильямс.
Ей жизненно необходимо было скрыться от солнца. И подальше от этих заплаканных серых глаз. К горлу подкатывала тошнота, лицо горело. Пришлось сбавить темп отступления. Угроза теплового удара была уже нешуточной.
Никакой другой идеи, кроме как зайти в церковь, величественно возвышавшуюся над кладбищем, не нашлось. Каменные стены и отсутствие больших окон точно должны были спасти от удушающей жары. А если повезет, то неподалеку найдется и дядя Уолтер.
Дикки медленно побрела к зданию, не поднимая взгляда от земли. Мысли все еще вертелись вокруг личности Магнуса, его печальных глаз и сигарет, за которые он держался, словно это последняя надежная опора его жизни. Мама не рассказывала о своем том самом абсолютно ничего. Только однажды упомянула вскользь, что он «хороший человек». Вот и вся информация, что была у Дикки. Хороший человек, который любит фиолетовые ирисы.
Поток размышлений был прерван чьим-то громким и ужасно высоким голосом.
– И это просто невыносимо, Уолтер! Сколько можно идти на поводу?!
– Анжела, умолю тебя, будь тише. Мы на похоронах моей сестры, – второй голос, определенно, принадлежал дяде, которого так хотела найти Дикки.
– Вот именно! – некая Анжела уже перешла на настоящий визг. – Твоей сестры! А девчонка прячется по углам, совершенно на всё наплевав!
– Каждый горюет по-своему.
– Она не горюет! Эта сволочь абсолютно бесчувственная! И именно ей достается абсолютно всё, Уолтер, понимаешь?!
Интересно, какая часть предполагаемого наследства, которое Сэм Уильямс оставила своей дочери, так беспокоила эту визгливую женщину? Старый дом, которому требуется ремонт дороже его самого? Если речь, конечно, о наследстве.
Дикки не было интересно с чего начался спор. И слушать его продолжение не было никакого желания. От голоса Анжелы звенело в ушах и хотелось немедленно засунуть голову в прохладную землю. Поэтому она без всяких церемоний просто подошла к спорящим вплотную.
– Уолтер, ты мог бы отвезти меня домой, пожалуйста? – Девушка посмотрела на молодого человека, абсолютно проигнорировав существование женщины.
Наверняка сейчас племянница представляла собой жалкое зрелище, потому что мужчина не стал задавать никаких вопросов, просто молча кивнув.
– Ты не можешь уехать! – Анжела собиралась схватить Дикки за руку, но натолкнувшись на её взгляд, замерла.
– Поищите другую цирковую собачку. О, или можете сами ею стать. Тявкать у вас получается отменно.
Покидала кладбище Дикки практически в полной тишине.