Сирень
Бессонница приходит с болью. Когда разум и тело охвачены огнем – не спрячешься. Спасительное прохладное забвение отказывается тебя принимать.
Дикки перестала нормально спать, когда мама заперлась в своей комнате. Она крутила в голове одни и те же ужасные мысли по кругу, упиваясь своим страхом и болью, растворяясь в них. Иногда сознание отключалось, даруя минуты облегчения, но их никогда не было достаточно. Вскоре сон и явь перемешались. Дикки плохо понимала, где настоящие вещи, а где галлюцинации, вызванные агонизирующим мозгом. Тогда пришлось обратиться к врачу, который выписывал таблетки маме. Она очень боялась, что её положат в больницу и тогда мама останется совсем одна. К счастью, доктор понял ситуацию.
Сейчас Дикки Уильямс многое бы отдала, чтобы происходящее оказалось галлюцинацией.
Она снова лежала на полу гостиной под вентилятором и буравила взглядом мусорный мешок, оставленный у двери. Рассказать Дейдре о том, что некоторые препараты выписаны для неё, Дикки не решилась.
Одна таблеточка и мама снова будет жива.
А Дейдра...
Что ж, она ещё здесь. И Дикки знала, где искать.
Сент-Соул пытался жить. Город, охваченный болезнью, горел в лихорадке, но продолжал держаться за надежду о скором избавлении. Как мало, на самом деле, нужно времени, чтобы всё привычное, понятное и безопасное вдруг исчезло. Как лист бумаги, поднесённый к огню.
«Цени день сегодняшний, ибо завтра может не наступить», да?
По ночам становилось немного легче. Людям не нужно смотреть друг другу в глаза, наигранно улыбаться и воспроизводить заученные повседневные действия. Они разбредались по домам, запирали двери и предавались своему горю. Кто-то тихо, другие шумно, с размахом. Скорбь, страх, печаль, и отрицание происходящего принимали разные формы – молчаливые, полные жалости к себе и окружающим или громкие, состоящие из желания бороться, но тонущие в полном бессилии.
Пожалуй, именно бессилие и было худшим.
Кричи или плач, бей других или режь себя, делай что-то или замри в ожидании – никакой разницы.
И в этом никто не виноват.
Тишину ночи вдруг нарушил хруст веток.
Дейдра Лилс, сидевшая в своей комнате на втором этаже родительского дома, вздрогнула, когда звук повторился совсем рядом.
Подскочив к распахнутому окну, она выглянула наружу и на секунду потеряла весь свой богатый запас бранной речи – на дереве у её окна сидела Дикки Уильямс. Зрелище было, мягко говоря, необычное. Всё равно, что тропический попугай на ёлке.
К счастью, ветка располагалась достаточно близко, чтобы Дейдра смогла втащить Дикки внутрь.
– Ты что творишь, твою мать?!
Дикки совершенно по-идиотски хихикнула. Она представила лица Дейдры и её родителей, которые обнаружили бы утром труп, распластанный у себя на подъездной дорожке.
– Так на кой хрен ты полезла ко мне в окно, если есть дверь?
Дей отошла, чтобы включить свет в комнате. До этого помещение освещал только тусклый свет уличного фонаря. Чудо, что Дикки вообще смогла забраться на это несчастное дерево и не свалиться вниз вместе с сухой веткой. Манёвр, конечно, оставался для Дейдры непонятным в принципе. Миссис Лилс всегда относилась к семье Уильямс хорошо, не было никакой проблемы в том, чтобы зайти как нормальный человек.
Когда Дейдра снова обернулась к Дикки, в голове вдруг мелькнула мысль, что градус безумия кто-то выкрутил на полную.
– Бога ради, Дикс, зачем тебе нож?
Её душил запах сирени.
Он проник под кожу, осел в лёгких, забил нос, вызывал волны тошноты.
Удушливая ночь укрыта этим тяжёлым запахом как ватным одеялом.
Дикки поднялась на ноги, опираясь одной рукой на открытое окно. Во второй руке она сжимала небольшой раскладной нож, до этого спрятанный в кармане.
Комната слегка кружилась.
Дейдра смотрела на неё непонимающе. В её глазах не было страха, только вопрос. И жалость.
– Что если, – проговорила Дикки негромко, но чтобы Дей точно услышала, – я вырежу это из тебя?
Дикки ткнула острием в грудь подруги. Туда, где цвели эти поганые цветы.
По шее и лбу скатывались капельки пота. Невыносимая духота.
– И что изменится? – Дейдра пожала плечами. – В обоих вариантах я умру.
– Почему ты не сказала?
Дей смутилась. Опустила взгляд в пол на пару секунд, потом снова подняла. Вид у неё был виноватый. Но жалела она всё ещё не себя.
– Не знала как.
– Словами, блядь, через рот!
Дикки очень хотела воткнуть нож прямо промеж глаз подруги. Этих дурацких родных, наполненных всей жалостью мира, глаз. Она не хотела, чтобы Дей умирала, но хотела её убить. Вот так парадокс.
Комната покачнулась, и Дикки пришлось схватиться за окно, чтобы не упасть.
Дейдра подошла к ней, взяла за предплечье. Её любимый жест защиты. И совсем не боится. Вот ведь...
Дикки вырывает руку и вкладывает во взгляд всю свою злость и отчаяние.
– Кто он?
Дейдра улыбается.
– И зачем мне говорить тебе? Чтобы ты пошла и убила его? Дикс, ты же прекрасно знаешь, что это не поможет.
– Забавно, думаешь, что я способна на убийство, а стоишь так близко.
– Хочешь, чтобы я тебя боялась?
Они молча смотрят друг другу в глаза.
Слишком много вопросов без ответа для одной ночи.
– Ты сраная эгоистка. Хотела просто сдохнуть по-тихому? Думаешь, я дура? – шепчет Дикки, пытаясь разглядеть в темных глаза Дейдры хоть что-то, кроме жалости.
Её страшно тошнит.
Весь мир Дикки сузился до одной этой комнаты. Там, за пределами, больше ничего не существует. Нет вчера и завтра. Только сейчас. Только этот момент, где она пытается не дать всей жизни разлететься на осколки. Держит её изуродованными окровавленными руками, вот только ничего не помогает.
Дикки хочется кричать. Наорать на Дей, сказать, что она не представляет, как жить в мире, где нет её. Спросить, как она могла поддаться болезни, ведь Дейдра Лилс всегда была самой сильной из всех, кого знала Дикки. Ударить, обнять, рыдать на её плече – всё, чтобы почувствовать, что Дейдра рядом, представить, будто всё вокруг просто страшный сон или затянувшаяся галлюцинация.
Но Дикки ничего не говорит. Ничего не делает.
Она тонет в сиреневом море.
Каждый сантиметр её кожи горит.
Она упирается ладонью в грудь Дей и отталкивает её, хотя жест получается вымученным и подруга отходит больше по своему желанию.
Ещё какое-то время Дикки ждёт. Смотрит, надеется. Но Дейдра больше ничего не говорит. Она переводит взгляд на горизонт. Там собирается гроза. Черных туч не видно на ночном небе, только изредка тьму прорезает молния. Пока едва слышные раскаты грома обещают избавление от духоты.
Дикки сжимает нож влажной ладонью.
Если она сейчас набросится на Дейдру, воткнет лезвие меж её рёбер, будет ли Дей кричать? Появится ли в её глазах хоть что-нибудь?
Она будет мягко улыбаться, пока Дикки потрошит её тело, вскрывает лёгкие и достаёт эти чёртовы цветы.
Она права – итог один.
Дикки собирается уходить.
Подходит к двери, думая, стоит ли выбросить нож в окно, оставить в этой комнате вместе с осколками своего сердца или сложить и убрать в карман. Она с удивлением обнаруживает, что всё ещё не текут слёзы.
Может права была мама, когда говорила, что вырастила бесчувственную дочь. А вся та буря эмоций, что внутри – наигранная. Просто подражательство. Ведь все-таки в Дикки преобладала обида и злость. Наверное, это неправильно.
– Останься, – вдруг раздается за спиной.
Но Дикки делает шаг за дверь, сбегает вниз по лестнице и уходит прочь во тьму.
С ней остается толькозапах сирени.