Изабель

— Привет, Изабель, — Голос. Глубокий, бархатный, как дорогой коньяк, выдержанный во лжи. Он прозвучал так близко за спиной, что тепло дыхания коснулось ее шеи. — Я так долго ждал этой встречи. И вот ты передо мной... Все та же. Та же хрупкая красота, что и в ту ночь.

Сердце Изабель остановилось, а потом забилось в бешеном темпе, ударяя по ребрам. Знакомо. До костного мозга. До ледяных мурашек, пробежавших по спине. Она еще не видела его, стояла спиной к пустому пространству комнаты, но знала. Эти интонации. Этот сладковато-ядовитый тон, смешивающий восхищение с обещанием боли.

Она заставила себя повернуться. Мышцы скрипели. И увидела.

Он стоял в полумраке ее спальни, у края кровати. Плотный, реальный. Контуры широких плеч, знакомый до боли силуэт, отбрасывающий длинную, уродливую тень на стену в слабом свете уличного фонаря за окном. Лицо скрывали тени, но она чувствовала его взгляд. Тот самый.

— Ты... — хрип вырвался из пересохшего горла.

— Я, — он сделал шаг вперед. Свет упал на высокую скулу, жесткую линию сжатых губ, которые когда-то улыбались ей так обманчиво нежно. — Тот, кто сорвал с тебя лепестки, Белочка. — Голос опустился до интимного, страшного шепота. — Тот, кто показал тебе гниль под твоей фарфоровой нежностью. Помнишь ту девочку? Ту, которую все так любили? — Насмешка в его голосе была острее бритвы. — Я стер ее. Начисто. Оставил только... вот это. — Его взгляд, тяжелый и презрительный, скользнул по ее застывшей фигуре, по рукам, вцепившимся в простыню, белым от напряжения костяшкам. — Дрожащий комок страха. Как сейчас.

Он наклонился. Дорогой, удушливый парфюм, смешанный с едва уловимым запахом дорогих сигар и чего-то металлического, острого – крови? – ударил ей в ноздри. Его пальцы, теплые и невероятно сильные, коснулись ее щеки. Прикосновение жгло не огнем, а унижением. Изабель дернулась инстинктивно, но его рука вцепилась в ее запястье мгновенно – стальная ловушка, из которой не вырваться.

— Напоминаю, — он прошептал так близко, что губы почти касались ее уха. Дыхание было горячим и чужим. — Что ты сломана. Что твоя невинность – пепел. И что где-то глубоко внутри... — Его губы коснулись мочки уха – ледяной поцелуй палача. Шепот обжег: — ...ты все еще та перепуганная крольчиха. И я это вижу. Я это знаю. Я в твоих венах, Изабель. В каждом твоем вздохе. Даже здесь, в твоей святая святых.

Он отпустил ее запястье так же внезапно, как схватил. Отступил на шаг, растворяясь в глубокой тени между окном и шкафом.

— До скорого, Белочка, — его голос уже звучал призрачно, откуда-то из пустоты. — Не просыпайся слишком сильно. Мне нравится смотреть, как ты вжимаешься в матрас.

Он исчез. Просто растворился в темноте комнаты.

Изабель вскрикнула, вскочила. Не села – взметнулась, как на пружине, с хриплым, сорванным криком, вырвавшимся из самой глубины сжатой грудной клетки. Она стояла посреди комнаты, босая, в тонкой ночной рубашке, хватая ртом воздух короткими, судорожными рывками. Сердце колотилось, угрожая выпрыгнуть. Холодный пот ледяными ручьями стекал по спине, вискам, склеивал волосы. В ушах звенело.

Тьма. Знакомая, глухая тьма ее спальни. Только слабый отсвет фонаря за шторами. Зеркало, отражающее бледное, искаженное маской ужаса лицо. Там, где он стоял, никого не было.

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Дрожь била ее, как в лихорадке, но теперь это была дрожь чистой, белой ярости. Ярости за вторжение. За унижение. За то, что он посмел снова здесь быть. За то, что этот страх был таким реальным.

Губы, пересохшие и горькие, сами сложились в беззвучный, но яростный шепот, адресованный темному углу, где он растворился, но посланный прямо в адрес того, чье имя знало все ее нервы:

— Кейн...

Имя прозвучало как выстрел в тишине. Как плевок на могилу «Белочки». Как клятва. Он был здесь. Он коснулся ее. Он дышал ее воздухом. И он прав. Та девочка умерла. Но та, что стояла сейчас, дрожа от ярости посреди ночи, с ладонями, окровавленными собственными ногтями, была готова к войне. Она стояла, вглядываясь в темноту не расширенными от страха, а суженными, горящими глазами. Он был здесь. Не во сне, а наяву. Всё нутро, вся сила, которая была в ней чувствовала это.

— Ненавижу, — скулящий шёпот сорвался с губ голубоглазой.

Девушка прошла в коридор, спускаясь на первый этаж за водой. Краем глаза заметила тень у окна, и отпрыгнув, взвизгнула, а её глаза засияли голубым светом.

— Это я, красотка, — послышался голос Рео. — Не могу уснуть.

— Да.. я просто.., прости, — быстро пройдя на кухню, голубоглазая налила стакан воды.

— С тобой все в порядке? — парень снова появился.

— Да, просто.. — Бель замялась.

— Говори.

— О чём ей нужно тебе сказать? — появилась фигура Джеймса. — С тобой что-то случилось? Ты видела кого-то? — Бейкер напрягся.

— Нет, просто приснился кошмар, — нервно сглотнув, ответила голубоглазая. Слова повисли в воздухе, хрупкие и прозрачные, как стекло. Она чувствовала, как ложь обжигает язык.

Джеймс не отвечал. Он стоял, застывший. Его взгляд, острый и неумолимый, сканировал ее лицо, задерживаясь на слишком широких зрачках, на тонкой пленке пота над верхней губой, на нервном подрагивающем веке. Он видел бледность, не похожую на следствие сна. Он видел остатки дикого ужаса в глубине голубых глаз, который еще не успела вытеснить ярость. И он видел – она была уверена – мельчайшие капли запекшейся крови на ее ладони, когда она инстинктивно сжала кулак, пряча его за спину.

Рео, напротив, расслабился, его беспокойство ушло.
— Ох, кошмары – это мерзко, – вздохнул он, шагнув ближе, чтобы включить чайник, стоящий рядом с ней. – Хочешь, я сварю какао? Или просто посидим?

Изабель инстинктивно отшатнулась, прежде чем смогла себя остановить. Прикосновение, даже доброе, даже Рео, было сейчас невыносимо. Оно напоминало о другом прикосновении – жгучем, унизительном. Она почувствовала, как по спине снова пробежали ледяные мурашки.

— Бель? – Рео нахмурился, его рука замерла в воздухе. Растерянность мелькнула в его глазах.

— Прости, Рео, я... я просто на взводе, – быстро проговорила она, стараясь смягчить резкость. – Воды хватит. Спасибо. — Она сделала глоток, но холодная жидкость не смогла смыть ком горечи в горле.

— Это был не просто кошмар, — произнес Джеймс. Его голос был тихим, но он резал тишину, как нож. Он не спрашивал. Он констатировал. Его взгляд был прикован не к ней, а к темному проему лестницы, ведущей наверх, в ее спальню. Он словно чувствовал остаточную энергию того вторжения – холодок, тяжесть, запах угрозы, который еще не выветрился.

Изабель замерла. Сердце снова заколотилось, но теперь это был ритм паники, смешанной с яростью.
«Он знает. Он всегда знает. Признаться? Вывалить всю грязь, весь ужас, который только что материализовался в ее комнате? Рассказать, что Кейн был здесь, наяву, что он дотронулся до нее, что он дышал ее воздухом»? Но слова застряли комом. Признание означало бы сделать Кейна снова реальным, впустить его яд в пространство. Оно означало бы увидеть в их глазах тот самый страх и жалость, которые она ненавидела больше всего. Жалость к «Белочке», к сломанной кукле.

— Это был... очень яркий сон, — настаивала она, избегая взгляда Джеймса. Она смотрела в стакан, на дрожащую поверхность воды. – Старое. Из прошлого. Я справлюсь.

Джеймс медленно перевел взгляд на нее. В его глазах не было жалости. Была сталь. Было понимание того, что она лжет, и холодная оценка масштабов ее страха.

— Прошлое имеет привычку возвращаться, Изабель, — сказал он с ледяной точностью. — Особенно то, что не было должным образом похоронено. Оно оставляет следы. В голове, в душе, на стенах.., — Его взгляд скользнул по ее руке, спрятанной за спиной. – На руках.

Изабель почувствовала, как жар стыда и гнева приливает к лицу. Она судорожно сглотнула.

—Я сказала, я справлюсь, Джеймс. — Ее голос дрогнул, но в нем прозвучала сталь, та самая, что родилась из ярости минуту назад. Сталь, которой она цеплялась, как утопающий за соломинку.

Рео смотрел на них обоих, явно потерянный. Конфликт витал в воздухе, густой и незнакомый.

— Эй, ребята, может, не стоит сейчас? Бель явно не в себе...

Джеймс игнорировал его. Он сделал шаг к Изабель, не угрожающе, но с непререкаемой решимостью охотника.

— Покажи руку.

Это был приказ. Тихий, но не допускающий возражений. Изабель почувствовала, как земля уходит из-под ног. Ее тайна, ее только что рожденная решимость сражаться в одиночку – все рушилось под его проницательным взглядом. Она зажмурилась на мгновение, видя перед собой не Джеймса, а насмешку Кейна:

«Дрожащий комок страха. Как сейчас.»

Нет. Нет.

Она резко выпрямилась. Голубые глаза, еще минуту назад полные испуганной ярости, вспыхнули ярким, почти ослепляющим светом. Это было не свечение страха, как у окна, а ледяное сияние вызова. Она медленно вынула руку из-за спины и разжала кулак перед Джеймсом. На бледной ладони четко выделялись четыре полукруглые ранки от ногтей, запекшаяся кровь блестела в тусклом свете кухни.