Маяк
Время останавливается, и все голоса сливаются в один нескончаемый поток шума. Руки онемели из-за той силы, которую я прикладываю, дабы забыться и не слышать ничего вокруг. Собственный крик не различается среди других звуков. Тело содрогается в истерике и одно доступное чувство не отпускает — близость смерти.
Все механизмы и защитные замки сорваны, остался лишь оголённый нерв вместо меня, пороховая бочка — маленькая искра и взорвусь. Пальцами впиваюсь в волосы и натягиваю с такой силой, что кажется, скоро вырву их вместе со скальпом.
Мне трудно сказать, сколько на самом деле прошло времени. Несколько минут, секунд? Для меня это было вечностью. Вечностью пыток без возможности остановиться и закончить. Вдруг помимо нескончаемого потока боли я начинаю различать другие чувства. Чья-то почти невесомая рука касается моей спины и тонкие пальцы бережно едва проходятся вдоль позвоночника вверх-вниз, пока в какой-то момент не останавливаются на шее сразу же под линией роста волос. Совсем ненадолго, дабы продолжить легко надавливать на кожу круговыми движениями. Теперь концентрация уходит на это тёплое чувство. Вторая рука перехватывает онемевшую ладонь и снимает её. Я мякну и точно пластилин в чужих руках податливо сдаюсь. Снова удается с трудом отличать голоса от постороннего шума. Чьи-то пальцы нежно массируют побелевшие костяшки.
Мне не нужно открывать глаза, чтобы понять, чьи это движения. Кто знает, где нажать, как, что сделать, чтобы я успокоилась. Для новой волны паники меня просто не хватает, и я пораженно поднимаю белый флаг, ненавидя себя с каждой секундой всё сильнее за проявленную слабость.
— Пожалуйста, уйди, — я не узнаю собственный голос, но на другие слова, даже повторить сказанное, сил хватит. Есть только надежда, что этот хриплый полушепот дойдет до адресата. Хотя, конечно, вериться с трудом. Обычно Кира никогда не отступала и не отпускала, пока ей этого не хотелось. Ничего не происходило без её одобрения. Насколько бы жалобно и унизительно я не просилась, крайне редко меня слышали. Так что сейчас, после не мольбы, а полупросьбы-полуприказа, и подавно надеяться было глупо. Вероятнее всего, она ещё и будет рядом сидеть и водичку подавать, хотя та совершенно лишняя.
В секунде я остаюсь одна, никаких родных чужих прикосновений, запаха, присутствия нет. Кира ушла. Она не задумываясь выполнила моё указание и ни единым образом не противоречила моей воле. Передо мной лишь на мгновение блеснуло её побледневшее лицо и мрачный взгляд.
Осознание приходит не сразу, но когда всё же догоняет, меня будто бьют по голове кувалдой, выбивают почву из-под ног. И всё не покидает чувство поражения. Благо надолго в таком состоянии меня не оставляют и та же Лиза помогает мне подняться и сесть обратно на стул.
— Я в порядке, не стоит волноваться, — выдаю первая, дабы избежать любых расспросов и реплик, что сейчас я не в состоянии ни обработать, ни выдать ответ. Мы обе знаем, что это чистейшая ложь, но ни одна не стремится её трогать и превращать в правду. Не передать словами насколько я благодарна ей сейчас за это понимание без лишних слов и эмоций.
Прилично отдышавшись и почти оклемавшись, я с трудом окончательно открываю глаза, вытираю слёзы со щёк, и тут же встречаюсь взглядом с Любовью. Попытки молча отсидеться с крахом провалены и теперь мне придется отвечать и рассказывать обо всём. Не то чтобы я вообще не могла ничего сказать, ведь после многих сеансов с психологами и психотерапевтами эта тема перестала быть для меня табу. Но не сейчас. Не сейчас, когда выковырять всё изнутри нужно перед 12 девочками, психологом и причиной твоей поехавшей крыши и неисчерпаемой боли.
— Дорогая, найдёшь в себе силы поделиться с нами, что для тебя значат эти вещи? — голос Розенберг звучит настолько мягко и аккуратно, словно я фарфоровая кукла, что разобьётся вот-вот. Хотя что греха таить — где-то так я себя и чувствую.
Первая реакция — конечно же отрицательно мотаю головой и до боли кусают губы чуть ли не в кровь. Не хочется мне абсолютно выворачивать душу прямо здесь и прямо сейчас. Но поддерживающие слова девочек вроде «Мы с тобой», «Тебе станет легче», «Тут безопасно» помогают перешагнуть через себя и сделать так, как учил психолог: не убегать от проблемы, а проговаривать. Хоть и на последней фразе хочется ухмыльнуться их незнанию.
Непроизвольно сжимая брелок в руке, всё же решаюсь:
— Когда мне было 17 лет, у меня завязались отношения с человеком. Первая любовь, самые сильные чувства. Для меня это стало глотком свежего воздуха после жизни за решеткой родительских выборов. Мы пиздец как сильно любили друг друга, — первый момент, когда у меня вздрагивает голос, а Кира вся. Я быстро извиняюсь, как и всегда, за эмоции и, глубоко вздохнув, продолжаю свой рассказ. Больно. Больно до зудящего желания полоснуть по старым шрамам. Но нельзя плакать, нельзя дрожать, она не должна убедиться в собственном превосходстве.
— Увы, не всё шло так гладко. Были подъемы и спады, но это нормально для любых отношений. Мы ругались, мирились, не разговаривали. Но в какой-то момент всё вообще перевернулось с ног на голову. Я могла получить по лицу за плохо подобранную фразу. Мне раз... — горло сдавило сильным спазмом и для дальнейшего рассказа понадобилось несколько секунд тайм-аута. Но даже это не спасло и я вновь ощутила, как щёки обжигают слёзы.
— Извините. Мне разбивали лицо, начиная от носа и заканчивая рассечением брови. Я ходила с синяками, хоть и часто это было заслужено.Тут встряли Амина и Рони, которые тут же начали переубеждать меня, что невозможно ничем заслужить побои, и я не виновата. Я же смотрела, как с каждой секундой тускнела Кира.
— Этот... Ключ. Короче, меня могли запереть в квартире. «Ты никуда не пойдешь, пока я не разрешу». У нас ещё была огромная металлическая дверь. Если стучать в неё или где-то не придержать, она ебашила на весь подъезд. Все знали, когда мы ругались и в какой-то момент я перестала препятствовать, ибо соседи бы вызвали полицию, а это лишние уши. Бабушка всегда учила, что нельзя выносить сор из избы, — сквозь слёзы и с такой вымученой улыбкой вспомнились мне та дверь, что я даже на какое-то время зависла, вспоминая и проклятую дверь, и чувство собственной беспомощности, что вновь начинало меня душить. Переведя дыхание, уже вовсе не осталось сил ни вспоминать о чём-либо, ни тем более рассказывать.
— В общем мне стало совсем невмоготу так жить и я убежала. Бросила какие-то вещи в рюкзак и рано утром, пока он спал, я выскользнула из квартиры и... И... — меня окончательно заклинило, и теперь из-за слёз я не могла выдавить из себя и звука. Только спешно закрыла лицо руками и полностью отдалась своему отчаянию и страху. И тут со спины ко мне подошли сразу несколько девочек и обняли. Их тепло и поддержка помогли закончить рассказ. Хотя тело требовало совсем других прикосновений, чужих родных объятий. Оно жаждало быть вновь прижатым к той высокой блондинке с глубокими карими глазами, что стушевалась и слилась со стеной в попытках дышать через раз. Той, которая оставила столько шрамов, что не сосчитать. Той, что по прежнему вызывает желание быть ближе.
— Я боялась закрыть дверь на ключ, чтобы не шуметь и не разбудить, во-первых. А во-вторых, я не хотела, чтобы человек почувствовал на себе то, что ощущала каждый раз я. Этот страх, безысходность и панику. Я уходила любя до безумия человека и вот куда это меня привело.