Осколки
— Не трогай! За что? Сука ответь мне, за что ты мне так жизнь поломала? За что ты отобрала у меня семью? Тебя покалечила твоя и ты решила отыгрываться на других? У тебя нет родителей, значит ни у кого их быть не должно? Люди учатся жить со своей болью, с башкой переёбаной, представляешь? Нахуя было пиздеть, что любишь, если я расходный материал? Почему я упорно продолжаю закапывать весь тот пиздец и врать себе, что ты изменилась? Я должна ненавидеть тебя, а я не могу! — срываюсь на крик и тараторю всё на одном дыхании, прожигая её взглядом. Кусая сухие губы, я безуспешно пыталась хоть на секунду отвлечься от болезненных импульсов, пронзающих каждую частичку тела.
— Киса, успокойся, — она поднимает руку и я уже привычно шарахаюсь, прикрываю лицо руками, быстро делаю шаг назад будто ошпаренная. Слишком привычный сценарий. Слишком больно. Особенно, когда я осознаю, что такая реакция на любые жесты будет теперь всегда. Такая она я. Всегда готовая защищаться, всегда ждущая подвоха. И это её вина. Я впадаю в ступор, когда вся эта ситуация обрабатывается и наконец принимается мозгом.
— Блять какой же это сюр. Знаешь что? Можешь поменять имя, цвет волос, но ты всегда будешь той, которая умеет причинять людям только боль. Ты не заслуживаешь любви, — я не жду ответа на свои слова, меня больше не интересует её реакция. Кира, не привыкшая отступать и привыкшая к моим срывами, не покидает попыток успокоить меня. Её пальцы смыкаются на моём запястье и это прикосновение обжигает кожу хуже всякого кипятка. Дальнейшие действия абсолютно лишены рациональности, по крайней мере для меня.
Если бы кто-то сказал, что такое когда-нибудь произойдёт, я бы рассмеялась этому человеку в лицо. И всё же я заношу руку и бью с кулака наотмашь где-то в район скулы, а попадаю вообще в губу, заставляя Киру маленько пошатнуться. Она несколько секунд стонет от боли, а у меня от всех звуков вместе взятых закладывает уши. А ещё болит рука. Я растерянно пробегаю взглядом по её лицу, но после слишком равнодушно смотрю на выступившие капли крови на её губах и становится неистово страшно.
— Я сказала не трогать меня, — страшно, с какой лёгкостью и без размышлений я это сделала. Как при этой фразе голос остался ровным, холодным словно сталь. Кира прикладывает к месту удара ладонь и ошарашенно смотрит на меня, совершенно не знающая, как отреагировать на произошедшее.
На её лице застывает гримаса боли и я больше ничего другого не воспринимаю, не замечаю, кроме выступивших от боли и неожиданности слёз и застывшего в глазах немого вопроса «Почему?». Лихорадочно по крупицам пытаюсь собрать случившееся в одну картинку, но всё блекнет на фоне её дрожащих окровавленных губ. Внутри даже не ёкнуло. Всё будто так и надо.
Слышу чей-то голос за спиной, что уже не первый раз зовёт меня по имени и буквально сбегаю оттуда, оставляя Киру совершенно одну. Меня забирает Вилка, сразу же утягивая в объятия, чем спасает мою физиономию от встречи с полом. Она не требует объяснений и только молча помогает мне вернуться в автобус, не отходя в дальнейшем ни на секунду. Голова оказывается на её коленях, Виолетта нежно гладит мои волосы, что-то успокаивающе нашептывает и мозг окончательно отключается.
Истерика в определённый момент поутихла и теперь её место целиком и полностью заполнила едкая пустота. Я ощущала себя абсолютно истощенной и даже не помнила толком, как оказалась в доме в кровати. Только к середине следующего дня память фрагментами частично вернулась и я вспомнила, что именно Виолетта и, кажется, Крис поспособствовали моему возвращению в школу: от банально подняться по ступенькам и заканчивая помощью с переодеванием в пижаму. А ещё вроде кто-то из них принёс таблетки, наверное успокоительные. Штормило меня до сих пор, но именно такие отходосы по утрам случались после приёма седативов на ночь.
Голова безумно раскалывалась и мне было даже страшно вставать и идти смотреться в зеркало. Кое как пересилив себя, всё же добралась до ванной. В отражении я смотрела не на себя, а на ту маленькую девчонку, о чьи чувства просто вытирали ноги и использовали сердце вместе мусорной урны. Опухшее лицо, краснющие глаза с абсолютно тёмным, потухшим взглядом и тотальная пустота внутри. Сил смотреть на это безобразие не было, поэтому поддавшись секундному приступу агрессии, я впечатываю кулак в зеркало и то сыпется на мелкие кусочки.
Ну пошло-поехало. Только ведь реветь перестала. Но нет же. Надо пойти по второму кругу. Уже не так надрывисто с истерикой — молча. С градом катящихся по щекам слёз, раскрасневшимся лицом, чёрными дорожками от остатков вчерашней туши, что уже никто не вытирает руками. Боль в руке не перекрывает то, что творится внутри. Хочется сдохнуть. Мой взгляд падает на крупный осколок и рука невольно тянется к нему. В голове лишь зудящей мыслей засело «полоснуть и станет легче». Благо, меня отвлекает Лиза, которая пришла поинтересоваться, что за шум. Без лишних слов я поворачиваюсь к ней лицом и демонстрирую окровавленную руку. Она подходит медленно, словно к загнанному в угол зверьку, коим я себя и чувствую, и уводит подальше от этого бардака. Я не сопротивляюсь, но безумно больно видеть её взгляд. Лиза поняла, какими были бы следующие действия и этот страх наполняет и меня. Дальше снова повторяется первый день: кровь, мигалки скорой, туман в голове и боль, только в этот раз её обезболом не убрать.
В больнице давит всё: белые стены, белые халаты, снующие всюду врачи и люди. И вот среди всего этого совершенства сижу я, в своей розовой пижамке с алыми пятнами и, кажется, скоро разучусь различать цвета, кроме белого. Сказать, что я была морально раздавлена, ничего не сказать. Не хотелось даже искать стимул, чтобы жить, его нет и, возможно, уже и не будет. Мир в мгновение утратил все краски. Абсолютно все до одной, кроме серой, ну и белой. Изнутри разрывало дикое желание исчезнуть. Каждой клеточкой ненавидела своё жалкое существование. И вдруг я увидела папу и внутри появилось первое за сутки чувство, помимо боли — стыд.
Я обнимала его так крепко, насколько могла, вкладывая последние капли сил. Он был вынужден уехать раньше, потому что мама повредила руку, иронично, и ей нужна была помощь в быту. Я отпускала его со щемящим сердцем и очень долго извинялась за сказанное. Мы просидели где-то час, просто разговаривая обо всём и ни о чём и я дала обещание, что отныне всегда буду делиться каждой мелочью в своей жизни. Начала с рассказа о некоторых деталях из своих феерических отношений. Было трудно вот так вот вываливать на него всю правду, утаивать лишь имя, видеть, как он стискивает кулаки от злости; страшно ожидать реакции на каминг-аут. Но это ведь мой папа, который «примет меня любой и любить не перестанет никогда». Я знаю, что он убьёт любого за мои слёзы и в его объятиях я наконец-то обретаю желанный, хоть и недолгий, покой.
Так как папа уехал, смысла проходить дальнейшие испытания просто не было, поэтому я приняла эстафету от Насти и до конца недели практически не вылезала из кровати. Лишь изредка выползала из своей берлоги поесть и помыться, хоть и не по своей инициативе, и свято твердила всем, что просто ежемесячная подписка на антибеременность обновилась и я страдаю от боли. Хотя в одном из этих пунктов вранья нет.
На выгон мне всё же пришлось придти. Было грустно, что папа не смог взять участие в перевоплощении, но я пообещала себе, что по по возвращении свожу его к лучшему барберу и куплю самый красивый костюм. Все девочки с восторгом наблюдали за изменениями своих родных и мне пришлось нацепить улыбку, дабы не рушить общую картинку. Все выглядели прекрасно, правда и даже на долю секунды мне стало тепло на душе, ведь я знаю, что мой папа выглядел бы лучше всех. Но тяжело пропускать приятные чувства, когда внутри тебя рушится мир и лишь трещины расползаются по душе. Наконец весь показ мод подходит к логическому завершению и начинается наша любимая часть.
Я не слушаю, честно, мысли заняты совершенно другим. Когда ко мне обращаются, Лиза легонько пихает меня в бок и только тогда каким-то образом я отвечаю на вопросы. Насильно заставляю себя смотреть в одну точку, чтобы не дай бог не встретиться с ней взглядом. Кира не сводит с меня глаз и я на физическом уровне ощущаю на себе этот тяжелый взгляд. Когда церемония выгона подошла к концу и учителя уже собирались уходить и отпустить нас, чтобы проводить одноклассниц, я наконец подымаюсь со своего стула. Знаю, что все смотрят, знаю, что смотрит она, но отступать больше некуда. Мной руководит сердце, ведь мозг не справился со своей главной задачей — уберечь.
— Уважаемые преподаватели, я хочу сдать брошь и прямо сейчас покинуть школу пацанок. Я так больше не могу.