Пять строк.

Я пришёл в этот дом, что бы выйти и выключить свет
И, кажется, за эти годы не стал серьёзнее.
Сколько скажи меня не было — тысячу лет,
Сжатых в минуты под этими древними звёздами.¹

Выписка — долгожданная свобода. Отпуск — ожидаемый провал.
Что мне делать во время того, как мои товарищи сражаются там, не жалея собственной крови? В это время я буду здесь, в безопасности.

Тошнит от самой себя.

Мерзкий, кислый ком пробирается через пищевод в ротовую полость. Живот кнутом связывает спазм, в голове все мысли смешались тяжёлым комом вокруг одной. И давят. Давят. Становится жарко.
Притворно кислый и противный вкус застрял в носу. Водопадом изрыгается содержимое моего желудка за два дня. Во рту кисло, в носу противный запах желудочной кислоты, а живот чувствовал себя как никогда свободно.
Это уже третий раз.

Ночь вступает в свои права; моя давняя подруга накрывает город непроницаемым пологом тьмы, что стелется за пределами фонарей. Её непроницаемое тело не пропускает ни единого живого существа.
Этой ночью я коротала часы мрака вместе с мотыльками. Под бездомным лучом фонаря я нашла себе приют. Мы были вместе, но они, в отличии от меня, быстро умирали. Крылатые создания падали на бесчувственный камень мостовой, оглушая своим падением весь мир. Я слышала всё, даже то, чего не услышишь в моей обыденной жизни: шелест крыльев хищной птицы, что подчиняет себе воздух, биение сердца мотылька, что скоро вместе с хлопаньем его крыльев угаснет на холодном камне, слышу, как рекой в пустоте льётся свет, как касается меня, обнажая широкие плечи, закалённые в пылу сражения, слышу, как жадно предаются чревоугодию волны, прильнув своими языками к источённому берегу.
Я слышу всё и ничего.
Мои уши, привыкшие к гулу артиллерийских снарядов и выстрелов, болят. Не привычно мне слышать шум волн и падение мотылька.
Тысячи фонарей стоят на пустой мостовой. Нет жизни на этом Богом забытом клочке земли, вымощенной камнем. Тысячи фонарей, но только под одним сижу я, единственный человек в кромешной тьме.

Не грусти,
Вся печаль и боль тебя оставят.
Лишь смотри —
Крылья ковш медведицы расправит.
Только в ней,

В ней одной живет душа царицы.
Лишь всмотрись —
Этот звездный ковш как слезы птицы.²

Снова задумавшись над звуками, я из воспоминаний слышу этот беспечный голос Ангела, эти глубокие глаза впечатываются мне в мозг второй опухолью. Нет, это не запах воспоминаний. Это действительность.
Поворачиваюсь. Как долго он здесь? Я не видела его, не слышала. Он молчит. И я молчу. Тогда как я узнала о его присутствии?
Ответ пришёл сам собой — запах. На уровне подсознания я знала, что он придёт. На уровне подсознания я ждала его, поэтому не уходила. Я ждала, я надеялась на встречу.

Ночь, что ты делаешь со мной?

Он молчит. И я молчу. Вместе смотрим в густой мрак ночи над жадными до берега волнами. Я слушаю его дыхание. В такт бьётся гордый орган, принадлежащий мне. На лавочке на погружённой в мрак мостовой мы живём с ним в такт ночи.

Память отказывается воспроизводить картинки следующего.
Кто сделал первое движение — неважно. Я не помню таких мимолётных подробностей.

Твёрдые руки коснулись обнажённой спины, лаская мои глубокие изгибы. Холодная кожа коснулась мягкой перины. Водопадом заскользило вниз тяжёлое одеяло. Жадные, но такие нежные губы, слегка шероховатые, касаются вечно выпирающей ключицы. Ласкает её влажный язык. Мне хорошо. Как никогда мне хорошо. Я требую продолжения. Требую, как наш командир — жестами. Ослепшая рука натыкается на большую бляшку пояса. Я давлю на неё. Он чувствует и изгибается в пояснице, не отрываясь губами от тонкой шеи, прикосновений к которой я не позволяла никому.

Танец страсти, когда сливаются два огня. Танец страсти, когда два мотылька сгорают в одном роковом пламени. Танец любви - дар Бога.

Боль иглой пронзает тонкую кожу. Я пытаюсь крикнуть, но горячая рука закрывает алые от непонятного стыда губы. Открываю глаза, собрав в этот мелкий на вес жест последние крупицы рассудка и здравого смысла.
Глаза... Я ничего не вижу кроме этих глаз...

Я люблю эти глаза! Господи, как люблю... Только они. В них я вижу ту страсть,
ту нежность, ту боль и жадность.

Смотри на меня! Смотри!

Словно драгоценные камни, они переливаются где-то в глубине. Не имеющие дно, они манят, затягивают, словно трясина. Я потону в них, но я хочу ещё.
Они приближаются. Он заглядывает в мои. Оцени мои глаза. Оцени! Нависает надо мной, словно скала. Словно скала, грозит обрушиться. Обрушься. Свались на меня всей тяжестью своей души! Я выдержу!
Выдерживали и хуже...
Очертив контур щеки, испаряется теперь самая желанная рука, освобождая из своего плена губы цвета алой вишни.
Дыхание. Такое частое и отрывистое, словно неразборчивый ветер, обжигает мне душу. Рвёт её, словно бумагу. Рви! Терзай! Я хочу ещё!..
Влажно, приятно, но так отстранёно... Мои влажные губы накрывает блаженство. Непоколебимое и настолько желанное, что две прошлые опухоли удалены из раненой головы смелым ножом мастера.
Он целует. Целует! Никто ещё не целовал меня так до него! Так нежно и властно, так любовно и страстно... Я тону в этом поцелуе с ноткой горчинки. Странно.
Снова хочется больше. Снова давлю на несчастный пояс, забираясь кончиками пальцев за него. Он снова выгибается и сквозь такой нежно — горький поцелуй из его носа вырывается на мою кожу суховей.

Я думала, что одна сгораю...

Нечем дышать нам обоим. Он прерывает его, всё ещё нависая над моим измученным в огне телом. Руки Ангела свободно блуждают по обнажённой коже. Они танцуют, словно сплетают заклятия. Мой маг, мой Ангел. Глаза наблюдают за реакцией, делают выводы.
Мимолётная нота боли испаряется в новом блаженстве. На этот раз он не был настолько горек. Он был страстен. Гибкий язык ворвался в мою среду, наводя свои порядки. Он словно твердил органу слов одно: «Никто, кроме меня.» Я запомню эти слова навсегда. Навсегда они рубцом войдут в нежную плоть, ломая кости и вырывая свободу — единственное, чем я жила всю свою мимолётную, словно выстрел пули, жизнь. Пытаюсь ответить, но вся инициатива переходит в его власть.
Властная рука уводит мою от бляшки. Я смотрю ему в лицо. Ангел... Без сомнения... Я вижу, как он светится. Я вижу желание в его глубоких глазах. Увидев это чувство, я понимаю, насколько тварь эта ночь.
Собрав все силы в руки, прильну к широкой груди. Прильну губами к раскалённой пустыне его губ. Слегка шероховатых, но так сильно желанных.
Зазвенело железо и сквозь блаженство я слышу, как переливается в его руках ткань. Я чувствую как сжимают мои бёдра сильные руки, как властно гуляет он по моему животу, оставляя широкие влажные дорожки на всё ещё холодной коже. Как горит каждый его след... Я чувствую всё.

А что чувствуешь ты?

Боль. Снова боль, вырывающая своими острыми когтями слёзы из глаз. Сметающая и мечущаяся. Она рвёт меня. Никто и никогда не рвал меня так, как он.
Он останавливается, набирая побольше воздуха в лёгкие, но ему мешают слёзы, что он пытается замаскировать под очередные поцелуи. От этого на моей шее останется синяк.
Волной он накрывает меня. Мой властелин... Волнами находит всё дальше и дальше. Я чувствую каждое его желание, каждый его поступок, каждую его мысль. Раскалённое желание вырывает последние крупица рассудка.

Ещё. Ещё!

Его тяжкое дыхание осушает мне кожу. В какой-то момент понимаю, насколько это позволяет истерзанный напрочь в клочья мозг, что просто так лежать не могу. Развожу руки. Хватаюсь за его широкие плечи. Я тоже рву. Рву и оставляю следы моего присутствия на его спине. Не сдерживаюсь. Наслаждение вырывает стоны из покусанных ранее губ. Они звучат прямо над его ухом. Я не стесняюсь. Прошу ещё.
— Ещё!..
Он тяжело вздыхает, хмурится. Положив руку мне на живот, придавливает к кровати, отрывая от себя. Мне это не нравится. Я пытаюсь забраться назад. Его губы не позволяют. Вспоминает былую негу грудь под властным мужским ртом.
— Ещё!..
В моих венах снова лава. Далеко лаве адреналина до неё!..
Он на минуту замирает. Из его связок вырывается тихий то ли стон, то ли хмыканье. Чувствую тягу и выгибаюсь навстречу. Выбрасываю своё тело, словно кобра перед прыжком.
— Довольна?
— Мой Ангел...

Мой Ангел.

***

— Рота, подъём!
Одеваюсь в спешке, снова вспоминая ночь несколько месяцев назад. Первую ночь.
Теперь у меня есть ещё две фразы:
«Мой Ангел. Никто, кроме тебя.»

Примечания:¹ "Я расскажу тебе сказку" - гр. Чёрный Кузнец.
² "Каллисто" - гр. Каллисто.