Розовые очки

Рикардо

Искорка. Я думаю о ней круглосуточно, без перерыва, как одержимый. Даже когда сплю — вижу её. Эти сны чертовски яркие, словно она и вправду рядом. И, чёрт возьми, я каждый раз просыпаюсь с болью внизу живота, с пульсирующим стояком, готовым разорвать штаны.

Я помню нашу первую ночь до мельчайших деталей. Каждое касание. Каждый её вдох. Она стонала так, будто я творил с ней магию. А может, так и было. Её тело — послушное, гибкое, горячее, как пламя. Я чувствовал, как она тает в моих руках. И сейчас... да, даже одно воспоминание — и я на грани. Проклятье.

Но не только это. Она меняется. Показывает свой характер. Начинает дерзить, цепляться, дёргать за нервы. И это заводит меня ещё сильнее. Чертовски нравится, как она сопротивляется.

И эти глаза... большие, зелёные, как изумруды. Когда она смотрит — всё, я потерян. Она будто читает меня насквозь. Или гипнотизирует. И, может быть, даже наслаждается тем, как я медленно схожу с ума от неё.

— Рикардо, твою мать, ты меня вообще слушал?! — раздражённый голос Доминика вырывает меня из сладких, тягучих мыслей об Искорке — о её коже под моими ладонями, её взгляде, её голосе...

Медленно поворачиваюсь к нему и, не меняя выражения лица, говорю предельно спокойно:

— Может, тебе валерьянки накапать? Успокоился бы как раз.

Он вспыхивает мгновенно. Лицо перекосило, руки в воздухе, как у безумного дирижёра.

— Рикардо! Я тут, значит, приперся с информацией о родителях твоей ненаглядной, а ты ещё и прикалываешься! — почти орёт, размахивая руками так, что кажется, сейчас что-нибудь заденет.

Шутки в один миг испаряются с моего лица. В теле — щёлк, как тумблер. Всё. Серьёзность включена.

— Говори, — голос стал ниже, с нажимом. — Что там?

— Это пиздец, Рикардо. Просто пиздец, — выдыхает Доминик, и в его голосе нет ни капли привычной иронии. Только тревога. Сильная, вязкая, настоящая.

Он не паникует — он реально встревожен. А значит, дело дерьмовое по-крупному.

— Блядь, Доминик, соберись, — резко бросаю, чувствуя, как по позвоночнику прокатывается холодная волна. — И скажи, что, сука, произошло.

Я тоже начинаю закипать. Это ощущение — как заноза под кожей: зудит, гложет, раздражает до белого каления. Мне это не нравится. Совсем. Ни ситуация, ни то, как он на неё реагирует. Ни то, что я пока не знаю, что именно вышло из-под контроля.

— Леон Ричард Де Росса и Вивьен Маргерит Де Росса. Родители Лианы, — Доминик говорит медленно, будто каждое имя оставляет ожог. — Погибли в автокатастрофе. Всё оформили так, будто Леон не справился с управлением.

Он делает глубокий вдох, прикрывает глаза и замирает, будто собираясь с силами, прежде чем продолжить.

Я провожу рукой по лицу, сжимаю переносицу, пытаясь сохранить самообладание.

— Но это ведь не так, да?

Молчание. Тяжёлое, напряжённое. Доминик открывает глаза и, наконец, выдыхает:

— Рикардо... их машину подорвали. Это не авария. Это был заказ. Убить хотели только Леона. Но с ним в тот день оказалась и его жена.

Я чувствую, как внутри начинает закипать. Словно кто-то зажёг фитиль. Не боли — ярости.

— Почему его хотели убрать? — спрашиваю напряжённо, уже готов к ответу, но всё ещё надеясь, что услышу хоть что-то, что не разнесёт всё к чёрту.

Доминик смотрит прямо на меня. Молчит. И я вижу, как в его взгляде появляется что-то, что мне не нравится. Совсем.

— Он был детективом, — начинает Доминик глухо. — Один из тех редких, кто работал по совести. Трудолюбивый, упёртый. Ни одной взятки. Ни одного грязного компромисса. Принципиальный до безумия.

Я молчу. Просто слушаю. Но внутри уже начинает нарастать неприятный холод.

— Тогда в городе началась череда убийств. Жутких, — продолжает он. — Это были девушки. Подростки. Их находили в канаве — изрезанных, обезображенных. Изнасилованных. Не один раз.

Он выдыхает, опуская взгляд, будто слова режут ему горло.

— Леон взялся за дело. Он хотел найти того, кто это делает. Довести до конца. Привлечь к ответственности. Но когда понял, кого заденет правда... и отказался заминать это, его решили убрать.

Доминик поднимает на меня глаза. Взгляд прямой, тяжёлый. И я понимаю — это ещё не всё.

Я морщусь, скрежещу зубами. Перед глазами — девочки. Юные, беззащитные. И кто-то творил с ними такое. Издевался. Насиловал. Разрывал. В голове шумит от гнева.

Ублюдок. Просто ублюдок.

Я вдыхаю глубже, будто пытаюсь удержать ярость внутри, и глухо, с нажимом произношу:

— Говори, Доминик, — выдыхаю я, глядя на него пристально. — Я же вижу, что есть что-то ещё.

Он молчит. Одна секунда. Другая. Воздух в комнате будто становится плотнее, тягучее, как перед грозой. Его взгляд тяжелеет, и в нём — не просто тревога. Там боль. Сомнение. И ярость, которую он не может выплеснуть.

А потом он говорит. И его слова врезаются в грудь, как финальный выстрел. Точный. Смертельный.

— Это был твой отец, Рикардо, — глухо. — Он насиловал этих девочек. Он резал их. А когда Леон стал слишком близко к правде — он приказал убрать его. И Вивьен тоже погибла... просто потому, что оказалась рядом.

Мир резко сужается. Воздух как будто вязнет в лёгких. Пальцы сводит, челюсть сжимается, и я не чувствую ничего — только гул в ушах.

— Рикардо... — Доминик опускает глаза. — Я... у меня нет слов.

Мне тошно.
Не от еды — от правды. От той, что лезет под кожу, как осколки стекла.

Отец.
Он исчез три года назад. То ли убили, то ли сам испарился, как и подобает крысе, когда тонет корабль.
Я занял его место. Навёл порядок. Установил свои правила. Сделал всё по-своему — по-чистому, насколько это возможно в нашей грязной работе.
Но кем бы он ни был... я всё равно считал его отцом.
По крови. По факту. Хоть и с осадком, но — считал.

А теперь?
После этого?
Да его человеком-то назвать нельзя.

Я не знал.
Честно. Тогда мне было двадцать четыре. Он держал меня в стороне от большинства дел. Не подпускал ни к людям, ни к схемам.
А то, что он делал с девочками...
Я даже близко не догадывался. Ни намёка.
Если бы знал — закопал бы сам. Без колебаний.

А мать...
Я никогда её не видел. Ни разу. По словам того, кто меня вырастил — она ушла, когда мне было всего пару дней. Сбежала. Оставила.
Я тогда верил. А сейчас?
Сейчас я ни в чём не уверен.
Может, он и её убрал. Кто знает, на что он был готов.

У меня сжимается всё внутри.
Желудок скручивает, будто что-то ядовитое уже разъедает изнутри.
Меня сейчас вырвет.
Не от слабости. От отвращения.
К нему.
К себе.
К этому дерьму.

Лиана... моя девочка.
Она лишилась родителей.
Больно думать об этом — о том, как ей было страшно, как ей было одиноко.

Меня давит эта боль, и внутри всё сжимается. Хочется кричать от бессилия.
Но она не должна узнать правду. Ни за что.

Я сделаю всё, чтобы она не узнала.
Чтобы её мир остался светлым, несмотря ни на что.
Пусть лучше я несу эту тьму один — чем она разделит её со мной.

— Рикардо, что будем делать? Нужно рассказать Лиане, — говорит Доминик, пытаясь спокойно меня убедить.

— Нет! — рявкаю я. — Ни слова ей. Ни слова, Доминик. Она не должна узнать.

— Но, Рикардо... это важно...

— Я сказал — нет! — перебиваю резко и твердо. — Ты понимаешь, что это сломает её? Она и так с этим боролась, ходила к психологу. Я не дам этому повториться. Так что держи рот на замке, Доминик. — Мой голос холодный и угрожающий.

Он поджимает губы и тихо кивает.
— Ладно, я тогда пошёл. Если что — звони. И не забудь, пожалуйста, про завтрашний благотворительный аукцион. Мы обязаны там быть.

Я отвечаю ему лёгким кивком:
— Хорошо.

Беру стакан, наполняю его виски до самого края и одним глотком осушаю до дна.

Она не должна узнать. Ни за что не допущу этого. Может, я и выгляжу мудаком, но я просто не хочу, чтобы ей пришлось страдать. А я уверен — она сломается, закроется в себе и тем более не позволит мне приблизиться, когда узнает, что всё это — дело рук моего отца. Чёрт возьми... почему всё должно быть так сложно? Даже теперь, даже здесь он приносит только проблемы.

Сижу в кабинете ещё около получаса, будто пытаясь склеить себя по кускам. Нервно выкурил целую пачку сигарет — одну за другой, без пауз. Пить много не стал — не хочу терять контроль. Хотя, кажется, виски уже не действует: организм привык, как к обычной воде.

Надо идти к ней. К моей Искорке. Я ведь пообещал, что скоро вернусь.

Тяжело выдыхаю, поднимаясь.
Давай, Рикардо, закапывай всё это дерьмо поглубже. Не вспоминай.
Она не должна ничего понять.

Вроде бы я умею скрывать свои чувства — давно научился. Но с ней... всё иначе. С ней это не работает.
И именно это пугает.

Выхожу из кабинета и тихо иду по коридору в сторону нашей комнаты. Открываю дверь и замираю на мгновение.

Лиана спит, свернувшись калачиком под одеялом. Её волосы мягко рассыпались по подушке — такая тёплая, спокойная картина. Хочу сохранить это в памяти. Да что там — хочу такую заставку на телефон.

Стараясь не шуметь, прохожу в комнату и, на ходу прихватив домашние штаны, иду в ванну. Надо привести себя в порядок.

Под струями холодной воды пытаюсь привести мысли в порядок. Лиана... Как же я жалею, что ей пришлось пройти через всё это. Хочу защитить её от любой боли, от всего мира. Обнять так крепко, чтобы она почувствовала, что теперь ей не страшно. Целовать её губы — такие мягкие и сладкие. Вдыхать её запах — корицу, которая теперь стала для меня самым родным ароматом.

Спустя пару минут выхожу из душа, вытираюсь полотенцем и натягиваю штаны. Тихо покидаю ванную и направляюсь к кровати. Искорка лежит всё в той же позе, её лицо искажено болью — брови нахмурены, губы сжаты. Что случилось?

— Искорка... что с тобой, малышка? — мягко произношу, сажусь на край кровати и касаюсь её щеки. Она не спала крепко, лишь дремала. Приоткрывает свои прекрасные глаза и устремляет взгляд на меня.

— Просто... первый день... ну, месячных. Я нашла в ванной прокладки... Спасибо, что обо всём подумал, — она сразу же отводит взгляд, словно стыдясь.

Я нежно беру её за подбородок.

— Лиана, здесь нечего стыдиться — это естественно. И я уж точно не тот, кто будет считать это чем-то постыдным. Сейчас я схожу за обезболивающим и грелкой. Возьму ещё каких-нибудь вкусняшек, и мы включим фильм, хорошо?

Она смотрит на меня с лёгким удивлением, но всё же кивает. Я нежно целую её в лоб — легко и почти невесомо, словно обещая заботу. Потом разворачиваюсь и спускаюсь вниз, к первому этажу.

Захватив всё необходимое — обезболивающее, грелку и пару сладостей — выхожу из кладовки и на ходу бросаю Марте:

— Передай повару, пусть срочно приготовит пиццу. Как можно быстрее.

Она молча кивает, а я уже поднимаюсь по лестнице обратно наверх. Захожу в спальню и сразу направляюсь к Лиане.

— Вот, — тихо говорю, подавая ей таблетку и стакан воды.
Она послушно берет всё из моих рук, проглатывает лекарство и аккуратно устраивается обратно на подушке, укрываясь до подбородка.

Беру грелку и, не теряя ни секунды, осторожно забираюсь под одеяло рядом с ней. Ложусь на бок, притягивая Лиану к себе. Она сразу устраивается, положив голову мне на плечо. Я аккуратно кладу грелку ей на живот и удерживаю её ладонью, стараясь не сдвинуть.

Она закрывает глаза, и я вижу, как черты её лица постепенно расслабляются. Облегчение.

— Я сказал, чтобы приготовили пиццу. Хочешь? — спрашиваю негромко, свободной рукой играя с прядью её волос, лениво наматывая её на палец.

— Да... очень люблю пиццу, — тихо шепчет она, не открывая глаз.

— Хорошо. Давай выберем фильм? — произношу, глядя на неё с лёгкой улыбкой.

Она молча кивает, всё ещё чуть прищурившись от остаточной боли.

На секунду убираю руку с её живота, тянусь к тумбе и беру ноутбук. Кладу его перед нами, устраивая удобно, и возвращаю ладонь на место — к грелке, к ней. Туда, где тепло и где моё место.

— Выбирай, Искорка, — мягко говорю.

Она поворачивает голову ко мне и, будто колеблясь, спрашивает тонким, почти детским голосом, с надеждой в глазах:

— А ты... ты смотришь мультики?

Улыбаюсь. Как же она милая.

Внимание, дамы и господа, вы становитесь свидетелями поистине редкого зрелища.
Босс мафии. Двадцать девять лет. Рост под два метра. И он... собирается смотреть мультфильм. Добровольно.

— Выбирай, что тебе нравится, Искорка, — шепчу ей на ухо, наклоняясь ближе. — Я буду смотреть всё, что захочешь.

Моя рука всё так же неспешно играет с её прядью.

Она открывает Netflix и выбирает мультфильм — «Гадкий я». Тихий смешок срывается с её губ, и я невольно улыбаюсь в ответ.

— Что там, малышка? — спрашиваю, наблюдая за ней.

— Просто... в этом мультике главный герой такой же хмурый, как и ты, — отвечает она, хихикая.

Мне становится легче — её смех — уже хороший знак.

— Да-а? — улыбаюсь и легонько щекочу её шею своим дыханием.

— Рикардо! Перестань, это щекотно! — смеётся она, пытаясь отдёрнуть голову.

Смех — черт, сохраните его в моей памяти навеки. Это настоящая музыка для моих ушей, самый чистый и искренний звук, который я когда-либо слышал.

Улыбаюсь и нежно целую её в макушку.

— Включай свой мультик, — говорю тихо. Она нажимает клавишу и с затаённым восторгом смотрит в экран, словно настоящий ребёнок — счастливый и беззаботный. И я точно не стану разрушать её мир, эту её радость. Моя искорка должна оставаться такой — светлой и жизнерадостной.

Прошло около двадцати минут, когда в комнату вошла Марта с горячей пиццей и стаканами мультифруктового сока. Лиана радостно улыбнулась, взяла кусок и не отрывалась от экрана.

Я смотрю на неё, не в силах отвести глаз. Она чертовски красива — волосы волнами спадают по плечам, рубашка слегка соскользнула, открывая нежную кожу. Я наклоняюсь и нежно целую этот оголённый участок.

Она поворачивается ко мне, и в её глазах сверкает огонёк.

Я обещаю себе сделать всё, чтобы этот огонёк никогда не погас.

Вот и двенадцатая глава — как и обещала.
Для меня она далась немного тяжелее в моральном плане.

Буду очень рада вашим впечатлениям и отзывам — делитесь ими, это очень важно для меня.

Напоминаю также о своём Telegram-канале Sofi_Belotti, где выходят спойлеры перед публикацией глав и где я предупреждаю, если возникают задержки.
Присоединяйтесь, чтобы быть в курсе всех новостей и деталей!

И, пожалуйста, не забывайте ставить звёзды — ваша поддержка вдохновляет меня продолжать работать над историей!

С любовью,
Sofi_Belotti