Глава 14. Любой ценой
Машины Турбо врезались на территорию Разъезда как нож в масло. Он не скрывал своего присутствия. Наоборот, он хотел, чтобы его видели. Чтобы каждый, кто выглядывал из-за занавесок, понимал — Универсам пришёл за своим. И заберёт.
Телефон Турбо завибрировал. Незнакомый номер.
— Говори, — бросил он в трубку, глядя в окно на мрачные дворы.
— Турбо? — это был голос Тэма, но звучал он иначе — напряжённо и злобно. — Решаем всё цивильно? Или как?
— Где она? — вопрос прозвучал как скрежет металла.
— Живётся пока. В «Снежинке». В подсобке. Но если твои ребята начнут шуметь, цивильно не получится.
— Я буду у тебя через три минуты. Один, — Турбо отключился, не дав Тэму ничего ответить. Он повернулся к своим людям. — Ни шага дальше. Блокируйте район. Если через пятнадцать минут я не выйду, действуете по плану «Буря».
Он вышел из машины один. Без оружия, в одной ветровке. Его шаги по щебню отдавались гулким эхом. Он шёл к «Снежинке» прямой дорогой, не скрываясь. Парни с Разъезда, завидев его, расступались. В его походке была такая уверенность, такая готовность на всё, что даже самые отчаянные не решались встретиться с ним взглядом.
Дверь в ресторан была открыта. Внутри, среди опрокинутых столов и напоминаний о прошлой разборке, стояли человек десять. Во главе — Тэм. Он пытался казаться спокойным, но выдавал его нервный тик у глаза.
— Где она? — повторил Турбо, останавливаясь в двух шагах от него.
— Сначала о деле. Документы твои очень интересные. Много чего про твои схемы рассказывают.
— Мин аны сорамым. (Я спрашиваю про неё), — Турбо перешёл на татарский, и от этого его слова прозвучали ещё более угрожающе.
Тэм нервно сглотнул и кивнул в сторону кухни. Турбо, не сводя с него взгляда, двинулся туда. Дверь в подсобку была заперта. Он не стал стучать. Резким ударом плеча он высадил хлипкий замок.
Динара сидела на ящиках в углу, прижав колени к груди. Она была бледная, испуганная, но целая. Увидев его, она широко раскрыла глаза, в которых смешались страх, стыд и надежда.
— Мин монда. (Я здесь), — тихо сказал он, и его голос впервые за весь день потерял стальные нотки.
В этот момент в зале послышались крики, грохот, звуки борьбы. План «Буря» был приведён в действие раньше срока. Кто-то из горячих голов Разъезда не выдержал напряжения.
Турбо резко развернулся. В дверном проёме стоял один из парней Тэма с монтировкой в руках.
— Кончились твои пафосные речи, падла! — заорал он, замахиваясь.
Турбо не стал уворачиваться. Он принял удар на предплечье с оглушительным хрустом, но тут же другой рукой нанёс короткий, сокрушительный удар в горло нападавшему. Тот рухнул без звука.
— Кил! (Пошли!) — крикнул он Дине, хватая её за руку.
Он вытащил её из подсобки. В зале шла драка. Его люди, услышав шум, ворвались внутрь. Турбо, прикрывая Динару собой, короткими и точными движениями прокладывал путь к выходу. Он не дрался, он калечил. Каждый его удар был призван не отбить, а уничтожить угрозу. Он был как разъярённый зверь, защищающий своего детёныша.
Они вырвались на улицу. Одна из машин Турбо была уже у входа, дверь открыта. Он буквально втолкнул Динару внутрь и прыгнул за ней.
— Газ! — скомандовал он водителю.
Машина рванула с места. Только когда они отъехали на безопасное расстояние, Турбо позволил себе выдохнуть. Он сидел, тяжело дыша, прижимая здоровой рукой свою повреждённую. Лицо его было искажено болью, но глаза по-прежнему горели.
— Син яхшымы? (Ты в порядке?) — спросил он, поворачиваясь к Дине.
Она молча кивнула, не в силах говорить. Она смотрела на его неестественно выгнутую руку, на кровь на его костяшках.
— Мин... гафу ит... (Я... прости...) — прошептала она.
— Син ни булса да яшәрмен. (Ты будешь жива, несмотря ни на что), — перебил он её. Его взгляд был тяжёлым, но в нём не было упрёка. Была только усталая решимость. — Мин сине саклармын. Һәрвакыт. (Я буду защищать тебя. Всегда.)
Он откинулся на сиденье, закрыл глаза. Цена была высока. Сломанная рука, новая война с Разъездом, раскрытые схемы. Но он спас её. Уберёг. И в этот момент он понял, что готов платить такую цену снова и снова. Потому что её жизнь, её безопасность стали для него не просто долгом или «каноном». Они стали чем-то большим. Чем-то, ради чего он был готов сжечь дотла не только чужую, но и свою собственную, с таким трудом выстроенную, жизнь.