Глава 16. Раны и утешение
После визита Зималетдинова в квартире воцарилась непривычно тёплая атмосфера. Разговор с другом, пусть и на короткое время, вернул Турбо к жизни. Он стал меньше смотреть в стену и больше — на Дину. А она, почувствовав эту перемену, постепенно перестала ходить на цыпочках.
Вечером она перематывала ему бинты на руке. Гипс сняли, но рука ещё болела, и её нужно было фиксировать.
— Син авыртыйсызмы? (Тебе больно?) — тихо спросила она, завязывая узел.
— Юк. Яхшы. (Нет. Хорошо), — ответил он, наблюдая за её пальцами.
Она убрала аптечку и села в кресло напротив, не решаясь нарушить возникшую между ними тишину. За окном садилось солнце, окрашивая серые панельные дома в багрянец.
— Зима әйткәнчә... (Как Зима говорил...) — начала она, не глядя на него. — Сез бик яшьүсмер чактагыч бергә булгансыз. (Вы были вместе с самого детства.)
Турбо медленно кивнул, его взгляд ушёл куда-то вдаль, в прошлое.
— Әйе. Ул вакытта башка кем булмады. (Да. Тогда больше никого не было.) — он помолчал. — Минем әтием эшләргә китте. Кайтмады. Әнием эшләп йөрде... Ул чор авыр иде. (Мой отец уехал на заработки. Не вернулся. Мать работала без отдыха... То время было трудным.)
Динара слушала, затаив дыхание. Он сам рассказывал ей о себе. Впервые.
— Минем дә... (У меня тоже...) — её голос дрогнул. — Әтием тракторда үлде. Әнием безне өч баланы үстерде. Шуңа күрә мин... "Снежинка"да эшләдем. (Мой отец погиб на тракторе. Мать одна подняла нас, троих детей. Поэтому я... работала в «Снежинке».)
Он посмотрел на неё. По-настоящему посмотрел. Не как на проблему или объект для защиты, а как на человека. Они были родом из одной реальности — из мира, где выживали, а не жили. Где потери были обычным делом, а детство заканчивалось рано.
— Син нинди кыз булган? (Какой ты была девочкой?) — неожиданно спросил он.
Динара улыбнулась, глядя на свои руки.
— Тыныч. Китапларны яраттым. Әнием әйтте: уку яхшы, уку котыра. Ләкин тормыш башка булды... (Тихой. Любила книги. Мама говорила: учёба — это хорошо, учёба спасёт. Но жизнь оказалась другой...)
— Мин... — он сделал паузу, подбирая слова. — Мин ерак түгел. Бер авылда, җәй көннәрендә... Бер кызны коткарган идем. Ул бик ошатлы күзле иде. (Я... не очень далеко. В одной деревне, летом... Я спас одну девочку. У неё были очень красивые глаза.)
Сердце Дины замерло. Она подняла на него взгляд. Он смотрел на неё пристально, будто проверяя реакцию.
— Ул кыз... (Та девочка...)
— Ул мин идем, — прошептала она. Слёзы выступили на её глазах. Всё сошлось. Та самая защита, тот шёпот на татарском, эта необъяснимая связь. — Сез минем өчен бер дә урман егетләрен куып җибәрдегез. (Вы тогда прогнал для меня тех лесных мальчишек.)
В его глазах вспыхнуло что-то тёплое и глубокое. Стена, которую он годами выстраивал, в этот миг дала трещину.
— Мин онытмадым сине. (Я не забыл тебя.)
Он протянул к ней свою здоровую руку. Не как приказ, а как приглашение. Динара, не раздумывая, встала и подошла. Он осторожно обнял её, притянул к себе. Она почувствовала тепло его тела, запах мыла и лекарств, услышала ровный стук его сердца.
Она не сопротивлялась. Впервые за долгие месяцы страха и неопределенности она чувствовала себя не в ловушке, а в безопасности. Настоящей, не показной. Это был не захват, а возвращение. Возвращение к тому мальчику и той девочке из далёкого лета.
Они сидели так молча, пока за окном не стемнело окончательно. Никаких слов больше не было нужно. Прошлое нашло их, чтобы дать шанс на будущее. А в тишине комнаты их объятия говорили громче любых клятв.